Two of us

Голова болела совершенно немилосердно. Невидимые барабаны стучали в висках, затылок нещадно саднил, волосы прилипли ко лбу, пропитанные кровью и потом, а лицо будто покрылось коркой… Почему? Почему всё это происходит? Последнее, что сквозь пелену помнил Разумовский — это развороченная телевизионная студия, куда его притащил Гром, будь он проклят… А ещё — Олег. Старый друг, которого он не видел с юных лет. Он тоже был там. Почему-то. Когда Сергей открыл глаза и обнаружил себя на заднем сидении незнакомой машины, он резко поднял голову, готовясь к худшему, но, увидев в зеркале смутно знакомое лицо, замер на месте. — Олег? Машина резко остановилась, так что он едва ни стукнулся головой, светлые серые глаза, которые он так хорошо помнил, сверкнули в просвете между сиденьями. Волков выглядел ужасно. Под левым глазом налился синяк, кровь запеклась на подбородке, от правого уха остались одни ошмётки… Кто его так? Разумовский попытался протянуть к нему руку и только сейчас осознал, что его запястья стянуты прочной верёвкой. Страх сжал его горло холодной костлявой рукой. Глаза горели. Неужели… — Очнулся, — Олег оставил руль и пролез назад, так что Сергей забился в угол, прижимая к груди связанные руки. — Как себя чувствуешь? Низкий голос его звучал устало, но вместе с тем — угрожающе. В висках застучало сильнее. — Что происходит, Олег? — спросил он одними губами. — Где мы? Почему я связан? Не хотелось верить, что это старый друг стянул его тонкие запястья так, что кости тёрлись друг об друга. Не мог он это сделать… Не мог… — Мы уезжаем прочь из города, — Волков смотрел на него с подозрением и даже с опаской, так что Разумовский начал смутно подозревать, в чём дело. — А связан ты потому, что пытался убить меня. — Что? — сердце замерло, будто зависший компьютер, и пустилось в галоп. — Нет… Нет, я не мог… Это был не я! — Кто-то ещё управлял твоим телом? — знакомое, почти родное лицо приблизилось, и Сергей нервно облизнул губы. — Ты это хочешь сказать? — Да! — он шмыгнул носом, чувствуя, как по всеми телу бегают холодные искры паники. — Я бы никогда… Голос сорвался, и, казалось, что истерика сейчас накроет его с головой, не оставляя никаких шансов объясниться перед старым другом, которого пыталась убить обнаглевшая личность с чёрными крыльями и золотисто-карими глазами. Казалось, что сейчас Птица вновь выпорхнет из клетки и вцепится когтями в это и без того пострадавшее лицо, которое находится так преступно близко… Окровавленные губы впились в его собственные, пересохшие, дрожащие, и паника испарилась, как сигаретный дым. Старый друг целовал его, настойчиво, но будто бы осторожно, словно боялся спугнуть, но вместо этого забирая все страхи, будто всасывая их в себя. Сергей уцепился пальцами за ворот его футболки. Как утопающий за спасательный круг. Волков всегда был его спасением. Когда он пропал, всё разрушилось… Олег отстранился, глядя ему в глаза, и медленно облизнулся. Будто настоящий волк. — Успокойся, — голос его смягчился, и сердце постепенно замедлилось, почти возвращаясь в норму. — Я тебе верю. Тёплая сильная рука накрыла его дрожащие пальцы, сверкнул нож. Верёвка упала на сиденье и соскользнула на пол, теряясь в темноте. Сергей потёр затёкшие запястья. Олег слегка улыбнулся. — Потерпи немного, пожалуйста, — Волков отпустил его руки и чуть приподнялся. — Сначала доедем, — он пробрался обратно на водительское сидение. — Ладно? — Хорошо… Разумовский обнял себя за ноги, прижимаясь подбородком к коленям. Он понятия не имел, куда они едут, но это было не важно. Олег снова был рядом по-настоящему и верил ему… Это всё, что было нужно его больному разуму. Это было правильно. Надёжно. Безопасно. Он опёрся виском на холодное стекло и поднял глаза. За окном открывала свои объятия тёмная карельская тайга.

