Любовь манипулятора и оккупированного шута

      Рассудок…ох, необъятное это понятие, расторгающееся по всем направлениям, имеющее множество описаний, прибегнувшим не обделить его хрупкость. Столь субтильность этого непостижимого объекта. Быть в нём, бывает одной из самых непосильных задач, которую в конечном итоге возлагает на себя каждый из живущих. Валету же удосужилось ощутить его объектно. Докоснуться, подвластно вмешаться в его строение. И от этого он ощутил одновременно превосходство над многими, но и беспомощность при других. Странные смешанные чувства вызывал у него этот блокнот именуемый «рассудком». Ещё ни записи, чист, как лист бумаги, в столь прямом значении, но уже знающий свою роль в его сюжетной жизни. Но пока что, стоит отложить этот неотложно важный предмет в сторону, его ожидают. Да и, расправится со всем как можно скорее он желает небось больше, чем девушка стоящая за дверью.       Так он и вышел, покинув своё пристанище в виде его «покоев», увы, сказаться о них так, он не смел. Как и ожидалось, но и по иному быть не могло, особа непоколебимо стояла напротив прохода, опустив заскучавший взгляд. Только завидев юношу, приободрилась, и сказала что-то не разборчивое из-за тараторства, что было ей присуще. Повела, попутно тарабаня свою речь, которую Вару время от времени разбавлял неуверенным мычанием в знак согласия. И в едва спешном темпе они добрели до дверцы всё также из тёмного дерева. — Вы просили сопроводить Вас в уборную. — указывая рукой на дверь, девчушка ловко отпрыгнула, освобождая проход. — Да, спасибо. Не могла бы ты принести мне… — он задумался, смутился, кашлянув от своей оплошности и высказался по иному — Прости, мои замашки неотложно вживлены в меня. Раз уж король взялся за мою опеку, напряги-ка его работёнкой, пусть сыщет мне вещи на смену этим. — после притормозил, ощутив неприятным привкус на языке, но не смея сказать ничего боле, вошёл в помещение.       Белым бело, светлые прожигающие своей белезной цвета на неожиданность даже ослепили, заставили прищурится, и только после разобрать интерьер, не столь затейливый. Мало по малу - минимализм, одним словом. Не хотелось долго засиживаться. Он поимел какое-никакое своё место, и хотелось возвратиться в него как можно скорее, без излишних взглядов, наблюдений, слежки или обязанностей. Просто вернуться и слечь мёртвым сном в кровать.       Переступив порожек душевой кабинки, он последне держал свою рубашку, которую, как он предсказывал, более никогда не увидит. Но не столь плачевно расставание с вещицей, как с тем, что было приколото к ней. Маленькая, с пару сантиметров длинной, брошь, выполненная из нержавеющего материала в виде масти пик. Незатейливый подарок от его наиблизного друга и, как он привык считать, родственника. Ринэф. Лицо его он не смел забыть, хоть и черты столь милой мордашки потеряли чёткие грани. Но его живой характер, его душа и все те слова что привил, залил ими его сердце, навсегда останутся при нём. А этот, как многие могли бы подумать, бесполезный дар, был ценнее ему собственного тела. Лишь этот маленький кусочек остаётся фрагментом в былую жизнь. Подобно ключику открывает двери в те воспоминания, когда всё хорошо…       Рубашка отлетела прочь, а предмет одержимый душевно всё вертелся на ладони. Он боялся отпустить его, так трепетно теребя клапан. Да и не смел этого делать. Он не пощадит никого, кто отнимет у него столь визуально созданное понятие надежды. Ведь именно этот крохотный кусочек металла цепляется мёртвой хваткой за сознание, позволяя осознать, что суть его жизни угасла не окончательно.       