В сердце врага

      Я проснулся от стука ботинок в прихожей, от хлопка входной двери. Оторвав голову от подушки, я увидел утреннюю дымку за окном, серую и тягучую. Гессе уходил в нее, темной фигурой садясь в служебную машину, чтобы отправиться в лагерь.       Через это же окно я смутно услышал, как шепчутся незнакомые мне женщины во дворе: в Небельзе прибывают новые грузовики с заключенными, значит, Гессе едет наводить порядок, чистку… избавляться от тех, кто больше не нужен. Меня проняла дрожь при осознании о том, что это значит. Что это — множество новых страданий и оборванных жизней.       День тянулся, бесконечный и пустой. Я не мог рисовать, от одной этой мысли к горлу подступала тошнота. Но лежать в постели и впадать в отчаянье, жалея себя, — еще хуже. Потому я встал, хоть тело и слушалось плохо, и решил отправиться помочь Розе. Хоть какое-то подобие цели.       Она оказалась на кухне, ее руки суетливо, как испуганные птицы, порхали над кастрюлями и сковородками. Там же стоял мужчина в униформе, со зловеще поблескивающим на солнце значком надзора. Значит, этот человек осуществлял надсмотр, когда Гессе отсутствовал.       — Чай, Роза. Живее! — рявкнул он, не обращая внимание, что она, как минимум вдвое старше него. Его голос эхом отдавался от стен, резкий и требовательный.       — Сейчас, герр Вебер, одну минуту… — голос Розы дрогнул. Она уронила ложку, и та громко стукнулась о кафельный пол.       — Намеренно портишь имущество Рейха? — его губа презрительно и одновременно насмешливо дернулась.       — Конечно нет, герр Вебер. Простите, — дрожащими пальцами она подняла ложку, но та снова упала.       Я шагнул вперед и молча взял чайник. Роза бросила на меня благодарный взгляд, широко раскрыв глаза. В них виднелся страх, и я поспешно отвернулся.       — Спасибо, Дитер, — прошептала она.       Вебер наблюдал, устремив на нас взгляд. Я налил ему чай, стараясь не пролить ни капли. Протянул ему чашку, и тут он схватил меня за запястье. Цепко и непреклонно, дергая на себя.       — Прохлаждаешься тут, жиденок. — Вебер усмехнулся, попивая чай, не отрывая от меня взгляда.       — Помогаю, чем могу, — ответил я ровным голосом, несмотря на внутреннюю дрожь.       — Помогаешь. Как похвально. — Слова звучали с сарказмом, который он и не пытался скрыть. — Я наблюдаю за тобой. Работай!       Я отвернулся, сосредоточившись на нарезке моркови, чистке картошки и прочем. Даже в квартире Гессе, с ее иллюзией безопасности и тепла, от холодной правды не уйти. Сколько бы мы ни старались угодить, слиться с фоном, мы всегда находились в шаге от катастрофы. Бдительный взгляд пары глаз ожидал полного подчинения, лишал возможности выдохнуть.       — Возможно, сегодня печь будут жечь твоим бесполезным мужем и вашими жидятами, Голдберг, — потянул Вебер, злобно нарушая молчание. — Надо же сжигать мусор…       Рука Розы соскользнула, и нож стукнулся о разделочную доску. Она стояла к нам спиной, но плечи дрожали.       — А после тебе выпадет честь приготовить для герра Гессе самый вкусный ужин, — продолжил он небрежным голосом, словно обсуждая погоду.       Внутри меня закипел гнев, горячий и безрассудный. Я отложил доску, звук оказался громче, чем я предполагал. Роза не поворачивалась, но я видел, как слезы текли по ее щекам.       — Хватит, — сказал я, сам не ожидая, что это прозвучит так резко.       Глаза Вебера сузились, а губы скривились в усмешке.       — О, кто это открыл рот?       Вебер словно только и ждал повода… усмешка растянулась в довольную улыбку, он поднялся, шагнул ко мне. Но дверь распахнулась прежде, чем он успел что–либо сделать. Вошел Гессе, заполняя мрачным присутствием небольшое пространство.       — Вебер, на сегодня вы свободны, — объявил он, даже не взглянув на охранника.       Вебер выпрямился, веселая прежняя злоба сменилась напряженным вниманием перед старшим по званию.       — Я никогда не могу быть полностью свободен, герр главный надзиратель. Мы должны сохранять бдительность.       — Действительно, — ответил Гессе, его тон не оставлял места для дальнейшего обсуждения.       Вебер колебался лишь мгновение, прежде чем выйти тяжелым шагом, гулко разнесшимся по коридору.       Я медленно выдохнул, чувствуя, как тяжесть спадает с моих плеч. Роза выдохнула, слабо улыбнувшись мне, и продолжила хлопотать, хоть немного менее нервно и испуганно.       Взгляд Гессе наконец нашел мой, и в его холодных серых глазах мелькнуло что-то нечитаемое. Но задерживаться в них я не нашел в себе сил. Я принялся натирать окно однообразными, механическими движениями. Тряпка в моей руке размазывала мыло по стеклу широкими дугами. Роза несколько раз хаотично прошлась по кухне: вся эта бурная деятельность должна была отвлечь ее от слез, прикрыть страх. Она грохотала кастрюлями и сковородками, и Гессе быстро надоела ее суетливость:       — Выйди.       Мы остались вдвоем, и я еще более упорно стал оттирать уже блестящее стекло. Я не оборачивался, хоть и чувствовал кожей, что Гессе, стоя прямо позади меня, наблюдает. Мне казалось, его взгляд оценивает: сколько меня еще хватит? Или, может быть, он хотел поговорить. Но я не мог встретиться с ним взглядом так близко, не сейчас.       — Дитер, — его голос наконец нарушил тишину.       