***

— Да сука… Олег соединил все провода, какие смог найти с армейским фонарём, но проклятый трансформатор так и не заводился, а без этого ничего в этом проклятом бункере не заработает. Конечно, Серёжа разобрался бы в два счёта — он всегда разбирался, с самого детства — но будить его сейчас… Свет фонаря дёрнулся, освещая диван, на котором, свернувшись в комочек, спал Разумовский. Конечно, Волков переодел его в первый же момент, как только смог найти в темноте одежду, лишь бы только избавить его от больничной робы, но все равно бывший узник психиатрической клиники выглядел настолько маленьким и несчастным, что хотелось выть. Олег отвернулся обратно к трансформатору и ещё раз все осмотрел. — Твою ж мать, — пробормотал он, найдя наконец неучтённый провод. — Вот ты где, паскудёныш… Вставив его, куда следует, Волков дёрнул рубильник. Свет неуверенно поморгал и зажёгся, освещая помещение, где, кроме старого дивана, происхождение которого даже для него было загадкой, нашелся стол, пара стульев и электрическая плита. Ему в свое время хватало с головой, но вот Разумовский… Чуть помедлив, Олег всё же опустился рядом. Серёжа лежал, обняв себя за ноги, пряча лицо в коленях. Словно это могло защитить его… Отстреленное ухо немилосердно зачесалось под наскоро намотанными бинтами, но бывший наёмник был привычен к боли. Своей собственной, но не его… Кто-то ещё управлял его телом. Вторая личность… Когда она появилась? Как он её упустил? Видел ли раньше? Серёжа заёрзал, и Олег невольно замер, наблюдая, как поднимаются длинные светлые ресницы и небесно-голубые глаза смотрят на него. Яркие, красивые… Не такие, как там, на студии. Или раньше, когда Волков пробрался в клинику… Всё это было его планом, таинственного злодея, который скрывался во взлохмаченной рыжей голове Разумовского. А Волков всё проморгал. Потому что привык верить ему. — Как ты себя чувствуешь? — сорвалось с губ. Серёжа несколько раз моргнул и, наконец сфокусировав взгляд, робко улыбнулся. — Я… Не знаю, — он медленно поднялся в сидячее положение и спустил босые ноги на железный пол бункера. — Мне… Спокойно? — Что-то болит? — глупый вопрос, учитывая синяки и ссадины по всему телу и заплывший левый глаз, который лишь сейчас явил себя чужому взору. — У меня последний год постоянно что-то болит, — Разумовский посмотрел на него и облизнул пересохшие губы. — Но вроде… Сейчас меньше. — Это радует… Последний год… Что с ним делали в той психушке? А главное — зачем? — Наверное, стоит спросить, где ты был все эти годы, — Серёжа отвёл взгляд, и сердце предательски пропустило удар — этого вопроса он ждал и, сказать по правде, боялся. — Но, если честно, это не важно, — рыжая голова легла на его плечо, и Олег замер на месте — в детстве его друг делал так часто, но с возрастом это казалось ему слишком романтическим жестом. — Я просто рад, что ты здесь… Что ты веришь мне. Волков боялся пошевелиться, чтобы не испортить этот душевный момент. Чуть повернув голову, он увидел, что Разумовский прикрыл глаза и слегка улыбается. — Я привык верить тебе, Серёж, — признался Олег, беря его руку и не чувствуя ни капли сопротивления. Небесно-голубые глаза мазнули его тёплым печальным взглядом и снова сбежали, уставившись в стену. — Зря, — вздохнул он. — Я порой не знаю, могу ли верить себе… Желание вернуться в Питер и взорвать ту проклятую психушку укреплялось с каждым словом. — Скажем, — Разумовский потёр подбородок свободной рукой. — Последнее, что я помню, как мы ехали в машине… И ты меня поцеловал, — сердце замерло. — Но правда это или мне приснилось… Разум требовал ответить, что приснилось, тогда всё было бы проще, но… Бегать от правды — непростительная слабость. Вся игра с Громом это доказала. — Тебе не приснилось, — он рефлекторно сжал тонкую бледную руку. — Я действительно тебя поцеловал. — Да? — Разумовский тут же остранился, но