В сердце врага

      У меня дрожали руки, когда я сидел напротив коменданта. Его холодные глаза впились в меня, выискивая хоть малейший повод для обвинений. Рядом с ним стоял Гессе, его лицо, как обычно, представляло собой бесстрастную маску.       – Итак, четыре тысячи пятьдесят шестой… Либерт, - протянул комендант, - ты без позволения лечил в лазарете заключенного еврея.       У меня пересохло во рту. Симон. Они узнали об этом, и не могут оставить это в покое. Я заикался, пытаясь подобрать нужные слова.       – Я-я хотел помочь. Как мой отец, врач…       – Ты не врач. – Комендант ударил тяжелым кулаком по столу, заставив меня вздрогнуть всем телом. – А твой отец помогал преступникам! Ты тоже, верно? Лечил или рисовал для них планы и что-то еще?       – Нет! Преступникам… я не помогал… нет… я ничего не рисовал…       – А это? – вмешался Гессе и вдруг бросил на стол несколько огрызков бумаги. – Нашли под твоей подушкой в бараке.       Я узнал свои рисунки, сделанные найденным огрызком карандаша. Да, до карцера иногда получалось рисовать, когда никто не видел. Эти рисунки были личными — единственный способ уйти в себя, справиться с этим кошмаром, хоть они и изображали то, что меня окружало.       – Это просто наброски… – пробормотал я, не зная, как должен подыгрывать Гессе.       Через тяжелый деревянный стол в меня впились глаза-бусинки коменданта.       – Что же мы имеем здесь? – Его голос прогремел, отдаваясь в ушах. Мясистой рукой он схватил листки. – Для кого это? Ты пытался связаться с кем-то?       Я отчаянно замотал головой.       – Нет, я просто рисовал.       – Столь детально? Рисунки хороши для «простых». Уж я-то разбираюсь. – Самодовольно произнес комендант.       – Рисунки правда хороши, вон, даже Бауэр узнаваем. – С задумчивым видом добавил Гессе.       – Да, и то верно. Это же тот самый день, когда бедолага споткнулся о груду кирпичей и рухнул в траншею. А потом тех тупых жидов, кто ее рыл, там и расстрелял. – Найдя это крайне забавным, комендант низко рассмеялся. – Да, мальчик? – его взгляд вдруг упёрся в меня, и я смог только выдавить:       – Да…       Гессе наклонился к сидящему тучной горой коменданту и тихо произнес:       – Герр Витцель. Взгляд художника мог бы быть полезен при документировании происходящего здесь. Для истории Рейха. Как и вы, в Берлине ценят искусство.       – Вы так считаете? – Толстые пальцы Витцеля перебирали рисунки. – Действительно неплохо. – Его губы скривились в усмешке, а на лице появилось выражение знатока. – У меня появилась одна идея. Скоро моя двадцатая годовщина с Гретой. А у нас всё еще нет семейного портрета. Если исправишь это, мальчик, будешь у нас тут рисовать. – Он хохотнул, положив свою тяжелую ладонь на круглый живот. – А вы, Гессе, проконтролируете, чтоб не помер и не потерялся. Возьмете его себе, пусть работает у вас, чтобы и шанса не было помогать другим жидам. Завтра приеду к вам с семьей, посмотрим, что ты можешь, как тебя там… Либерт. Но если нам не понравится то, что мы увидим… – Его глаза стали жестче. – Вернешься к Шнайдеру.       Я подавил нервную испуганную дрожь, ладони стали скользкими и холодными. Один неверный штрих карандаша, и меня снова отправят на растерзание этому жуткому человеку. Но отказать коменданту было нельзя.       Завтра мне придется нарисовать семью монстра и молиться, чтобы их это порадовало.

***

      Гессе привез меня в свою квартиру недалеко от лагеря. Вокруг стоял темный тихий вечер. Мое тело плохо слушалось, и он почти всё расстояние от служебной машины до дома придерживал меня. Переступив порог, я замер в нерешительности. Строго, но, в какой-то степени роскошно, а тут я, бледный, весь в синяках, следах от экспериментов Шнайдера, в потрепанной лагерной рубашке.       Гессе привел меня в спальню, по всей видимости, единственную. Усадил на кровать, накинув плед на плечи, и ушел, а вскоре вернулся с чашкой, поднося ее к моим губам.       – Пей.       Я отхлебнул теплый бульон, мой пустой желудок с непривычки сжался. Когда я закончил, Гессе протянул кусок хлеба. Я жадно проглотил и его. Затем какие-то таблетки, видимо, обезболивающее.       – Отдохни сейчас. – Тон Гессе не терпел возражений. – Тебе понадобятся силы на завтра.       Усталость затопила все мое тело. Разум был затуманен, словно набит ватой. Я просто склонился на бок и завалился на подушку. После жесткой койки в бараке и той, что в отделении Шнайдера с кожаными ремнями, это казалось почти неправильным. Матрас ощущался таким невероятно мягким, что мои глаза закрылись на счет «один».

