В сердце врага

      За окном падали мягкие хлопья, оставаясь пушистыми снежинками на серой местности. Гессе легко коснулся губами моего виска. На мгновение он отстранился, оглядываясь по сторонам, чтобы убедиться, что никто не видит. Мы боялись каждого лишнего шороха или взгляда в этом доме, где Гессе считался хозяином. Но уже несколько дней целовались украдкой, и в это почти не верилось, ведь нельзя, ведь любой из слуг или надзирателей мог подписать нам приговор. Но, как бы ни замирало сердце, никто не стал нам свидетелем.       — С днем ​​рождения, — прошептал он.       День рождения. Этой ночью мне исполнилось шестнадцать, но едва ли это повод для радости. Так много людей в этом месте уже не отпразднуют его.       Мне казалось, за последние дни мы, позволяя себе то, что нельзя, крадем эти моменты у тех, кто уже никогда не будет счастлив. В друг друге мы прячемся от ужасов, которые смотрят в окна, скребутся в двери по ночам. И мне совестно, но я не мог сказать ему «остановись», а он… не знаю. Наверное, тоже.       Он просил не называть его «герр Гессе», когда мы оставались вдвоем, и я, хоть и спотыкаясь, но учился звать его по имени. Курт.

***

      Через несколько дней снег укутал весь простирающийся за окнами лагерь Небельзе. Курт вернулся со службы раньше обычного, и, оставшись наедине со мной, напряженно объявил:       — Ты едешь со мной на прием в честь Рождества, — его голос дрогнул, выдавая нервозность. — Все руководство лагеря будет там.       Мое сердцебиение ускорилось. Верхушка Небельзе. Это даже звучит опасно. И, если Курт нервничал, значит, на то есть все основания.       Курт несильно сжал мое плечо, удерживая мой заметавшийся взгляд.       — Нужно быть осторожными.       — Знаю…       Мы должны идеально играть отведенные нам роли, иначе… я боялся думать, что «иначе».       Снег кружился снаружи, нетронутый и не подозревавший о том, что происходило внутри этих заборов. У нас оставалось несколько дней до приема, несколько дней украденных поцелуев и моментов, когда ужасы этого места остаются за внешними дверьми.

***

      Я возился с воротником парадной формы Курта, поправляя его трясущимися пальцами. Ордена «за заслуги», символы режима, который я презирал, впивались мне в кожу, как будто знали о моем пренебрежении. Он стоял идеально ровно, молча глядя на меня своими холодными глазами.       — Прости, — пробормотал я, чувствуя, как жар приливает к моим щекам.       Касаясь пальцами этих значков, я не мог заставить себя поднять глаза. С нежной твердостью Курт поднял мой подбородок, заставляя встретиться с ним взглядом.       — Не бойся, — сказал он едва громче шепота. — Просто держись рядом со мной. Я тяжело сглотнул и кивнул. Его прикосновение задержалось на мгновение дольше, чем необходимо, прежде чем он отступил назад. Идеальный образ солдата, служащего Третьему Рейху.       Поездка в машине прошла в тишине, если не считать хруста снега под шинами. Мы подъехали к отреставрированному театру, фасад которого превратился скорее в храм нацистского величия, чем рождественского чуда. На огромных елочных игрушках изображались символы свастики, железные кресты вплелись в сверкающие гирлянды, а в центре, над входом, подсвечивался портрет фюрера.       Дорогие автомобили стекались ко входу, извергая своих пассажиров на этот парад богатства и власти. Среди них я заметил семью коменданта Витцеля и доктора Шнайдера, их голоса резали мне слух даже через стекло автомобиля.       Паника холодом прошлась по груди, мешая дышать. Я повернулся к Курту, но слов не нашлось. Он коротко кивнул, словно почувствовав мою нервозность.       — Пойдем, — просто сказал он, потянувшись к дверной ручке.       Я колебался: хотелось просто спрятаться в машине и не выходить из нее… туда. Но другого варианта просто не существовало, и я последовал за Куртом в парадную пасть театра.