руку не убрал. — Почему? Зачем? — Ты был в панике, — Олег старался говорить как можно спокойно, но получалось паршиво — голос предательски дрожал. — Я подумал… Если так продолжится, тот, кто пытался меня убить, проснётся, ну и… — Это было такое успокоительное? — рыжие брови взмыли вверх. — Ты серьёзно? — Но ведь сработало же! Серёжа медленно вытащил руку из его хватки и отвёл глаза. Олег выдохнул. Что ж, по крайней мере, его за это не убьют. Скорее всего. Он смотрел на тонкое тело в безразмерных простых шмотках, которые когда-то брал для себя, согнутое в раздумиях, на длинные рыжие волосы, отросшие совершенно без меры, на знакомое родное лицо, которое преследовало его все эти годы… Тот побег был ошибкой. Почти фатальной для них обоих. — Олег… — Мм? — сердце снова забилось быстрее. — Тот поцелуй был успокоительным… — Да, — кивнул Волков, чувствуя себя редкостным козлом. — В целях терапии, я бы сказал. — А ты бы, — Серёжа поднял голову, бледные щёки слегка покраснели, — поцеловал меня просто так? Не в терапевтических целях? Дыхание перехватило, и он облизнул губы, пытаясь сложить свои мысли в какие-то внятные слова. Разумовский слегка улыбнулся, глядя на него. Кажется, отвечать было вообще не обязательно, но Волков заставил себя сказать: — А ты… Позволил бы мне? Он смотрел в его голубые глаза и видел огонь, которого там раньше не было. Неужели ему так понравился их первый поцелуй? Серёжа резко приблизился к нему и прижался к его губам, нежно, неловко, но с таким желанием, что даже самый бессердечный человек не смог бы оттолкнуть его. А Олег вовсе не был бессердечным. По крайней мере, когда дело касалось его рыжего друга. Или уже не друга? Чуть осмелев, Разумовский коснулся пальцами давно небритой щеки и прижался грудью к сильному плечу, продолжая робко посасывать его разбитые губы. Волков приоткрыл рот, давая ему простор для действий, а сам провел пальцем вдоль его челюсти, о которую, кажется, можно было порезаться, и взял его за подбородок. — Олег, я… — выдохнул Сережа прямо в его губы. — Я никогда не… Удержаться от улыбки было невозможно. — Что ты? — уточнил он, глядя в небесные глаза. — Никогда не думал, что мы… — Разумовский облизнул губы, и желание поцеловать его накрыло с новой силой. — Ну знаешь… Способны на такое. На самом деле, Волков тоже не думал. За всю жизнь ему никогда не нравился ни один мальчик, парень или мужчина. Кроме одного. — Серёж, — прошептал он, аккуратно убирая рыжие волосы с бледного лица. — Разве это важно? Голубые глаза прошлись по всему лицу и остановились на губах. Олег облизнул их прежде, чем успел подумать. — Нет, не важно, — Разумовский поднял голову. — Важно другое, — он прижался лбом к его лбу и заглянул в глаза. — Это всё… Ощущается таким… Правильным, что ли. — Что «всё»? — Волков погладил его по щеке и спустился на шею, где виднелся заметный синяк. — Ты издеваешься? Серёжа поджал губы совсем слегка, но это выглядело той самой вселенской обидой из детства, когда они не разговаривали по несколько часов кряду… Пока провинившийся, но все ещё верный рыцарь не принесёт маленькому капризному принцу одну из любимых газировок. Украденных у воспитателя, конечно. — Прости… Олег коснулся его губ большим пальцем, и они снова растянулись в улыбке. Новый поцелуй, уже более настойчивый, последовал за улыбкой. На этот раз уже вёл Волков. Его губы грубо смяли слабую оборону, а язык сразу проник внутрь, изучая рот, что до этого излагал правильные мысли, а теперь совершенно не сопротивлялся вторжению. Разумовский уцепился за его плечи, как за спасательный круг, и прижался теснее, вызывая мурашки по всему телу. Волков положил руку ему на талию, не давая сбежать. Хотя никто и не собирался. — Олеж, — прошептали бледные губы. — Что же теперь? — Теперь, — жесткие пальцы сжали острый подбородок. — Я больше никогда тебя не оставлю.

