В сердце врага

      Руки у меня заледенели, во рту пересохло. Я наблюдал, как комендант Витцель пристально смотрит на портрет. Его глаза скользили каждому участку листа, по каждому штриху, который я старательно наносил. Большие руки по-хозяйски сжимали бумагу.       – Так-так… – пробормотал он себе под нос.       Его жена стояла рядом с ним, ее взгляд так же пристально скользил по рисунку. Дочери последовали ее примеру. Мартин, однако, смотрел больше на меня. На его губах появилась ухмылка, взгляд неприятно колол мою кожу. А глаза, эти светло-зеленые щелочки, впились в меня с предвкушением и чувством собственного превосходства.       – Есть что сказать, унтерменш? – Голос Мартина прорезал тяжелый воздух, резкий, как колючая проволока.       – Нет. – Мой ответ прозвучал шепотом.       Неверное движение, неверное слово, и я снова могу оказаться в руках Шнайдера. Этот человек, это место... Я едва сдерживал дрожь при слишком свежих воспоминаниях.       – Отец, посмотри на лицо Марты, а тут… — начал Мартин, но комендант поднял руку.       – Тихо.       В комнате воцарилась тишина, лишающая права дышать, давящая на грудь. Я чувствовал удары своего сердца, и все происходящее здесь казалось замедленным, как бомба, которая вот-вот рванет, и от меня ничего не останется.       Витцель повернулся, его округлый живот колыхнулся при движении. А улыбка, простая и добродушная, казалась неуместной в сером мире лагеря Небельзе.       – Хорошо, — сказал наконец Витцель. – Мне нравится.       На меня должно было нахлынуть облегчение, но все, что я чувствовал, это опустошенность, как будто меня разбили о пол, как стеклянную фигурку.       – Позже я хочу, чтобы ты нарисовал еще кое-что, — произнес он, коротко кивнув в мою сторону.       – Конечно, герр комендант, — выдавил я, пряча оцепенение за вежливостью.       Семья Витцель ушла, буднично переговариваясь между собой и с Гессе. Их шаги эхом разнеслись по коридору. Мартин бросил на меня последний насмешливый взгляд через плечо. Я отвернулся, чувствуя, как страх медленно покидает мое сознание, оставляя вместо себя просто пустоту.       Прислонившись к стене, я не находил в себе больше сил стоять, цепляться за сознание. Передо мной промелькнули лица моего отца, матери, Симона… я больше никогда не увижу никого из них, и не знаю, за что мне держаться.

