В сердце врага

      Поезд мягко покачивался, ритм убаюкивал меня от снов. Моя щека прижималась к чему-то теплому — плечу Курта, тому, что не было ранено. Я уже проснулся от дремы, но не двигался, пока что. За окном плавно и мягко кружились снежинки, резко контрастируя с той ледяной метелью, от которой мы сбежали.       — Дитер, — голос Курта тихо прозвучал над моей макушкой, когда поезд стал замедляться. — Мы приехали.       — Уже Швейцария? — Мой голос звучал хрипло ото сна.       — Да. — ровно произнес он, пока его плечо оставалось неподвижным под моей головой: молчаливое разрешение задержаться еще на мгновение.       Я поднял голову и потер глаза, рассматривая заснеженный незнакомый вокзал. Меня охватило чувство спокойствия, отличное от хаоса, который мы оставили позади.       — Тогда пойдем, — сказал я, но еще пару секунд не решался подняться на ноги.       Вещей у нас не было, и мы одними из первых присоединились к небольшому потоку выходящих пассажиров. Прохладный воздух ударил в лицо, когда я ступил на платформу, и это освежило, заставляя глубоко вдохнуть.       — Куда теперь? — спросил я, оглядываясь по сторонам.       Это была причудливая сцена с открытки: за вокзалом виднелись заснеженные крыши и горы, будто стоящие на страже вдалеке.       — Не знаю.       — Неважно, да? — Я улыбнулся, чувствуя, как напряжение в моем теле ослабевает.       Здесь не действовали такие жестокие законы, к которым мы привыкли. Здесь и сейчас мы были всего лишь двумя людьми, не связанными с прошлым.       — Неважно, — согласился он, и ответная улыбка мелькнула на его обычно бесстрастном лице.       И вот мы стояли среди тихой суеты вокзала, а снегопад мягкой пеленой окружал нас. У нас не было ни плана, ни направления, но это ощущалось как… свобода.

***

      Первые несколько месяцев прошли в тумане неопределенности. Мы брались за случайные подработки, постоянно меняли комнаты или квартиры, а имена — чуть ли не каждые несколько дней.       — Кажется, сейчас старуха внизу будет голосить. Мы ее заливаем! Кинь мне какой-нибудь ключ, срочно! — деловито говорил я из-под раковины в ветхой крошечной квартирке, куда мы недавно въехали.       Сантехника точно не была моей сильной стороной, но Курт сегодня разгружал машины на стройке и едва дошел до единственного в комнате кресла. Но он поднялся, придержал мои руки, и мы уже вместе пытались заткнуть старую прорвавшую трубу. В итоге вода забрызгала нас обоих, намочив до нитки, а мы смеялись, как будто это действительно забавно, и этот звук эхом разносился по очередным незнакомым комнатам.       — Слышишь музыку? — вдруг спросил Курт и кивнул на открытое окно, впускающее в комнату уже пахнущий весной воздух.       — Слышу… наверное. Нет, точно слышу!       — Потанцуешь со мной? — он поднялся и протянул мне руку. А мы все ещё мокрые и взлохмаченные.       Но это совершенно не имело значения в такие моменты.

***

      Адаптироваться приходилось быстро, подстраиваясь под обстоятельства: всё–таки мы убежали не на другой конец света. Курт всегда оставался хладнокровным, даже когда наше положение становилось очень шатким. А я, как мог, старался поддерживать его.       Когда стало поспокойнее, я пытался найти родных. Но поиски оказались безрезультатными. Все их следы исчезли, как дым, и порой на меня накатывала ужасная тоска от потери. Ведь, возможно, больше некого было искать.       — Может быть, это и к лучшему, — пробормотал Курт однажды вечером, когда мы сидели на полу еще одной комнаты, прислонившись спинами к холодным стенам. — Безопаснее не знать.       — Может быть, безопаснее, — согласился я, — Но не проще.       Он обвел пальцами три маленькие родинки на моей щеке и притянул меня к себе, не отпуская из рук еще несколько минут.       Его семья, вероятно, отреклась от него. Я знал, что боль от этой мысли терзала его, хотя он никогда об этом не говорил. Воспитанный строгой рукой отца, с возложенными на него большими надеждами, он обязан был стать воплощением дисциплины. Но под этой железной маской он оказался совсем другим, а это в нашей оставшейся позади родине — преступление.