***

В наскоро построенном душе была только холодная вода, но Разумовский был не в том положении, чтобы жаловаться. За последний год у него было нормального доступа даже к этой малости… Прохладные струи стекали по измученному телу, ловя оставшиеся искры острой боли. Сергей выпрямил затекшую спину и оглянулся, взглядываясь в стекло, что отделяло душ от остального помещения. По которому неторопливо перемещался Олег. Готовясь сменить его под холодными струями, Волков снял футболку, невзначай демонстрируя ему широкую мускулистую спину, покрытую многочисленными шрамами разных форм и размеров, происхождение которых ему не хотелось знать. За те долгие годы, что они провели по раздельности, его старый друг — или уже не друг? — прожил целую жизнь. Полную лишь боли и борьбы за выживание. Того, в чём Олег Волков оказался невероятно хорош. Разумовский обвёл взглядом жёсткую линию плеч, мощную шею, накачанные руки, которые вынесли его из ада… Сколько женщин мечтали бы о таком? — Олеж, — позвал он, сам не понимая зачем. — А? Родные серые глаза смотрели на него через мокрое стекло, и Сергей не смог больше отрицать — он был невероятно красив. — Потрёшь мне спину? — спросил он, смущённо отводя взгляд. — Уверен? — Олег приблизился, но пока не пытался пересечь стеклянную черту. Разумовский не смотрел на него, слишком сильно было смущение. Целовать его — это одно, но быть вместе в душе… Это совершенно другой уровень близости. — Не знаю, — он качнул головой, и мокрые волосы спрятали его лицо. — Я хочу чувствовать тебя рядом, но… Мне немного страшно. Волков на пару секунд отвёл взгляд, словно сомневался, а затем всё же вылез из штанов и вошёл под холодные струи, подходя совсем близко, преступно близко, но не касаясь. — Ты боишься меня? — спросил он, глядя прямо в глаза. — Думаешь, я могу тебе навредить? Разумовский облизнул губы, осторожно провёл пальцами и взглядом вдоль резаного шрама на широкой груди, и снова поднял голову, откидывая волосы с лица. Положительный ответ разобьёт ему сердце. И к тому же будет неправдой. — Нет, — выдохнул он и буквально кожей почувствовал облегчение в воздухе. — Я боюсь не тебя… — Его? — Олег коснулся его виска и положил руку на его холодную щёку. — Я не знаю, что он может сделать, если мы… Пойдём дальше, — Сергей прикусил губу, чувствуя, как горло снова сжимают когтистые лапы, а в голове начинают шуметь птичьи крылья. — Я не хочу… Я не прощу себя, если он навредит тебе, — он на секунду замолчал. — Снова. Волков поцеловал его, так же осторожно, как в первый раз… И страх снова отступил. Пока он рядом, Птица не вернётся. Разумовскому очень хотелось в это верить. — Серёж, — Олег коснулся его плеч, согревая одним прикосновением. — Чего ты сейчас хочешь? — Не знаю, — честно признался он, прижимаясь лбом к его плечу. — Просто… Сильные руки обхватили его плечи, а макушку обожгло горячее дыхание. Сергей провёл пальцами по широкой груди и тяжело вздохнул. Никогда ещё он не ощущал кого-то настолько близко и телом, и душой. — Рядом с тобой, — тихо проговорил он, краем сознания надеясь, что его голос сольётся с журчанием воды, — я чувствую себя спокойно, понимаешь? — Не совсем, — признался Олег, легонько поглаживая его по спине. — Можешь объяснить? Разумовский поднял голову, сталкиваясь носом к носу, и не удержался от улыбки. — Когда мы так близко, ничего не шумит в голове, — глядя в светлые серые глаза, он облизнул губы. — Мне не больно, не страшно… Спокойно. Волков поцеловал его в лоб и на секунду остановился. Шершавый жёсткий палец аккуратно прошёлся по влажным губам. Он закрыл глаза, чувствуя, как нежность обволакивает больной разум, расслабляя, выпуская на свободу. В голове была приятная тёплая тишина. — Солнце моё, — Олег накрыл его щёки своими ладонями. — Если моё присутствие тебе поможет, я сделаю всё возможное, чтобы всегда быть рядом. — Поцелуй меня, — Сергей коснулся пальцами его запястий и почувствовал пульс, быстрый, бьющий ключом. — Пожалуйста. Сильные руки прижали его к бетонной стене, полностью закрывая от холодных водяных струй, а губы впились в него настойчивым, жарким поцелуем. Разумовский обнял его за шею одной рукой, прижимаясь всем телом, чувствуя, как в бедро упирается главное свидетельство его возбуждения. Медленно опустив руку, он сжал в ладони оба члена. Чувственный стон был ему ответом. — Серёж… — Молчи, — чувствуя, как кровь приливает к лицу, Разумовский уткнулся носом в его плечо, мокрое, холодное, но до странности надёжное. — Пожалуйста… Волков послушно заткнулся, зарываясь лицом в его волосы, и, набравшись смелости, стал двигать рукой вверх-вниз. И без того возбуждённый орган налился кровью от соприкосновения с чужим — таким же возбуждённым и горячим. Сергей приоткрыл рот, выпуская наружу тихий жалобный стон, и жесткие пальцы, до этого гулявшие по его волосам, чуть напряглись. Вторая рука втиснулась между мокрыми телами и накрыла его сверху. — Ах, блять, — выругался он, чувствуя, как зрение будто начинает плыть. — Что ты… Вместо ответа Олег поцеловал его, жарко, настойчиво, держа за затылок, чтобы не сбежал. Впрочем, куда можно сбежать, когда ты зажат между бетонной стеной и горячим телом… Сергей прислушался к ощущениям и не нашел в теле никаких возражений. Это было правильно. Надежно. Безопасно. Волков соскользнул его губ на шею, и стон снова сорвался с бледных губ. Сопротивляться было невозможно. А задавать вопросы — вообще бессмысленно. Горячий язык обвел выпирающие ключицы, жёсткие губы захватили в плен один из сосков, в то время как пальцы ласкали другой. Разумовский провел по его голове и запрокинул голову, выгибаясь в спине. Давно ему не было так хорошо. Кажется, никогда. Когда сильные руки легли на его бёдра, а горячий язык, что только что ласкал его везде, провел по всей длине возбуждённого члена, Сергей опёрся руками на стену, чувствуя дрожь в ногах. Если он сейчас упадёт, единственным виноватым будет… — Олеж, — произнёс он на грани слышимости. — Ты любишь меня? Сказать по правде, Разумовский не рассчитывал быть услышанным, тем более что душ все ещё исторгал из себя шумные холодные струи, но Волков поднял голову и уставился на него, как на последнего идиота: — Ты издеваешься?