***

      Утро наступило слишком рано, солнечный свет просачивался сквозь шторы, скользил по моему лицу. Пробуждение приходило медленно, ведь опыты Шнайдера измотали мое тело настолько, что сон не мог восстановить силы.       Моим измученным инъекциям глазам было больно и трудно смотреть по сторонам, но постепенно цвета и формы сливались в очертания комнаты. Квартира Гессе. Его самого я увидел не сразу. Он сидел на кушетке напротив меня и спал, прислонившись виском к стене. В безупречной форме, в туго зашнурованных ботинках. Похоже, он вообще не планировал отдыхать.       Я тихо выскользнул из кровати, чувствуя холодный пол под босыми ногами. Тихо подошел к нему ближе, сам не знаю, зачем. Он был как будто пламенем, а я мотыльком – секунда и сожжет.       Было что-то в том, как он спал – настороженный даже во сне – что заставило меня просто стоять и смотреть на него.       Во сне его лицо выглядело мягче: не столько главный надзиратель, сколько… просто он. Веки безмятежно скрывали серые глаза, длинные ресницы отбрасывали слабую тень на высокие скулы. Но даже сейчас его поза оставалась идеальной, прямой, как будто он готов к действию в любой момент. Я стоял слишком близко. Слишком долго.       И вдруг он пошевелился. Глаза открылись и встретились с моими. Я тут же отступил назад, жар залил мои щеки.       – Извините, — пробормотал я. – Я просто…       – Дитер? – Его хриплый сдержанный голос впервые произнес мое имя, и оно отдалось непонятной дрожью по всему телу. Так странно. Неправильно? Не знаю.  – Как ты себя чувствуешь?       На его обычно бесстрастном лице отразилось беспокойство.       – Хорошо. – Ложь прозвучала быстро, но дрожь в голосе выдала меня.       Я обхватил свои локти ладонями, пытаясь не выдавать дрожи и заодно не привлекать слишком много его внимания.       Он сел прямее, изучая меня взглядом.       – Выглядишь ты совсем не хорошо.       – Просто усталость…       Если так можно назвать мое состояние после всего, что доктор Шнайдер творил со мной. Но я бы не стал об этом говорить.       – Иди сюда, — тихо сказал он, положив ладонь на кушетке рядом с собой.       Я медленно, но повиновался. Его близость смущала, но не была неуютной. Я не мог понять, что чувствую, и просто сел рядом.       Гессе какое-то время больше ничего не говорил, просто позволил тишине наполнять комнату. Но эта тишина казалась спокойной.  

***

      Звонок в дверь прозвучал резко, нарушив хрупкое спокойствие. Гессе быстро встал, его солдатская маска скользнула обратно на место.       – Одевайся и выходи следом за мной, — приказал он, хотя его взгляд смягчил команду.       Я кивнул, проводив его взглядом и наспех надевая выданную мне рубашку и штаны размером явно больше моего.       Семья Витцель заполнила собой прихожую, держась не как гости, а как хозяева. Фрау Витцель, с поджатыми губами вскинула острый подбородок при виде меня и похожие на нее две дочери повторили за ней. А еще был сын, моего возраста, даже роста того же, но мы с ним находились в разных мирах. Он с насмешкой остановился передо мной.       – Это и есть тот самый жиденыш? Посмотри на себя, притворяешься одним из нас. – Он, не стесняясь никого, пнул меня ногой по лодыжке. – Почему бы тебе не начистить мне сапоги? Как раз для тебя задача, не так ли?       Я стиснул зубы, выдерживая его взгляд. Будь обстоятельства другими, я бы не доставил ему такого удовольствия. Но сейчас мне оставалось только взять в руки щетку и опуститься на пол, пока все смотрели.       – Старайся лучше, убогий. Чисти обувь своих господ тщательно!       – Мартин, – вдруг Гессе тяжело положил ладонь на плечо мальчишки. – Твой отец хочет получить портрет. Именно поэтому вы здесь, не так ли? А мы сейчас тратим наше общее время на пустые развлечения.       Мартин скривил губы, а затем жестко и холодно хохотнул.       – Портрет! Думаете, унтерменш справится? Пф! – он стряхнул хватку Гессе, но отступил назад, бормоча себе под нос что-то, чего я не смог уловить.       – Либерт, — позвал Гессе, и я поднялся на ноги. – Приступай.

***

      Я пытался унять дрожь в руках, когда смотрел на Витцелей. Грифельный карандаш сейчас неуклюже лежал между моими пальцами. Я на секунду зажмурился, надеясь, что зрение обретет четкость. Напрасно. Их лица, стоило мне перестать напрягать зрение, утрачивали ясные очертания. Но у меня не было выбора. Я должен нарисовать этот портрет, как приказал комендант.       Карандаш коснулся бумаги, оставляя слабые линии наброска, пытаясь углубиться в детали. Гордая поза матери, самодовольный взгляд отца. Дочери стояли хорошенькие, как дорогие куклы.       А сын – его глаза впились в меня, горящие презрением.       – Ты действительно думаешь, что достоин рисовать немцев? – он скривил губы. — Или твоя дрянная работа оскорбит нас так же, как твое существование?       Я напрягся, но продолжал рисовать, на моем лбу выступил пот. Но я старался не останавливаться, даже когда всё плыло перед глазами. Понемногу их образы возникали под моей дрожащей рукой. Мартин продолжал шквал оскорблений, обзывая меня на все лады, издеваясь над всем во мне, что только приходило ему в голове.       Гессе стоял неподвижно, стиснув челюсти. Что он мог сказать сыну коменданта? Мартин ведь больше не трогал меня физически. А сам Витцель не собирался одергивать его из-за такой мелочи.       Наконец карандаш остановился. В глазах у меня помутилось от страха, что сейчас комендант под издевки своего сына прикажет отправить меня обратно, на стол доктора Шнайдера. Мне едва хватало воздуха и собственного голоса, чтобы произнести:       – Портрет готов.