***

      — Завтра я выйду на площадь и попробую рисовать, — сказал я, нарушая молчание. — Портреты или что-то еще, может быть, кто-то захочет это купить?       — Хорошо, — ответил он, погладив костяшки моих пальцев. — Я рад, что ты снова можешь рисовать. Ты талантлив, Дитер. Они не смогут пройти мимо.       Итак, на следующий день я устроился на углу улицы, купив самые простые карандаши и бумагу. Мои руки двигались сами по себе, захватывая лица тех, кто останавливался достаточно долго, чтобы заинтересоваться. Женщина с доброй улыбкой. Мальчик с озорными глазами. Я невольно вспомнил о маме и младшем брате. Но это, конечно, не они.       Каждый портрет я старался прочувствовать, сделать особенным, даже, если он не находил своего обладателя. А, когда я продал первый из них, я радовался, как ребенок, и верил, что всё получится.       — Твоя работа замечательна, — говорил Курт, наблюдая за мной издалека во время перерывов в журнале, где он нашел работу.       Под псевдонимом он начал писать — сначала абстрактные, затем более смелые статьи, разоблачающие преступления нацистского режима, от которого мы сбежали. Его смелость в печати и мне придавала уверенности.

***

      Когда война закончилась, мир снова изменился. Курт рискнул пойти в политику, и у него получилось. Его слова теперь имели вес в восстановлении того, что было разрушено. Что касается меня, я всё больше рисовал на заказ, и за это действительно готовы были платить. Постепенно я взялся писать не просто портреты, а сцены, наполненные страхами, эмоциями и, несмотря ни на что, надеждой. То, чему я стал свидетелем и что мы с Куртом пережили, наверное, только чудом.       — История должна помнить, — сказал мне однажды Курт, глядя на холст, пронизанный темными оттенками памяти. — Чтобы это никогда не повторилось.       — Да, — согласился я, откладывая кисть и оборачиваясь к нему. — Как бы ни хотелось забыть.

***

      Прошло еще пара лет, и вот я стоял в маленькой галерее, окруженной моими собственными картинами. Они висели там, темные и яркие, на фоне белых стен, каждая из них — эмоция, воспоминание, попытка пережить.       В галерее стояла тишина, если не считать тихого шепота тех, кто пришел посмотреть на мир моими глазами — глазами Дитера Либерта, больше не скрытого за фальшивыми именами и не прячущегося по углам.       Я задержался у одной из своих работ: серой с красными пятнами и силуэтами за ними. От нее сквозило холодом и хаосом.       — Только переживший это, мог такое нарисовать. Только еврей. — Раздалось рядом со мной, последнее слово прозвучало особенно резко.       Рядом со мной стоял молодой человек. В дорогой, но строгой одежде, с зализанными назад светло-русыми волосами. В нем чувствовалось что-то до странности знакомое, что-то, что тянуло меня на несколько лет назад, назойливым шепотом. Его взгляд скользнул по моим картинам с высокомерием, от которого у меня сжались зубы.       — Пронзительная правда… или не совсем, — сказал он ровным, но в то же время презрительным голосом.       Он повернул голову и улыбнулся. Улыбка неприятная, от нее как будто больно царапнуло по не заживающей ране.       Я мельком увидел его правую руку — шрам, уродливый и резкий, портил ладонь. Холодное и нежеланное узнавание нахлынуло на меня. Мартин Витцель. Сын коменданта. Мальчик, который когда-то раскидывался силой своего отца, как тупым инструментом.       — Мартин, — признал я, мой голос был спокойным, несмотря на подступающую к горлу тошноту.       — Дитер, — ответил он, сарказм сочился из каждого слога. — Похоже, мы оба прошли долгий путь от Небельзе.       Его глаза снова скользнули по моей работе, на его губах заиграла ухмылка.       — Когда-нибудь каждый обязательно займет свое место в жизни, не думал об этом?       Я встретил его взгляд, и своего не отвел. Всё закончилось. Я стал старше, стал свободным, а у него, как бы он ни скалился, больше нет силы, способной причинить мне вред.       — Ты прав, — признал я. — Но именно наш выбор определяет нас, Мартин. Мы можем выбрать: остаться людьми или продать свои души ложным идеалам. Плоды будут и у того и у другого выбора.       Его губы дернулись, улыбка померкла на мгновение, прежде чем он взял себя в руки.       — Посмотрим, — сказал он и развернулся, уходя так же быстро, как и пришел.       Я медленно выдохнул, наблюдая за тем, как его темный силуэт скрывается за дверьми галереи. Вокруг как будто стало теплее, воздух ощущался более легким. И даже серо-красное полотно, словно заляпанное пятнами крови, уже не казалось мне таким невыносимым.       — Кто это был? — мне на плечо легла рука, и я на секунду, пока рядом никого не было, накрыл ее своей. Курт.       — Никто, случайный знакомый. Пойдем домой.       Мы оставили галерею, наполненную памятью, и двинулись вперед по тихим улочкам города, туда, где нас ждет настоящее и будущее.