***

Закрепив пластырь на очередной ссадине, Волков не удержался и коснулся губами тонких длинных пальцев, стараясь не смотреть на содранную кожу вокруг ногтей. Разумовский вздрогнул от неожиданности, но руки не убрал — этот порог они уже перешагнули. Олег поднял голову. Жуткий отёк над бровью почти сошёл, открывая взгляду небесно-голубой глаз, и оставил после себя лишь страшного вида фиолетовый синяк. Зубы сами сжались от злости. — Что? — Серёжа неловко улыбнулся, облизывая губы. — Ничего, — он уткнулся носом в яркие синие вены на тонком запястье. — Я просто… Не в силах сложить чувства в слова, Волков тихо простонал, чувствуя, как колет в сердце. Перед мысленным взором возникла наглая рожа Грома, которой место разве что на надгробном камне. Если бы у него только был шанс расквасить это ублюдское ебало… — Олеж? — горячие губы коснулись его затылка. — Ты в порядке? — Нет, — Олег качнул головой, не в силах посмотреть в лицо своему солнцу. — Нет, я… Я хочу убивать. Рука сама сжала тонкое запястье, но Разумовский даже не попытался вырваться. Вместо этого он зарылся носом в коротко остриженные волосы и приобнял его за плечи. — Хочу убить всех, кто посмел тебя тронуть, — прохрипел он, прижимаясь головой к острому плечу. — Кто засунул тебя в эту психушку, кто мучил тебя там, — голос его дрожал. — Но больше всех — этого ублюдка… — Я знаю, родной, — Серёжа нежно гладил его по голове, гася разгорающееся пламя. — Ты всегда старался меня защищать… — И буду, — Волков заставил себя поднять голову и заглянуть в любимые глаза. — Знаю, — Разумовский коснулся тёмной щетины пальцами и слегка поморщился. — Позволишь перевязать тебе ухо? — тихо спросил он и зачем-то добавил: — Мне больно на него смотреть. — Конечно… Тонкие пальцы аккуратно обернули буйную голову бинтом, и Олег опустил глаза, чувствуя, как горит лицо. Одно дело — обжиматься под холодными водяными струями, а совсем другое — чувствовать на себе чью-то заботу. Простую, очевидную даже, но… Кулаки, содранные в кровь. Фиолетово-синий синяк под глазом. Кровавые разводы в раковине. Ватные палочки и зелёнка в белых дрожащих пальцах. — Олеж, — ворчит Серёжа, глядя на него из-под рыжей чёлки, и руку снова пронзает боль. — Ты же знаешь, что тебе не обязательно драться за меня? — Обязательно, — Олег хочет отдёрнуть руку, но держится, как настоящий солдат. — Почему? — рыжий поджимает губы, как маленький ребёнок, хотя ему уже двенадцать. — Потому, — ответ очевиден. — Я всегда дерусь за самое важное. — Серёж… — А? — Разумовский удивлённо моргнул, словно что-то попало в глаз, и Волков снова почувствовал себя тем драчливым мальчишкой с разбитыми костяшками и кровоточащей губой. — Прости меня, — прошептал он, аккуратно заводя рыжую чёлку за ухо. — За что? — светлые ресницы вздрогнули. — За то, что оставил тебя тогда, — Олег смотрел на него и видел день выпуска из детского дома — тот самый момент, когда он хотел взять своё солнце за руку и так и не решился. — Я… — Я ведь уже… — Ш-ш, — он приложил пальцем к бледным губам. — Дай договорить. Серёжа замер на месте, прямо с бинтами в руках. Растерянный, потерянный… Очаровательный. — Я… На самом деле, — отчего-то признание своих чувств было тяжелее убийства, намного тяжелее. — Меня давно тянуло к тебе, — выдавил из себя Волков. — Я понял это ещё до выпуска, наверное, за несколько месяцев, — на самом деле, за пару лет, но это не то, что хотелось признавать. — Понял, что люблю… — И не сказал мне, — Разумовский прикусил губу. — Почему? — Мне было страшно, — говорить о страхе было ещё тяжелее, чем о любви. — Страшно быть отвергнутым, страшно поставить тебя в неловкое положение, но страшнее всего, — Олег взял его за острый подбородок. — Было навредить тебе. — Навредить мне? — Серёжа приподнял брови. — Ты помнишь, каким я был, — это был не вопрос. — Вечно дрался по любому поводу… Мне казалось, если мы сблизимся слишком сильно, я… Буду тянуть тебя вниз. Бледные губы сжались. Похоже, он всё понял. Даже слишком хорошо понял. — Тебе было страшно, — произнёс Разумовский дрожащим голосом. — Поэтому ты решил сбежать? — Да, — Волков хотел отвести взгляд, но так и не смог. — Никакой другой причины не было… Я оставил тебя, потому что испугался сам себя, — он облизнул пересохшие губы. — Именно за это я… Прошу прощения. Разумовский молчал несколько секунд, глядя ему куда-то в сторону и нервно кусая губы. В холодном электрическом свете его кожа казалась белоснежной. Что за мысли роились в его голове? И все ли из них принадлежали ему? — Олеж, — лицо его, острое, бледное, внезапно оказалось преступно близко. — Волчонок мой… — А? Тонкие пальцы накрыли его щеки, а губы, мягкие, горячие, захватили его в плен. Олег сжал его острые плечи, чувствуя, как бьётся сердце его рыжего солнца. Как и его собственное. — Ты кретин, — прошептал Серёжа прямо в искусанные губы. — Сам знаю, — дыхание снова сбилось, но не было никакого желания успокаиваться. — Обещай мне, волчонок, — выдохнул Разумовский. — Обещай, что больше не будешь… Убегать от себя, — он сглотнул. — И от меня. — Обещаю, — Волков подался вперёд, снова сталкиваясь с любимыми губами. Волчонок… Отчего-то это новое имя казалось чем-то особенно важным. Словно они перешли ещё какую-то черту. — Я прощаю тебя, — Серёжа улыбался, как дворовый рыжий кот, наевшийся сметаны. — Просто… Не делай так больше. — Я уже сказал, солнце моё, — Олег прижался лбом к его лбу. — Я больше никогда тебя не оставлю.