Тёплой водой умытый, бранив все свои грехи, он вырвался на съедение колко холодному воздуху, что вонзался в наконец согретое тело. Накинутое на плечи, всё также неизменно картине, белое полотенце, что подобно накидке покрывало его обнажённого, сводило к вульгарной картине. Портило всё только тёмный след, гематома на лодыжке, так гнусно порочащая столь светлое, благоуханное тело.       Тихий стук в дверь, звучал жестом просьбы разрешения на в ход: — Войдите. — пафосно мотнув одним из концов полотенца, подобно то было чем-то отвергающим, он впустил личность.       Сторого прошествовал король. Нечто неожиданным обрушившись на Вару, тот смутился и мигом отвёл взгляд, сделавшись сдержаннее. — Ты просил об одежде. — оповестив о целе нахождения, он положил на гарнитур стопку одежд — Если возникнут проблемы с чем-либо, — трепетно обронив капли с влажных волос лишь касанием собственной руки — обращайся напрямую ко мне. — в заключение проведя по щеке, как он высказывался, «возлюбленного», вышел, а валет остался в смешанных чувствах.       Странный прилив нежных чувств, что так бранно вырвались из него благим матом. Как этот человек способен говорить одновременно отвратительные, но и тёплые вещи? Как он держит грань между тиранством и благородством? Это заставляет быть неопределённым. Как бы смирился, решил, что эта личность не заслуживает прощения, как он вмиг рушит эти параметры, вызывая чувствами мысли притворной радости, и таяния как снег. Это одновременно раздражает и заводит. Эта неоднозначность…       Ночной комплект и, как не составило труда догадаться, одежда на завтрашнее утро. Мило, с его стороны позаботится об этом заранее, дабы он не попрашайничал, и без того мерзко. Голубоватое или некое их сплетение с фиолетовым цветом, сочетание его предвестной пижамы, которую он беспамятно напялил и держа в руках базовый комплект, побрёл в комнатку.       Странные мысли бременили его. С одной стороны твердо принятое решение, непоколебимое, ведь приведено немалое колличество фактов, а с другой…ну не может настолько близкая душа быть гнилой до основания. Просто смирится с этим сложно, ему нужно время дабы принять окончательное решение. Но оно точно не будет в пользу короля, это единственное в чём он уверен основательно. Эти притворные, льстивые речи, они тухли в корень. Может, конечно, он и вправду пытается показать себя со светлой стороны, но доверится ему, равносильно вступить на хрупкую гладь льда, лишь Богу известно когда под тобой треснет слой, и ты канеш в водное небытие, разруху неизбежного. И естественно о своих мотивах доносить Пику не обязательно, обратно, лучше пусть его рассуждения будут также тихи и устремлены, как и его попытки выдать себя за другого.       Вновь блокнот украл внимание. И тот всё также взгромоздился на стул. Эх…эта атмосфера ночи, когда стёкла помещения искрятся от мерцающих звёзд, будто желая ослепить, но при этом так дружелюбно маня к себе, пытаясь заманить в покровы тёмной смоли не предвещающей беды, лишь безмолвной, нерасторопной жизни. Так мнёт желание сорваться в эту глубь, утонуть в пленной мгле, забыться обо всём, подобно птице улетев в свободный полёт. И теперь, концелярский нож, хочу подметить острый, его желание проверить отозвалось царапиной на пальце, блестал при свете луны и танца звёзд. Нет, в мыслях у него не было колечить себя, просто, завораживающая дух, простор и разум, целебная песнь тьмы, провозглашала себя главной в эти минуты.       