***

      Внутри театр поглощал голоса людей, превращая их в торжественный гул. Высокая рождественская елка, украшенная серебряной мишурой и мерцающими свечами, доходила до расписного потолка, а портреты высокопоставленных офицеров маячили со всех сторон, их глаза словно следили за каждым движением в зале.       Стулья убрали, освободив место для длинного стола, который тянулся от одного конца помещения до другого, заставленный роскошными угощениями, которые в своем избытке казались непристойными. Мой желудок скрутило при виде этого зрелища, но затем к горлу подступило отвращение.       Курт общался с другими гостями, его голос звучал ровно, когда он обменивался любезностями с офицерами и их элегантно одетыми женами. Свою роль он играл безупречно, а я изо всех сил старался слиться с толпой прислуги, держа в руках поднос с закусками.       — Принеси еще рислинга, мальчик, — приказал отрывистый голос позади меня. Некий офицер, чье лицо уже покраснело от выпивки и веселья.       — Сию минуту, — я повернулся и пошел сквозь толпу, пытаясь вспомнить, где видел бутылки с вином.       Когда я возвращался с добытой бутылкой, путь мне преградила высокая фигура. И, подняв глаза, я столкнулся взглядом с доктором Шнайдером. Бутылка рислинга едва не полетела на пол. Он смотрел на меня, и его губы изгибались в улыбке, а голубые глаза оставались блестяще-ледяными.       — Ах, какая встреча, мой юный друг, — плавно сказал он, поднимая мой подбородок твердой рукой. — Эти незаконно голубые глаза… как жаль, что они пропадают совершенно зря. Но я жду нашей встречи снова.       Я задержал дыхание, стараясь не вздрагивать под его прикосновениями и будто сдирающим с меня шкуру взглядом. В нем я видел знакомый блеск, напоминающий о комнатах, пахнущих препаратами, и моих отчаянных ​​криках, заглушенных толстыми стенами.       — Мне… нужно идти, герр доктор, — выговорил я, стараясь, чтобы голос не дрожал.       Он сжал пальцы, царапая мою кожу, явно наслаждаясь тем, что в моих глазах, наверняка светились страх, отвращение, отчаянное желание быть где угодно, только не здесь.       Он низко рассмеялся, оставляя на моем подбородке след от вдавленного ногтя, и, наконец, спустя померещившуюся мне вечность, убрал руку:       — Наслаждайся вечером. В конце концов, это короткое время предназначено для праздника.       Он отступил назад, и я тут же поспешил прочь, почти забыв о вине в дрожащих руках. Пока наливал алкоголь хохочущему над чем–то офицеру, я почувствовал взгляд Курта на себе, и, подняв глаза, попытался незаметно улыбнуться. Серые глаза Курта всмотрелись в мои, под его строгим выражением лица проглядывало беспокойство. Он коротким кивком подозвал меня.       — Вытри скатерть, — велел он громко, а едва слышно добавил: — все в порядке?       — Да… — солгал я. — Просто толпа. Я не привык. Это… ошеломляет.       — Держись рядом, — напомнил он еще тише.       Воздух наполнила музыка, классический вальс, пробиравшийся сквозь толпы блестящих униформ и элегантных платьев. Комендант Георг Витцель выделялся среди гостей, его басовый голос заглушал струны, когда он хохотал вместе с теми, кто скапливался вокруг него, как дрессированные собаки.       — О, Гессе! — вдруг пробасил Витцель, его толстые пальцы поманили Курта к себе. — Моя средняя дочь, Матильда, всё смотрит на вас. Кажется, вы ей понравились. Не стесняйтесь пригласить ее на танец.       Я наблюдал, как лицо Курта оставалось непроницаемым, идеальная маска послушного солдата.       — Почту за честь, комендант, — ответил он отрывистыми лишенными эмоций словами, и, коротко кивнув, направился к дочери Витцеля. Молодая девушка с узким лицом, обрамленным светлыми волосами, улыбнулась ему со скромным нетерпением.       Он отвесил сдержанный поклон, протянул ей руку, и они вышли на середину зала. Дочь коменданта цеплялась за форму Курта тонкими длинными пальцами, как будто, наконец, получила желаемое.       Когда они изящно вращались под музыку, Курт вел их с отработанной легкостью, но его глаза… Они выглядели потерянным, далекими отсюда.       Я задержался на нем, на том, как красиво он двигался, и как отсутствующе смотрел перед собой.       — Эй, Либерт!       Голос нарушил мои рассеянные мысли, возвращая к реальности.       Мартин Витцель стоял у стола с закусками, его зеленые глаза блестели озорством и… злобой. Сын коменданта, всего на год старше меня, но во всем остальном с разницей в целую жизнь.       — Убери это, — приказал он, переворачивая стакан сока на полированный пол.       Проглотив всё, что я испытывал при виде него, я опустился на колени и начал вытирать липкое месиво. Его блестящие черные ботинки шагнули ближе, почти задев мою руку, пока я ползал по полу.       — Умница, — усмехнулся Мартин, подхватив тарелку с пирожным. — Теперь следуй за мной. Нам есть что обсудить, жид.       Его слова мерзко царапали, напоминая о том, что он делал со мной недавно, и что это ему позволено. Он шел впереди, а я следовал за ним, удаляясь от звуков праздничного веселья, раздающихся в большом зале. В коридоре эхо наших шагов отдавалось глухо, торжественное сияние сменилось темным холодом. Мы вошли в пустующий сейчас буфет.       — Слушай внимательно, — сказал Мартин, поворачиваясь ко мне и оказываясь слишком близко. Я смотрел в его глаза, видя жестокость во взгляде, такую же, как у его отца, как у других гостей этого вечера. — Думаешь, ты особенный? Думаешь, Гессе защитит тебя?       — Нет, не думаю. — Я уставился в пол, стиснув челюсти, чтобы сдержать резкую реакцию, зудящую на языке. Страх от его повисшей в воздухе угрозы пробежал по моей спине, смешанный с горячим чувством несправедливости.       — Ты просто никчемный мусор. Понял? — Голос Мартина был холоден, ожидая подчинения.       — Понял, — ответил я, и это единственное слово ощущалось горьким во рту.       — Хорошо, — сказал он, беспечно ковыряя ножом десерт. — Потому что тебе нужно знать кое-что еще.        Он сделал паузу, видимо, для драматического эффекта, его глаза недобро сверкнули.       — Я составил донос на Гессе. За предательство Рейха, за преступную гомосексуальную связь… с тобой, выродок. Перед отъездом сюда я положил письмо на стол отца. Может, он уже прочитал, и Гессе уже сейчас уведут отсюда в наручниках?       Кровь отхлынула от моего лица, но я заставил себя не реагировать, не показывать охвативший меня ужас.       — О да, — продолжил Мартин, наслаждаясь каждым словом, которое стекало с его губ, словно яд. — Мне поверят, ведь это правда: охранник Вебер увидел достаточно. И добрый доктор Шнайдер… он не останется в стороне после того, какой трюк провернул твой дорогой Курт. Представь только: главный надзиратель Гессе казнен с позором из-за такой маленькой еврейской швали, как ты…       Я едва удержал равновесие, стоя напротив него и слушая. Мое сердце колотилось в груди, а в голове хаотично крутилось всё, что случилось за это время между мной и Куртом.       — На колени, — скомандовал Мартин. — Проси у меня пощады.       Его глаза сузились, когда он вальяжно уселся за маленький столик со своей тарелкой десерта. Он разрезал торт с точностью, наверняка, наслаждаясь ощущением своей власти.       — Ну?! На колени и умоляй, я сказал! — прикрикнул Мартин.       Мои колени подогнулись, почти касаясь пола. Перед глазами промелькнул образ Курта, его губ, рук, его красивых серых глаз. И, благодаря этому избалованному жестокому ублюдку, его жизнь висела на волоске.       Мартин небрежно положил нож на стол, смакуя кусочек торта с вилки в ожидании моих униженных просьб. И тут меня пронзил прилив безрассудной смелости: быстрым движением я схватил нож и со всей силы вонзил его в ладонь Мартина, пригвоздив её к столешнице. Он заголосил, дергаясь, а я, что было силы, зажал его рот ладонью.       — Заткнись. — Пути назад уже не осталось. Ради Курта я перешел черту — черту, из которой не найдется возврата.       — Ты! Еврейский ублюдок! Да как ты смеешь?! Отпусти! Отпусти немедленно!       Я схватил тряпку, которой вытирал пролитый Мартином сок и которую зачем-то прихватил с собой, и одним движением туго обмотал вокруг его рта, завязывая в узел на затылке.       Его глаза, расширенные от шока и боли, впились в мои, и я двинул нож взад и вперед, не отводя взгляда, пока он глухо, но отчаянно замычал, судорожно дергаясь.       — Ты не в том положении. Могу сделать хуже. — Предупредил я, стараясь звучать угрожающе, несмотря на абсолютную панику внутри.       Оставив его там, я выбежал из комнаты, дрожащими руками закрывая за собой каждую дверь по пути. Моё сердце колотилось в ушах. Каждая секунда могла стоить жизни.       Передо мной расплывались праздничные огни, смех и болтовня гостей звучали словно вдалеке, под водой. Сквозь толпу я увидел Курта. Он откланялся фройляйн Витцель и со сдержанной улыбкой отвечал ее матери.       — Герр Гессе, — хрипло и почти беззвучно позвал я, остановившись напротив и бестолково вертя в пальцах подхваченный пустой стакан.       Его серые глаза нашли мои через стол, в глубине их был вопрос. Я запнулся, ведь за его взглядом проследили и другие гости, обратив на меня внимание.       — Еще вина? — спросил я у уже знакомого мне раскрасневшегося офицера.       Тот согласно крякнул, и, найдя повод подойти ближе, я едва слышно прошептал Курту:       — Нужно бежать. Как можно скорее.       Он нахмурился, но сохранил сдержанное выражение лица. Плеск вина в стакан офицера, и через пару мгновений тяжелая рука Курта опустилась на мое плечо.       — Что ты себе позволяешь? За мной!       Я последовал за ним в коридор, по пути едва не спотыкаясь от страха.       — В чем дело?       — Нет времени объяснять, — я столкнулся с его напряженным взглядом. — Пожалуйста, поверь мне. Тебе грозит опасность.       Секунда, вторая, третья. Откуда–то из коридоров, мне казалось, я слышал надрывное мычание…       На четвертую секунду Курт решительно кивнул. Мы двинулись к выходу, стараясь слиться со снующим потоком гостей.       — Ах, Гессе! — Громкий голос остановил нас. Один из офицеров похлопал Курта по плечу, заставив нас остановиться. — На пару слов?       — Прошу прощения, долг… — твердо, но вежливо сказал Курт. Его хватка на моей руке усилилась.       Еще пара метров. Еще кто–то окликнул его. А затем из зала показалась светлая макушка фройляйн Витцель. Я увидел ее на секунду, но мы уже выскользнули в боковую дверь выхода из театра.       На улице стояла почти уже ночь. Холодная, пронизывающая, а снег быстро и резко кружился. Нет времени думать ни о чем. Нет времени оглядываться. Мы нырнули в служебную машину и Курт рванул с места.