***

Открыв глаза, Разумовский видит знакомую белую палату — камеру! — и своё отражение. Своего противника. Своего врага. — Ты! — сверкают золотисто-карие глаза. — Что ты делаешь? — О чём ты? Сергей кусает губы, чувствуя навязчивое желание отвернуться, но отчего-то ему кажется — если он сейчас отведёт взгляд, Птица захватит его тело. И тогда Олег… — Ты знаешь, о чём, — над рыжей головой появляются знакомые чёрные перья. — Не мне объяснять тебе, что такое заключение, — на неестественно остром лице рождается хищная улыбка. — Плен, — каждое слово будто бьёт по голове. — Рабство… — Замолчи, — Разумовский сжимает кулаки, стараясь даже не моргать. — Это не правда! — В самом деле? — его губы растягиваются ещё сильнее, так что лицо его начинает терять человеческую форму. — Значит, ты можешь свободно покинуть его бункер? — Нет, конечно, — зубы сами сжимаются от злости. — Напомнить тебе, кто в этом виноват? — О-о, — он облизывается, и Сергей едва ни жмурится, настолько нечеловечески это выглядит. — То есть теперь ты винишь меня? Всё внутри горит от возмущения, так что даже сложить эти чувства в слова почти невозможно. Он совсем за дурака его держит? — Если бы ты не стал Чумным Доктором, — сквозь зубы шипит он. — Мы бы не оказались в психушке… Олег не узнал бы об этом и не вернулся! Птица хохочет, чёрные перья разлетаются по всей комнате, прилипая к белым стенам. Разумовский потирает виски. Не моргать. Не моргать. — Этого ты хочешь, да? — шипит он, глядя в золотисто-карие глаза. — Чтобы его не было… — Мне нравится ход твоих мыслей, — два шага, и вот Птица уже на расстоянии вытянутой руки. — Продолжай… — Ты хочешь, чтобы я был один, — поддавшись порыву, Сергей хватает его за одежду и обнаруживает под пальцами лишь перья. — Чтобы нуждался в тебе. Их лбы сталкиваются, и Разумовский отступает на шаг. Хищная улыбка становится ещё шире, окончательно теряя человеческие черты. — А если и так, — вопрос звучит отовсюду. — То что? — Я же сказал, — кулаки так и чешутся. — Замолчи! Нечеловечески острое лицо встречается с летящим кулаком. Сергей жмурится, чувствуя собственный удар. Больно. Больно… Почему так больно? Открыв глаза, он обнаружил себя на полу.