Я плотнее сомкнул губы, не давая никакого ответа. А взгляд остался за окном, там и замер.       Через стекло я наблюдал, как людей гнали к небольшой каменной постройке. До меня слабо доносились их испуганные возгласы и грубые крики надзирателей, приглушенные расстоянием и стеклом. Но они всё равно пробирали до самого сердца. Дубинки поднимались и опускались, гоня людей вперед, как скот на убой.       Смотря на безликие фигуры, моя память нарисовала лицо Симона, других детей в лагере, которым следовало бы учиться и играть, стариков, которым бы наслаждаться заслуженным отдыхом и рассказывать истории в кругу семьи. И Клару… даже Клару. Да, она предала отца, всех нас, но она все еще моя сестра. Кровь моей крови.       «Так почему же они идут на смерть, как скот, а я стою здесь, сытый и одетый?» — возмущалось мое сознание, пока пальцы продолжали сжимать тряпку.       — Ты меня слышишь? — Гессе позвал еще раз, подойдя немного ближе.       Я мотнул головой, словно стряхивая образы, но они цеплялись, не желая отпускать ни на секунду. В моей груди тяжело, почти осязаемо, разрасталось чувство вины и несправедливости. Почему меня должны щадить, пока они идут к своему жестокому и бессмысленному концу?       — Ответь. — Голос Гессе теперь звучал тверже, требуя подтверждения, что я слышу и реагирую.       Я прижался лбом к прохладному стеклу, на несколько секунд позволив себе закрыть глаза от ужасов снаружи. Но мнимая темнота не давала убежища. Крики все еще раздавались эхом, а из трубы на постройке повалил темный дым, застилающий небо над Небельзе, и мне казалось, он густо заполняет мои легкие.       — Посмотри на меня, — мягко приказал Гессе, стоя уже вплотную ко мне.       Но я не мог. Я только снова прошептал вопрос, не рассчитывая на ответ:       — Зачем я здесь?       Внезапно тепло его тела почувствовалось позади меня. Он стоял вплотную, а я ощущал лопатками легкий, но колючий холод от значков отличия на его груди. Руки Гессе обвили мои плечи. Теплые. Но в этот момент они показались мне тисками.       — Отпустите… — едва слышно выдохнул я и развернулся, отталкивая его с большей силой, чем предполагал. — Лучше ударь меня! Ну же! Относись ко мне так же, как к ним! Как ко всем евреям, которых ты не считаешь людьми!       Его серые глаза смотрели в мои, смущенно или, скорее, ошеломленно от моей вспышки гнева.       — Дитер, ты не похож на… них… ты…       — Хватит! — Я прервал его, мой голос прозвучал резко и холодно. — Я не выбирал это лицо, эти глаза, эти волосы! Я просто… жил. Как тысячи людей, которых такие, как ты, считают недостойным жизни скотом!       Он молчал, но его взгляд ни разу не оторвался от моего.       — Симон, — прохрипел я, и это имя отдалось во рту горьким привкусом, — был в миллион раз чище и лучше, чем любой из ваших так называемых настоящих арийцев!       Выражение лица Гессе стало жестче, но я не мог остановиться.       — Мне стыдно, что во мне течет немецкая кровь!       Мои собственные слова удивили меня, слишком грубые, царапающие горло.       — Дитер… — голос Гессе прозвучал почти шепотом, наполненным эмоциями, которые я не мог уловить.       Но я не хотел этого слышать. Я снова отвернулся к окну, обратно к серой страшной реальности снаружи, к дыму, обращающему бесчисленные человеческие истории в пепел.       Между нами повисла тишина, напряженная и хрупкая. А потом:       — Мне тоже. — Гессе.       Слова прозвучали тихо, но ясно. Я замер, неверие внутри боролось с вспыхнувшим гневом.       — Я бы никогда не выбрал быть немцем… если бы мог.       Я обернулся к нему, ища ложь, уловку. Но его глаза пристально смотрели на меня, и в их глубине пряталась невысказанная грусть, даже боль, которая застала меня врасплох. Мое негодование угасло, ушло так же быстро, как и вспыхнуло. Я открыл рот, но слов не получалось. Я не знал, что сказать.       Он сделал шаг ко мне, а я не отодвинулся. Его рука медленно, нерешительно поднялась и легла на мою щеку. Осторожное тепло плавно расползлось по моей коже.       — Дитер, — прошептал он.       Моё имя его негромким бархатным голосом звучало почти как ласка.       Гнев покинул меня, сменившись чем-то другим: медленным, распространяющимся жаром, непонятным мне самому желанием. Я потянулся к его прикосновению, почувствовал его резкий вдох.       — Герр Гессе?..       — Курт, — поправил он.       Наши лица замерли в нескольких дюймах друг от друга, взгляды встретились. Мир сузился до нас двоих, до пространства между нами и вопросом, висящим там и ожидающим ответа.       Ответ пришел в быстром, порывистом движении — в том, как его губы смяли мои, а мои — его, пусть и совершенно неумело. Поцелуй, кажется, это именно он. И в нем сквозил голод, одиночество и какое-то отчаяние, общее для нас двоих.       Его руки обвили меня, прижимая к своей груди. Он не отпускал моих губ, а я целовал его в ответ, всем своим существом, задыхаясь, как в последний раз. Пусть он и был для меня первым.       Скрип. Он раздался в коридоре, и мы отпрянули друг от друга за секунду до того, как дверь на кухню начала открываться. Мне казалось, я чувствовал его дыхание даже на расстоянии, мои губы покалывало, а пульс участился.       Мы позволили себе мгновение чего-то совершенно запретного, и теперь оставалось только надеяться, что расплата не придет в следующую секунду…