Дело сделано, детская задумка, что показалась ему забавной отображалась на отнюдь не малозначимом предмете. Выцарапанная как можно аккуратнее, с различными завитками, надпись «Рассудок». С большой буквы, имеющий к концу слова незамысловатую петлю. Красиво, просто и всё неизменно по-детски. Лёгкое «хи-хи» разбавило смольную комнатку. Чёрная ручка и первая запись. «Я - Вару. Былой..? король Варуленда. Решаюсь вести этот дневник именуемый „Рассудок” в связи с ухудшением психического состояния. Причиной которой послужили следующие деяния: Оказался я в смехотворной ситуации из-за собственной оплошности. По воле судьбы меня продали неизвестные мне люди в бордель и содержали, увы, не при лучших условиях. И всё неизменно судьба меня же и вызволила, но путём тяжкой ноши, что сейчас бременит меня. Пиковый король, в котором я видел брата, союзника, да в кой-то веке родную душу, нетрезво влюблён в меня, и судя по его поведению, принуждает рассчитывает на взаимность чувств. Естественно, желанно ответить я ему не смею, в особенности после произошедшего в день вызволения, так обойтись со мной…не посмею простить! На вопросы об объяснении отговорился, мол, я сам виновен в том, что не подмечал его намёков…ох, Пикуша, тебе стоит поработать над акцентом! Но как ни странно сделал он это не из жалости, и как он сам говорит, по собственной воле… Грозит использовать против меня любые средства, дабы усмирить в случае неподчинения…ну что ж, посмотрим, кто выиграет в этой войне, которую ты сам же и начал.» «А сейчас передо мной лежат задачи прежде всего требующие моего внимания. Он сказал что в его Империи орудует что-либо/кто-либо. Не похоже на него, он дотошно всезнающий, в особенности своих дел… - недоговаривает, значит, паскуда. Но с другой стороны „безъязычные свидетели”, как бы то ни было, не уж то эта банда настолько кровожадна? Стоит уделить этому всё своё свободное время. И, первым делом расспросить об этом всех знакомых: Цесса и Калута.»       Подвёл к концу он свою мысль и следом был озадачен целью «упрятать». Куда? Чтобы ни прислуга, ни сам король, да даже сам Вару в трезвом состоянии не додумался. За стол по ближе к батарее? Под или за шкаф, столь увесистый, навряд ли сдвинет? Или «спрятать на виду»? Нет-нет-нет! Любой трудолюбивый человек решивший прибраться, однозначно обнаружит, тем более, сора в этих местах не было, явное свидетельство о неоднократной уборке этих мест. Покумекав малость, взгляд пал на кровать. Под подушку прятать это уж вовсе ребячество, а вот…под кроватью, между перекладин её каркасов, так, чтобы некто кто не знает, не смог добыть его попыткой «отыскать». Начало было положено. Первая запись, первый день, ночь, мысль, с которой он закрыл глаза, протянув руки к покровам ткани.       Он сжал одеяло, проскрипев зубами, пропустив лишнюю пару слёз, молвя лёгким шёпотом, преждевременно взглянув на ритмичный, вальсированый звон часов, стеклянным взором лишённый знамени: «Но сегодня, в день который должен был стать праздником, я лежу в час ночи в кровати, и пытаюсь понять, что, чёрт возьми, со мной не так, и почему ты решил так поступить со мной? К чему эти льстивые речи? И ложная надежда».