***

Волков проснулся от грохота и, подскочив, не обнаружил никого рядом. Пару раз моргнул — сонный мозг вполне мог сыграть с ним злую шутку — бросил взгляд на пол рядом с диваном. Холодная рука тревоги будто бы отпустила его сердце и тут же сжала снова — Разумовский лежал, свернувшись калачиком и обняв себя за колени. Плакал. Тихо, почти беззвучно. Чтобы не разбудить его. — Серёж? — спустив ноги на холодный каменный пол, Олег наклонился и аккуратно коснулся острого плеча. — Что случилось? — Не трогай… — на грани слышимости прошептали дрожащие губы. — Я не могу… Сердце сжалось — таким маленьким и беззащитным он сейчас выглядел. Волков почувствовал, как сводит руки. Хотелось придушить, убить, уничтожить того, кто причиняет боль его рыжему солнцу… Вот только виновный во всём этом находился у него в голове. — Нет уж, — подхватив Разумовского одной рукой под плечи, а другой — под колени, он с трудом затащил несчастного к себе на колени. — Что случилось, родной? Услышав новое прозвище, Серёжа шмыгнул носом и поднял голову. Его глаза, голубые, как летнее небо, смотрели на него сквозь туманную влажную пелену. Олег погладил его по щеке, убирая тонкие дорожки слёз. — Тихо-тихо, солнце, — он прижался губами к его лбу — голова его горела. — Я здесь. — Волчонок, — Разумовский шмыгнул носом. — Ты должен меня привязать… — С ума сошёл? — Волков взял его за подбородок и посмотрел в любимые глаза. — Да, но ты не понимаешь, — Серёжа прикусил губу. — Если он вырвется… Если он снова попытается убить тебя… Олег поцеловал его, не давая договорить. Плевать, что за злобное чудовище живёт внутри его рыжего солнца. Он со всем справится. Дрожащее горячее тело медленно расслаблялось, тонкие пальцы цеплялись за его плечи, как за спасательный круг, и Волков стиснул его в объятиях, не давая отстраниться. Разумовский больше не сопротивлялся, только прижимался к его телу, так сильно, будто пытался слиться с ним. Словно это могло спасти его от монстра внутри. — Солнце моё, — прошептал он в любимые губы. — Как я могу сотворить с тобой такое? — Знаю, что не можешь, — Серёжа уткнулся носом в его плечо, обнимая за шею. — В том и проблема… Волчонок, — сердце стукнулось об рёбра, как птица, что пытается вырваться из клетки. — Что ты сделаешь, если Птица проснётся? Олег уткнулся носом в рыжую макушку, прижимая к себе худощавое тело, которое уже не горело, но всё ещё слегка подрагивало. Длинные пальцы всё ещё цеплялись за его широкие плечи, но теперь его дыхание было спокойно и почти холодно. — Если он проснётся, — проговорил он скорее сам себе, чем своему солнцу. — Хм… Разумовский чуть остранился, пересаживаясь так, чтобы смотреть прямо ему в лицо. — Представь, — голубые глаза сверкнули в темноте, бледные пальцы легли на его шею. — Представь, что я — это он. Волков сжал тонкие запястья, отрывая их от себя, и, подавшись вперёд, повалил его на пол. Рыжие волосы рассыпались по серому скучному бетону. Бледные губы удивлённо приоткрылись. — Птица будет вырываться, — Разумовский слегка улыбнулся, голубые глаза горели неподдельным интересом. — Я его удержу, — Олег качнул головой, сжимая тонкие запястья. — Прижму к полу, — он уткнулся лбом к его лбу. — А потом — поцелую. Прежде, чем Серёжа успел ответить, он поцеловал его, требовательно, агрессивно даже, не принимая никаких возражений. Худощавое тело выгнулось под ним, с бледных губ сорвался стон. У Птицы не будет ни шанса. — Оле-е-еж, — протянул Разумовский, прикусывая губы. — Что, солнце моё? — уточнил Волков, оставляя лёгкий поцелуй на его щеке и спускаясь ниже, на шею. — Давай, м-м-м, — его речь прервал полувздох-полустон. — Давай вернёмся на диван, — острые ключицы поднялись в резком вздохе. — Пожалуйста. Стоило Олегу разжать пальцы, как он тут же оказался в плену цепких рук. Именно в таком сцепленном виде они вернулись на постель. Уже не переживая о сохранности Серёжиной спины Волков просто лёг сверху, прижимаясь всем телом. Выжимая последний воздух. — Никому тебя не отдам, — прошептал он. — Ни птице этой твоей, никому… — Ты, — с бледных губ сорвался хрип. — Ты меня задушишь… — Прости… Поднявшись, Олег долго смотрел, как поднимается и опускается его грудь, как бледная кожа обтягивает рёбра, как судорожно открывается любимый рот. — В голове… Тихо, — прерывисто произнёс Серёжа, облизывая губы. — Никаких. Сраных. Крыльев. — Солнце моё, — не удержавшись, Волков погладил его по щеке и получил в ответ лёгкий поцелуй в запястье. — Спасибо тебе, — Разумовский смотрел на него искоса, и глаза его казались настолько голубыми, что почти светились. — Волчонок… Я… — М-м? — Я хочу, — бледные губы вздрогнули. — Чтобы ты трахнул меня. — Уверен? — на всякий случай уточнил Олег, внутренне ликуя — тогда, в душе, они ограничились лишь оральными ласками. — Уверен, — словно в подтверждение своих слов, Серёжа протянул руку и, проведя по груди, остановился на сердце. — Мне никогда не было так хорошо, как сейчас, — нельзя было смотреть в эту голубую бездну и не верить. — Я хочу… Ощутить твою страсть до конца. И навсегда заткнуть Птицу, конечно же. Склонившись над своим рыжим сокровищем, Волков охотно припал к его губам. Пусть так. Пусть секс ему нужен в терапевтических целях. Когда-нибудь он вернет Разумовскому его же вопрос. Но не сегодня.