***

      Должно быть, я задремал, стоило мне коснуться головой кушетки. Голоса и шаги звучали далекими колыбельными, пока вечерний свет, тусклый и оранжевый, дразнил мои веки и щеку. Глаза болели, сохли и напрягались от недостатка отдыха и предельной сосредоточенности при рисовании.       – Дитер. – Раздавшийся голос донесся твердо и знакомо. Гессе.       Конечно, я же в его квартире. Он стоял надо мной с маленьким пузырьком в ​​руке, его лицо как всегда не выражало ничего, и я поежился, отползая.       – Лечебные капли. Для глаз.       Его тон не терпел споров, и я замер, боясь дышать, хотя его пальцы коснулись моего лица мягко.       – Подождите… нет… — слова заглохли, когда он наклонился ближе. Его прикосновение, призванное облегчить боль в моих саднящих глазах, вызвало другие воспоминания — холодные руки Шнайдера, его жестокие эксперименты. Паника нахлынула, внезапная и поглощающая, и я отпрянул, отворачиваясь в стенку.       – Прекрати, — сказал Гессе, жестко, как будто отдавал команду. – Ты нуждаешься в этом.       – Не могу, не надо…  — выдохнул я, не поворачивая головы.       Но его руки схватили меня за плечи, без усилий прижав к кушетке.       – Не сопротивляйся, — скомандовал он, нависнув надо мной. Даже тогда его голос оставался четким, требовательным. Я ненавидел его за это, ненавидел его за форму, которую он носил, за лагерь, который нас окружал.       – Пожалуйста… пожалуйста, нет…! — мольбы безотчетно, сами срывались с моих губ.       – Посмотри на меня, Дитер.       Это звучала не просьба; это звучал приказ, не терпящий неподчинения. Мой взгляд неохотно встретился со взглядом Гессе, с его цепкими серыми глазами. Но в них отражался не тот лед, который я видел раньше; в них сквозило что-то еще, что-то затаённое.       – Это облегчит боль, — сказал он, и в его интонациях тихо прозвучала… искренность? Не знаю…       – Хорошо, — прошептал я, дыхание сбилось. Я замер, а сердце бешено колотилось о ребра. Его пальцы, на удивление прохладные, открыли мой глаз, и я почувствовал, как упала капля — холодный маленький шок, за которым последовало ощущение жжения. Я вздрогнул, сдерживая вскрик.       – Потерпи немного, — сказал он, отпуская меня так же быстро, как и удерживал. Однако его пальцы всего на мгновение задержались на моем подбородке. – Прости, — сказал он, отводя взгляд.       Показалось, что это короткое слово стоило ему… многих сил?       – И вы меня… простите. —  Эхом повторил я, сморгнув слезы, вызванные не только уколом лекарства.       Вдруг его пальцы мягко и почти невесомо прошлись по моему лицу, у самых глаз, стирая слезы и оставляя за собой теплую линию. Его прикосновения казались осторожными, почти... добрыми? Нет, это не может быть правильно. Такие люди, как Гессе, не могут касаться нежно таких, как я.       – Ты не должен винить себя за страх после того, что было, — сказал он.       И был прав: эксперименты Шнайдера преследовали меня каждую минуту, стоило мне закрыть глаза, стоило почувствовать запах лекарств. Даже сейчас, рядом с Гессе — человеком, чьи руки могли одновременно успокаивать и принуждать к повиновению. И, тем не менее, я ощущал стыд и отвращение. К себе – в первую очередь. К тому, что позволяю всему этому происходить.       – Дитер, ты весь дрожишь. – Мой взгляд метнулся к нему, и я отрицательно мотнул головой.       – Я в порядке. – Не хотелось обманывать его, это было просто непонятное смятение от его близости.       – Тише. – Его рука потянулась, касаясь моего лба, щеки, губ. Его прикосновение отозвалось легко, почти незаметно, но по коже прошла волна мурашек. Я неосознанно, всего на пару дюймов, подался ближе, невольно почти касаясь губами бьющегося пульса на его запястье.       В этот момент рука Гессе отдернулась, словно обожженная.       – Ложись спать, Дитер. Это приказ. – В его голосе прозвучала резкость. Он резко встал, развернуться на каблуках ботинок и оставил меня наедине с собой и хаотичными эмоциями.       Я судорожно выдохнул, поежившись. Он презирает меня. Конечно, презирает! Не может не презирать, не испытывать отвращения! Стало холодно, и я, зарывшись носом в подушку, попытался уснуть как можно скорее. Но передо мной стояли его серые холодные глаза.       – Спокойной ночи, герр Гессе…  – прошептал я в пустоту, и, кажется, все же уснул.