***

      Раннее утро и привычное ощущение ломки конечностей. Томный вздох, потягивание, привычка не сильно елозить ногой из-за когда-то сковывающей цепи. Он так устал вставать не от звонка, не от лучей солнца слепящих взор, которым он был несомненно рад, а от мысли, что почти всегда встречала его обоюдно: «Господи, только не сейчас!». Пытаться сбежать от реальности в сон стало уже обыденным делом. Он не относился к этому как к чему-то не естественному, ведь для него это - обычно. Но в те моменты, когда пробуждение несёт за собой не только тяжесть, но и интерес нынешнего дня, жизнь как будто приобретает краски.       Красивая хлопчатая белоснежная блуза, так не свойственно ему с рукавом, рисующий изящный будто цветок. Воротник, с всё теми же кружевами, рядом притеснённый дарстаенной брошью. Все эти изящества не шли манере Вару, не подходили эти грациозные шлейфы его буйной натуре, но, кажется, именно таким его и видит король, лёгким, недоступным и изысканным.       Буйный стук, до вздрогну довёл личность спросонья, бробарабанил и успокоился. А валет, позволяя окончательно свергнуть его покой, ответно отозвался. — Доброго утреца, Господин. — снова юная и этот притворный поклон — Вам император велел передать посылочку.       Молча прослушав её речь, он перенял коробку, отложив ту на стол, воспрашивал ответно: — Просил ли ещё что-то передать король, словесно, к примеру? — Нет, только посылочку, да другим поручения раздал и умчался в государственную думу. — вспыхнувший интерес и ухват за диалог заставили напрочь позабыть о коробке и аккуратно запросить: — Государственная дума, это?.. — почти перебив его, девушка отнекивалась: — Что Вы, негоже разглашать всю информацию, Вы лучше спросите у Господина лично, не утаит он от Вас. — разочарованно покачнувшись, — И если Вы позволите, удалюсь. — Да, конечно. — потускнелый взгляд, вздох, при наблюдении повторного поклона и того как чревато громко девушка удалилась.       Пара обуви - содержание этого чёрного коробца. Спасибо ему, конечно, ведь не разгуливать же Вару по дворцу в домашних тапочках или того хуже босиком - не комильфо. А следом решая осуществить желанное, так тлеющее с самого утра, он последовал за дамой, пусть уже и ушедшей.       Дуновение спокойствия. Он впервые ощущал подобное за это время. Да, он знал что это не вечно, знал что это скоротечно, но, боже, каким же сладким оно ощущалось, каким нежным, мягким и добрым. Так благосклонно ласкало щёки, обдувало тело, не постеснявшись пробежать по рёбрам. Так прохладно от того становилось, а мысли, вступая в танец с ветром, уносились в закрома покоя. Эти чарующие рубежи свободы, они всё время были перед носом, заграждены лишь наглыми чувствами отчаяния и смирения. Отчуждены, из-за морды недоброжелателя, что до сих пор под знаком вопроса. И с этим стоит разобраться, ставить на нём эту точку всему былому крах, или же эта личность - лаберинтовая топь.       Для начала, попетляв по долговечным коридорам, великорослым винтовым лестницам, безрассудным перекрёсткам, в попытках обуздать территорию да сложить хоть какой-то маршрут, или же по удаче, в которую он уже не верил, наткнуться на что-либо сущее, он вернулся к началу. Среди этих однообразных дверей и впрямь можно потеряться подобно ребёнку, поэтому, многих усилий требовало найти нужную, его, дверь. А после, бесцеремонно оставить на ней отличительных знак.       Правое крыло, если глаза его не подвели, было исследовано, нужного найдено не было, что было огорчающе. Левое?..       