***

Пальцы сжимали простынь изо всех сил, но это не помогало. Тело будто горело огнём, все органы вибрировали, как органные трубы, а в голове царила прекрасная, восхитительная, волшебная тишина. Никогда в своей жизни Сергей Разумовский не чувствовал такой связи со своим телом. И это было почти божественным откровением. Обхватил дрожащими бедрами широкую накачанную спину, он смотрел в родные серые глаза, сияющие, как зимнее солнце, и не чувствовал ничего, кроме безграничного счастья. С каждым движением, резким, грубым, проживающим до глубины души, тело посылало своему хозяину яркие искры удовольствия, и Разумовский принимал их все, полностью отпустив контроль. Это было правильно. На сто процентов правильно. — Оле-е-еж, — протянул он одними губами, не слишком надеясь быть услышанным. — Что, родной? — Волков прижался лбом к его лбу. — Что? — судорожно выдохнул он, не прекращая движение ни на мгновение. — Я, ах, — Разумовский хотел коснуться его лица, но нашёл в себе силы лишь на то, чтобы оторвать руку от простыни. — Я люблю тебя. Олег припал к его губам, резко, отчаянно, будто это простое и очевидное признание придало ему сил, и сжал лежащий на животе член, который давно дожидался своего мгновения славы. Сергей судорожно простонал прямо в его губы, чувствуя, как удовольствие накрывает его раз за разом, как теплые волны в тот единственный раз, когда они были на Чёрном море. Загорелые ступни покрыты песком, но Олегу всё равно. Мокрый с головы до ног, довольный, как дворовый кот, укравший колбасу, он улыбается, подставляя лицо безжалостным солнечным лучам. Серёжа смотрит на него из-под зонтика и завидует. Его белую кожу дневное светило попросту уничтожит. — Серый! — Олег подбегает к нему. — Пошли купаться! — Я бы рад, — он привычно поджимает губы. — Но солнце… Волков забавно морщит лоб, но не возражает — эту тему из курса седьмого класса он почему-то помнит потрясающе. Две секунды проходят в тишине, а потом… — Эй, а ну верни! Девчонка на соседнем лежаке задыхается от возмущения, лишившись зонтика, а Разумовский бежит за наглым другом, стараясь оставаться в тени. Вот только Волков мог так сделать. Люди же смотрят! Но его, конечно же, ничего не смущает. Спокойным размеренным шагом он входит в море, держа на собой зонт. Разумовский с разбега впечатывается в его спину. Тёплое море щекочет его щиколотки. — Кха-а-а! Из горла вырвался крик, и новая волна накрыла его, покрывая живот вязкой белесой жидкостью. Волков почти упал на него, чудом удержавшись на руках. Глаза его закрылись, словно он пытался удержать это состояние… Черные ресницы вздрогнули. — Я тоже… Люблю тебя, — выдохнул он. — Больше всего на свете люблю. Разумовский протянул к нему руки и накрыл колючие щёки ладонями. Их губы слились в поцелуе. Диком, отчаянном. Как вся их жизнь.

***

Острое бледное лицо выглядело мирным и безмятежным, а светлые ресницы трепетно подрагивали, как крылья полевой бабочки, так что Волков не смог удержаться и прижался губами к рыжей макушке. Разумовский что-то сонно проурчал, прижимаясь к его груди. Сильные руки сами сжали худощавое тело. — Доброе утро, солнце, — прошептал он, чувствуя, как губы слипаются от нежности. — Доброе, волчонок, — Серёжа уткнулся носом у его колючую шею. — Мы можем… Полежать так ещё немного? — Конечно, родной, — Олег прикрыл глаза, чувствую, как губы сами растягиваются в улыбку. — Хоть весь день. Острые плечи вздрогнули от ехидного смешка. Его волосы пахли хозяйственным мылом и приторно сладкой газировкой, той самой, что они когда-то пили в детстве. Руки сами сжали объятия посильнее. — Серёж, — тихо позвал Волков, перебирая мягкие рыжие пряди. — М? — Разумовский поднял голову, небесно-голубые глаза сверкнули в слабом электрическом свете. — Можешь кое-что мне пообещать? Серёжа прикусил и без того распухшую губу, глядя на своего защитника снизу вверх, всем своим видом говоря, что готов пообещать любые блага и даже звезду из далёкой галактики. — Когда в твоей голове снова зашумит, — Олег завёл рыжую прядь за ухо. — Крылья, голоса, не важно… Скажи мне об этом прямо, ладно? — Чтобы ты успел прижать меня к полу? — бледные губы растянулись в улыбке. — Прости, — видя недовольные хмурые брови, его рыжее солнце снова прильнуло к нему всем телом. — Я скажу, волчонок. — Обещаешь? — настойчиво повторил Волков, глядя в любимые голубые глаза. — Обещаю, — выдохнул Разумовский, прижимаясь носом к колючей щеке. Олег прижал его ближе, прижимаясь губами к его прохладному лбу. Дыхание его было спокойно, почти безмятежно, а нежные пальцы оглаживая широкие плечи. Всё с ним было хорошо… Серёжа был в порядке, и это главное. Холодные пальцы тревоги сжали горло. Как долго он будет в порядке? Без лечения и медикаментов, с одной лишь любовью, как долго они смогут прятаться от реальности? На самом деле, что делать, если Птица вырвется на свободу? — Ты напряжён, волчонок, — нежный голос звучал слегка тревожно. — Что-то не так? — Всё так, солнце, — прошептал он, перебирая спутанные рыжие пряди. — Я просто задумался… Как вытащить нас отсюда? Разумовский чуть отстранился, чтобы посмотреть ему в глаза. Тонкие пальцы прошлись по колючей щеке. Голубые глаза смотрели прямо в душу, гася нарастающие тревоги. — Ты обязательно что-нибудь придумаешь, — бледные губы растянулись в улыбке. — Я в тебя верю… Если бы такая вера могла передаваться через поцелуй, Волков уже уверовал бы.