***

      Я проснулся от суеты в комнате, тихого бормотания, и, разлепив глаза, увидел, вероятно, прислугу, которая переставляла предметы с неловким шумом. Гессе поблизости не обнаружилось, и просторная квартира казалась этим утром пустынно-большой. Мое сердце странно забилось при этой мысли.       – Простите, вы…? – тихо позвал я, мой голос дрогнул в промозглом утреннем воздухе.       – Роза, – женщина повернулась, ее глаза смотрели мягко, когда встретились с моими. – Доброе утро, Дитер. Ты проснулся... Герр Гессе распорядился дать тебе завтрак и лекарства.       Она подошла ко мне, посуда звякала на подносе, который она несла.       – А где он сам? — спросил я, поднимаясь, несмотря на протесты все еще воспаленных мышц.       – На службе, в лагере. – Она поставила поднос, ее осторожные руки дрогнули при этом движении. – Ешь, пока не остыло.       – Спасибо, — пробормотал я, но мои мысли отчего-то вращались вокруг Гессе.       – Дитер, — Роза вернула меня в реальность, понизив голос до шепота, — не позволяй ему обмануть тебя. Он изверг не лучше того же доктора Шнайдера…       Я нахмурился, ковыряя хлеб, который вдруг показался мне безвкусным.       – Что вы имеете в виду?       – Этот человек… – Ее взгляд метнулся к двери, затем снова ко мне. – Он жесток, невообразимо жесток... на прошлой неделе он приказал расстрелять целый фургон пленных по прибытию... три дня назад распорядился увести всех беременных женщин…  неизвестно, куда, но больше их никто не видел. Он один из самых ужасных нацистов, недаром он дослужился до главного надзирателя в всего лишь двадцать два года…       Ее слова что-то пробудили во мне — гнев, растерянность, страх. Я знал, что Гессе может быть жестоким; я это видел, испытывал на собственной шкуре. Но этой ночью его прикосновения...       – В лагере его все боятся, — продолжала Роза, не обращая внимания на мое внутреннее смятение. – Он ведь отправил на смерть твоего друга, Симона…       – Откуда вы знаете?..       Имя Симона ударило по ребрам. Гессе говорил о его смерти с таким холодным безразличием. Но он же вырвал меня из рук Шнайдера, не так ли? И все последующие дни руки были нежными, как будто оберегающими…       – Спасибо, Роза, — сказал я, стараясь просто не думать, хотя мысли нахлынули, мерзкие и расползающиеся в моем сознании. – Я буду осторожен.       – Ох, бедный мальчик. – Она коротко погладила меня по волосам, прежде чем уйти, шурша старомодной юбкой. И я остался наедине с ее словами в голове.       Жестокость Гессе известна, и это однозначный факт, иначе он не занимал бы такую должность. Но нежность, его мимолетное тепло — что это было, зачем? Мне бы хотелось просто ненавидеть его, но всё так сложно, что давит своей неопределенностью.

***

      Гессе вернулся лишь поздно вечером, уже после того, как солнце скрылось за скелетами деревьев и грубыми постройками концлагеря. Я поднял голову от карандашного наброска на добытом листке бумаги, когда Гессе вошел в тускло освещенный коридор.       Сам не знаю, зачем, я вышел навстречу.       – Герр Гессе? – прозвучало, должно быть, слишком навязчиво, и я закусил щеку, не издавая больше ни звука.       Но Гессе не посмотрел в мою сторону. Он отточенными шагами прошел в кабинет. Дверь за ним захлопнулась — коротко и решительно.       Я еще некоторое время стоял в коридоре, глядя на эту дверь. Как будто она могла дать мне какие-то ответы.       Но это не так – это просто глухая дверь. 

***

      Дни сливались воедино, отмеченные лишь тихой заботой Розы и случайным звоном вилки Гессе о его тарелку, когда я подавал ему еду. Его глаза никогда не встречались с моими, его голос едва касался моих ушей — короткое «Подай» или «Поставь» — это все, что я от него слышал.       – Твое лекарство, — говорила Роза, ставя передо мной капли мне в глаза. Гессе больше не пытался сделать это снова.       Затем я помогал ей по дому, механически выполняя ее поручения – отнести тарелки, выбить ковер или сложить белье, которое складывалось заметно лучше, чем мои мысли.

***

      – Дитер, — однажды утром голос Гессе разбудил меня, резкий, холодный. Мое имя он произнес впервые за все прошедшие дни. — Тебя хочет видеть комендант. Мы едем в лагерь.       – Да… — Мой голос затих. Зачем он хочет меня видеть? Хочет, чтобы я что–то нарисовал? Но я не спрашивал.       Бесстрастное выражение лица Гессе подсказывало мне, что ответов не будет. А страх при упоминании Небельзе неумолимо подкрался ко мне.       Надевая кинутую на кровать одежду, я украдкой взглянул на Гессе. Не было и намека на человека, который прикоснулся ко мне с такой неожиданной нежностью. Только герр главный надзиратель, даже в своей квартире стоящий с идеальной военной выправкой.