Он всё также нерасторопно побрёл в обратную, прошлому направлению, сторону. Яркие лучи светлого солнца прожигали сквозь стёкла дарующий свет. Так нежно лелеющий кожу, будто щекочет своими терпкими тёплыми ладонями. Ясное небо, тёплая погода, он небось всё готов отдать лишь вернуться в свой двор у крыльца, да пройтись по родным улочкам. Лишь бы не видеть этих тёмных стен, не ощущать холод этого места, не докасаться до тёмного дерева дверей…       В этот момент, как только его рука коснулась дверцы, и уж больно резко отворила, послышался удар, а следом и болезненный стон. — О Господи, прости, я не заметил тебя! — вырвалось из него скоро, пока сам он кружил вокруг дамы, что задел дверью. — Не страшно. Я обыскалась Вас! — обидчиво проговорила девушка, наконец убрал руку со лба. — И для чего я нужен был тебе, Цессана? — Так завтракать изволите? Хотя, скорее, уже обедать. — Уже обед? — недоумённо возразив, он грустно обернулся на просторное помещение позади — Да, конечно. — и они медленно побрели в трапезную. — Цессана? — Я Вас слушаю. — Давай на ты, уж больно неловко слушать от тебя, по отношению ко мне, такие высказывания. — Боже упаси! Что ж со мной король сделает-то! И думать забудьте! Для нас, Вы - персона наравне с королём. — Тогда, если я также властен, я прошу называть меня на ты. А коли король возмутиться, ответь ему, что поступаешь по моему приказу. — Ежели Вам угодно. — подобный момент задел за живое…он также спорил с Ринэфом. Его добрый друг, что в неведении его судьбы бродит по опустелому дворцу, — Господин, прошу садитесь, через пару минут прислуга поднесёт обед. — Постой, Цесса! — едва успев схватить её за рукав, — Прошу, составь мне компанию, — а видя неуместность в своей просьбе, добавил, — мне крайне не привычно в новом месте. — Не следует мне, конечно, но если Вы хотите, я останусь с Ва… — она словила упористый взгляд — с тобой, ненадолго. — и послушно осела на месте рядом. Вчерашняя трапезная встречала по истине добродушно и приветливо, будто позабыв те розни что творились в её стенах. И сейчас так ребячески играла с лучами солнца раскидывая их по всей комнате. — Цесса, я тут новенький, считай впервые, расскажи пожалуйста, как дела тут делаются, как жизнь идёт? — наконец задав вопрос, разбавив неловкую паузу, валет выждал собранности со стороны дамы, что растрерялась ещё с начала просьбы. — Дела? Что уж тут говорить. Живём как обычные люди. Беды - голода не знаем. Выкормлены, согреты, королю спасибо. Каверзный у него характер, что ж поделать, но кормилец он наш, государь, батюшка. Недавно вот объявил о приходе Ва-твоём. Говорил, мол, личность близкая ему, не сметь порозь с тобой пойти. А нам-то что, велено - сделано. Как видишь, с теплом к тебе, с уютом, хоть и побаиваемся. Впервые король кого-то так близко к себе приводит, последний приход такой был, года, эдак, два назад. Когда друзья-братья к нему заявились. Так же цвёл батюшка, так же лепетал по замку. — На твой взгляд, как сильно радушно он принял меня? — Радушно? Боже ты мой! Самой высшей точкой благосошествия! Никому ранее не разрешал он голос на себя повышать, комнаты не раздавал так, людей не принимал так. Будто влюблён в Вас, честное слово! — Вару решил смолчать. Как-то больно осознавать ему, что Пик и вправду любит его, так отвержённо, не желая считаться с его мнением. — Странный он. С одной стороны строгий и грубый, с другой мягкий и добродушный. Велик он лицемер! — Что Вы, что Вы! Бросьте! Настроенице у него такое, шаловливое. Коли хорош дух, то и царь мил, коли дух зловещ, то и царь пуще… — Зловещ? А каково его самое зловещее деяние? — дама наклонилась, отгородилась рукой, слегка