***

      Мы влетели в тихую сейчас служебную квартиру, стараясь не хлопать дверью, чтобы не привлечь ненужного внимания. Не говоря ни слова, Курт прошел к кабинету, к своему столу, с четкой поспешностью отодвигая книги и бумаги.       — Курт… Младший Витцель сказал, что…       — Это должно было случиться.       — Должно? — Мой голос дрожал, несмотря на мои попытки сохранять спокойствие.       — Вот оно, — сказал он, вытаскивая небольшую металлическую коробку из потайного отсека в стене.       Я смотрел, мое дыхание замерло в холодном воздухе, когда он открыл крышку. Внутри лежала стопка документов, с фальшивыми именами и тщательно подделанными деталями. Согласно этим документам, я больше не был Дитером Либертом, заключенным-полуевреем, — я был младшим братом некоего Вольфганга Шульца.       — Курт, что это? — Я не мог скрыть дрожь в своих словах.       — Сперва в Австрию, потом в Швейцарию, — пробормотал он больше себе, чем мне. Документы он сунул в кожаную сумку.       Вспыхнуло воспоминание, как отец собирался бежать и как не успел. На меня нахлынула холодная паника, дышать стало трудно.       — Дитер, — резкий тон Курта вернул меня в настоящее, — возьми.       Он протянул пистолет, темный металл которого холодно поблескивал на его бледных ладонях.       — Курт, я… я не могу…       — Возьми, я сказал. — Его голос не оставлял места для споров.       Я протянул руку, оружие ощущалось тяжелым и чуждым. Пальцы Курта направляли мои, позиционируя их на спусковом крючке с механической точностью.       — Чтобы выстрелить, держи вот так. Тут будешь нажимать.       — Зачем это? — Мое сердце колотилось, каждый удар выражал мое замешательство и ужас.       — Ты должен это уметь. На всякий случай. — Его слова звучали отрывисто, а лицо выражало категоричную решимость. — Нужно быть готовыми ко всему.       — Да… — мысли кружились, вес пистолета тянул вниз мои руки, которые все еще тряслись после случившегося в театре, после бешеной езды по темным дорогам со свистящей метелью.       — Хорошо. — Твердый взгляд Курта встретился с моим. — Теперь пойдем. Быстро.       Он выглядел решительным, настойчивым, но я уловил страх, зеркальный моему. Нам нужно немедленно бежать, пока еще есть совсем немного времени, пока никто не узнал, что произошло с Мартином, пока комендант не прочитал донос… пока мы еще не однозначно приговорены к смертной казни.