***

      Поездка в Небельзе прошла в мучительной тишине. Профиль Гессе походил на точеный камень, его глаза устремлены на дорогу впереди. Я сидел рядом с ним, стараясь стать как можно меньше привлекать внимание и глядя в окно на размытую картину унылой немецкой деревни.       Когда мы приблизились к лагерю, у меня в животе затянулся знакомый узел страха. Впереди вырисовывались внушительные ворота, зияющая пасть готовилась проглотить нас целиком. У меня перехватило дыхание, тихий вздох затерялся среди гула двигателя, когда машина стала замедляться.       И тут, за колючей проволокой, мое внимание привлекло какое-то движение. Девушка, чьи нарочито-светлые волосы резко выделялись на фоне серой униформы заключенной, подбежала к забору. Клара. Моя старшая сестра.       – Остановите тут! – Слова вырвались из меня прежде, чем я успел подумать, прежде чем неловкость и страх в присутствии главного надзирателя смогли заткнуть мне рот.       Гессе не пошевелился и даже не вздрогнул. Он просто ехал дальше, ровно, как всегда.       – Пожалуйста, — попросил я, пытаясь поймать его взгляд.       Его серые глаза на долю секунды встретились с моими, холодные и непреклонные.       – Дитер! – услышал я за стеклом голос сестры, хриплый и отчаянный.       Наконец Гессе остановил машину на небольшом расстоянии от того места, где она стояла. Я распахнул дверь и вылез наружу, бросившись к ней.       – Клара… – Ее имя шепотом звучало у меня на губах, когда я оказался вплотную к забору. – Как… ты тут?..       Она плакала, протягивая руки сквозь шипастый металл.       – Ганс, — всхлипнула она. – Он узнал… он сдал меня, потому что я… я наполовину еврейка… Дитер… ты… ты вон, там, не здесь… как тебе удалось? Пожалуйста, помоги…!       Моё сердце болезненно колотилось. Клара всегда казалась такой гордой и немного надменной, красивой и уверенной. Теперь она не сдерживала слез, умоляя меня о помощи. Мне хотелось дотянуться до нее через провод и сказать ей, что все будет хорошо.       – Клара, я… ​​— Мой голос сорвался. Что сказать? Что сделать?       – Твоя сестра, — голос Гессе, резкий и бесстрастный, прорезал холодный воздух рядом со мной, — предала вашего отца. Это она донесла на него в Хагенбахе.       Я повернулся лицом к Гессе, мысли разметались, не желая собираться во что-то целое, принимать суть его слов. Предательство. Отец. Это не могло быть правдой. Не Клара. Не моя родная сестра!       – Это правда? — спросил я, мой взгляд метался между Гессе и Кларой. – Клара… как же… неужели? Скажи мне, что это не так…       Ее глаза оторвались от моих, и в них я прочитал… ответ. Гессе не врал. Мир перевернулся, поверг мои мысли в хаос. Сострадание боролось с ужасом, любовь с острым чувством предательства.       – Дитер, пожалуйста, пойми… я не со зла… я не думала… я… просто испугалась, что из-за отца моя свадьба, Ганс… — голос Клары был едва слышен. – Мне так жаль…       – Жаль? – Слово имело горький привкус. Я отступил назад, почувствовав внезапную тошноту.       – Хватит, — скомандовал Гессе, жестом приглашая меня вернуться к машине. – Комендант Витцель ждет.       Я еще раз посмотрел на заплаканную дрожащую Клару, затем на Гессе, выражение лица которого ничего не выражало. И в этот момент я понял цену выживания в этом извращенном мире. Ценой была душа, но и ее продажа дьяволу ничего не гарантировала.       – Пойдем, Дитер, — снова сказал Гессе, и на этот раз я последовал за ним без протеста, несмотря на отчаянные крики Клары за спиной. Оборачиваться мне не хотелось.