прикрыв губы, и едва шёпотом молвила. — Не точно знаю, младой была, но поговаривают, в один день у короля не удалось запланированное и в тот же день, по оплошности одной из прислуги, что случайно окатила его чаем, было приказано отрубить ей тот палец, коим чашку она задела! Криков было! До сих пор говорят, что впадина есть на столе том, что крики адские стояли, ведь прям на том же столе и отсёк! Ножём столовым! — Что ж у него не удалось так-то? — незаметно для себя он осмотрел стол под собой на наличие трещин или впадин, пока желудок неуютно свернулся. — Неизвестно. Слухи ходят, что отверг его кто, после собрания правителей он-то вернулся тогда. Идею может кто не поддержал, или того хуже. Бр-р! Что это я! — тряхнув руками, она наконец заметила подходящую прислугу, что подносила еду, и то, как валет попросил принести и даме приборы для трапезы. — А мне…как думаешь, мне он сможет причинить вред если я ослушаюсь его? — Бог знает. Но судя по отношению егошнему к тебе, не посмеет он. Руки скорее наложит на себя, ежели повредит Вас. Ты для него сокровище, жемчужина его царств. Так трепетно он ещё ни на кого не глядел. — Ошибаешься, мне кажется. Да, может я и жемчужина в его коллекции несметных богатств, но дабы удержать меня подле себя, он осмелится на все возможные усилия. — Скорее Вы скептически смотрите на государя. Чтож он сделал Вам такого, что ты невозлюбил его так? — Он, Цесса, говорит одно, а представляет из себя совершенно иное! Ведёт себя по иному! Я вижу эту маску, чувствую эту фальш, и я не желаю принять его таким - лживым. Коли он добивается моего доверия, пусть для начала научится вести себя, научится контролировать свои чувства, научится манерам, а не манипуляциям, что так вёртко крутит за моей спиной. Пусть будет говорить мне всю правду в лицо, а не путями-лазейками пытаться мне достести сладкую ложь. Не добьётся он подобным от меня никакого ни уважения, ни понимания, лишь больше возненавижу я его! Лишь пуще истреблю в себе к нему какое-либо уважение и остатки, и без того почти несуществующего, доверия! — Ох батюшки… — погруснело протянула дева — Чем же проказ его так злобно отыгрался на Вас? Что за проказ? — Милая моя, — наконец выдохнув от прошлой однодыханной речи — проказ, как говоришь ты, его, неисповедуем. Настолько он предательски засел в моей душе, что кажется мне, не стерплю я его рядом с собой. Не смогу я больше находится в этом месте под названием „дом”. И кажется, уже сейчас готов пархнуть в окно, лишь бы не ощущать себя ни в этих стенах, ни в его присутствии. — Так что же держит Вас? Летите! — она усмехнулась, но заметив хмурость на лице валета, быстро сменилась. — Меня он держит. Он сковал меня цепями, надел на меня кандалы и держит как щенка в этом дворце. Не смею я и шагу сделать вон. Оправдывается, мол, группировка какая-то орудует. Чёрт её знает, да держит нестерпимо. — Группировка!? Госпади помилуй! Чтож за банда-то? Не рассказывал ли король? — Сам знать не знаю. Сказал, что орудует банда, неизвестно чем одержимая. Никто рассказать ничего не может, помалкивают лишённые языков. Сказал, небось не то терроризм, не то народная революция. — Языков лишённые!? Грешные бандиты! Боже, хоть бы нас-то не настигла беда эта! Господь сохрани! — протараторила дама и трижды перекрестилась. — Тише, Цесса, тише. Неизвестно ещё ничего, сами никто ничего подробнее сказать не могут, да и не распространяют, судя по всему. И ты молчи. Разузнать надобно про эту банду, что да как, не собираюсь я задерживаться в этом месте надолго, а сбежать дабы, местность и обстановку узнать надо.

***

      Долго ещё болтали эти двое. Девушка казалась милой ему, слегка застенчивой, но болтливой. Красило её это лишь больше. Придавало терпкое недержание чувств, таких тёплых за столь долгое время, пробуждало надежды на не бесполезное существование и красивые мечты. Волосы, цвета яркой сирени впивались в глаза, неловко создавали образ Пика, что так отчуждённо вылетал из сознания, лезли в глаза и рот при разговоре, закрывали лицо. А они болтали, непринуждённо, мило, совсем не по взрослому.       Разрушенная идиллия приходом одного из прислуги: «Явился король» - фраза что в дребезг разбила всё.       Вару опечаленно поднялся с места, те уже перешли в гостинный зал, подал руку даме, что неуклюже поднялась, зачепившись за собственный подол, и разминулись. Лишь глазами на последок метнули друг в другу, мол: «поговорим ещё, ты интересен/сна». А сам же направлялся к Пику. К этому тщеславному лицемеру. — Доброго вечера, Вару. — подобно расцветя его губы изобразили улыбку. Но блёклые глаза, как были мертвы, так и оставались неподвижны. — Вечер, Пик. — кратко поприветствов, он сел поодаль от него в кресло. Рядом стоящий стол из дерева, на нём пару чашек и графин с чаем — Где ты пропадал так долго? — Не уж то скучал? — Не льсти себе. Мне нужна информация. — Как грубо, Вару. — едва насупленный он разлил напиток — В государственной думе, валет. — Поясни, будь добр, что за дума, её задачи, мотивы? — Тебе интересно моё правление? Что ж, не ожидал, — на зло пропустив то как Вару нарочито закатил глаза, он закусил губу — помогает она со всем. Считай, тоже что и наш съезд правителей, только вот, съезд всех министров культуры. Разбираем экономику, политику и прочие заморочки государства. А к чему такой ярый интерес? — Тебя не было целый день. — «ну и славно, конечно» — Но ты ушёл без предупреждения. Я уж думал, раз запер меня здесь, ни на шаг отходить не будешь от своей побрякушки. Не уж то игры со мной так скоро наскучили тебе? — Ты для меня не игрушка, валет. Ты живой человек, и в первую очередь мой возлюбленный. — Поэтому ты держишь меня почти что на цепи? — Я объяснял тебе уже, творится невесть что, и я поднимал этот вопрос сегодня. Никто не может дать ответа на творящееся. Все говорят „пакость народа”, да бред всё это! Не может быть столько совпадений. Быть не может столь жестокость шалостью! — Держи меня в курсе дел. Я хочу поскорее разобраться с этой „шалостью”, да бежать от сюда сломя голову. — Ты - тупица валет. — алый взор вновь запеленил простор — Тебе нельзя никуда исчезать, Вару. Никогда. — Мнение твоё мне безразлично. Не пустишь, сам уйду. Руки на себя наложу лишь бы не видеть тебя! Я предприму всё, дабы никогда больше не посмотреть в твои глаза! — Да как ты смеешь! — он взревел, подорвался с места и громко стукнув по столу, едва не опрокинув чаши. — Я смею всё, на что способна человеческая личность, и не способна твоя гуманность! — также вскочив он всё же добил хрупкую конструкцию, и чай побежал за края. — Ты - придурок, валет! Бестолочь неразумная! Сколько мне повторить слова о любви своей!? Сколько ещё ситуаций сочинить лишь бы ты был моим!? Сколько, а!? — басовый голос дрожал от рёва. Он исходил из глубины и сотрясал стены. Казалось ещё немного и те лопнут от страха и пронзительного вопля — Я люблю тебя, валет! Люблю, слышишь!? Ты слышишь меня, полудурок!? Я ни куда тебя не отпущу! Ты не смеешь покинуть меня! Я запрещаю тебе идти против меня, ты слышишь!? Слышишь дрянь!? — вопя почти на ухо ему, бедного притянуло за воротник, и орал тот почти в лоб. Так зверски, подобно это хищное животное сожрёт его ненароком. Будто играясь откусит кусок. Так алчно твердя он сотрясал поверхность, да так что вся уверенность сейчас дрожала в ногах, так боязливо колебя жилы — Пошёл вон отсюда! Вон! Проваливай! — он оттолкнул его с силой, так, что тот пал на пол, чувствую как каменеют слёзы на глазах, а следом за ним летит стол с когда-то опрокинутым чашами, что сейчас в дребезг разлетелись по округе — Вон!       Слёзы капали на новую страницу: «Никто не в курсе банды. Государственная дума преподносит её к „пакости народа”, пока обычные люди знать не знают о творящемся.» «Пик жесток. Не знаю, доживу ли я до дня свободной птицы, но зверство его непостижимо.» «Цесса - интересный собеседник и крайне милая дама, думаю, благодаря ей я и держусь». «Сегодня, как полёт в цепях. Мечтами выпархнул в окно, скованный в цепи воронёнок. Завтра новый день, надеюсь, он без слёз».