Любовь манипулятора и оккупированного шута

— Боже ты мой, так и сказал!? — прислонив руки к щекам, девушка ахнула. — Это пол беды. „Руки на себя наложит, коли навредит тебе,” - вот тебе и наложил руки! — пародируя компаньонше, валет цитировал её вчерашнюю фразу — Я думал, он меня на том полу и раздавит! — Но и ты не прав! — кинув ему претензию, на удивлённый взгляд, она оправдывалась — Кто ж так в лоб говорит о том, что ненавидит человека настолько, что готов приложить любые усилия дабы больше не свидеться с ним!? — Это была чистой воды правда. С каждым днём я ненавижу его всё сильнее. Я всё жду, но вот чего жду не пойму. И я чувствую, что ожидания мои закончатся для меня ровным нулём, что ничто не произойдёт. Ни он не осознаст своих ошибок, ни я не смирюсь со своей судьбой. Мы выйдем ни во что, подобным ходом. — Давно бы пора. Подобными рознями с ним ты ничего не добьёшься. Пойми же, он сильнее тебя, куда сильнее чем ты способен себе представить, и гнев его по истине страшен! То что ты видел, это лишь малый огонёк от той оравы, что способна накинутся на тебя в любой момент, не пересмотри ты своё отношению к королю! Ему ничто не стоит сжечь тебя до тла, но он, на удивление, откладывает этот момент по какой-то причине, будто позволяя тебе осознать свои ошибки. Воспользуйся же этим прощением и одумайся! — Никак нет! — воскликнув, он так же резво смолк, отступил взглядом в сторону — Не могу я одуматься. В моей душе гниёт обида, и всё пуще она проедается душевными червями, когда это Чудовище заставляет меня идти у него на поводу, мол, делает в моё же благо. — Да позабудь ты о своей обиде! Ты даже не открыл мне суть её, а уже возглавляешь её главной в призрении короля. Научись забывать обиды, не то твои душевные черти сожрут тебя самого! — Повсюду говорят: „Нужно уметь прощать”, и никто даже не упоминает, что нужно уметь не обижать и не причинять боль! Так пусть он первый заявится ко мне в комнату, встанет на колени да взмолится о прощении! Пусть первым преклонит голову в раскаянии, а я уж, быть может, и пересмотрю свои взгляды. До того же момента, пусть не подходит ко мне ближе, чем на расстояние вытянутой руки! — Да что за бред Вы чешите! Короля и на колени!? В рассудке ли Вы!? Он скорее на виселице Вас вздёрнет, чем на колени предстанет! — «или колено» - неуместно пошутив про свадьбу, валет разыграл улыбку на лице. — По отношении к его прощению я сказал всё, моя обида к нему навряд ли измолима. — Ох-ох…ладно уж. Время пройдёт и ты забудешь все те розни. Время лечит, лечит, Вару. Долго лечит, болезненно, оставляет непоправимые шрамы времени, но лечит. — Да, время лечит. Главное не сдохнуть во время лечения. — он смолк, уж больно тягостно упёрся взглядом в не горевший камин, и, оглянув пустыми глазами даму, сказал — Смогу ли я дожить до стадии „облегчение”? Позволит ли мне непреклонное время дойти до этих минут? Или эти неприкосновенные секунды никогда не будут мной достигнуты?.. — он поднёс чашку чая к губам, обжигая те жидкостью — Он - монстр, Цесса. Непоколебимый, медленно действующий, но монстр. Ни один человек, ведомый его чувством, не заставил бы меня прожить подобное, ни один и близко бы не подпустил к подобным ощущениям, а он? Он будто играется со мной, как с цветком, хрупким, с уже с опавшими лепестками, больным растением. Но он не понимает, у всего есть срок годности, и при чрезмерном употреблении, он идёт в двойном счёте, быть может не осознаёт, что завяну я так скоро, быть может того и желает, но…чем я заслужил подобную гибель? Я невинен, может виновен, но точно не осведомлённый, глупый предмет, в его представлении. — Тогда, зачем ты притворяешься сильным? — Я не знаю, Цесса. Что-то внутри меня так же несломно горит, как и обида. Подобно есть во мне пару штыков, которые стоят устойчиво, несокрушимо, и держат как ориентир мне путь в даль. — Главное чтобы это того стоило. — Верно, Цессана, главное, чтобы итоговая цель моих трудов оправдала мои затраты. — Господин?.. — взволнованно охватив его взглядом полным надежды, она было открыла рот для продолжения, но её оборвали на первом звуке. — Всё, Цесса, довольно. Мы вдоволь обсудили этого циничного человека, ему за глаза этого времени. — будто отмахнувшись от чего-то гадкого, он резко улыбнулся — На зло правилам, Цесса, ответь, свободен ли твой вечер? Я хотел бы разделить с тобой ночное небо полное звёздами, чашку чая и милую беседу. — девушка сделалась серьёзнее, смутно увела глаза в сторону и сквозь румянец кивнула. — Для Вас, не смею отказаться. — и натянуто усмехнулась. — Улыбайся, потому что кто-то может влюбится в твою улыбку. Она прекрасна. — на этой фразе он завершил, встал, отвесив поклон в знак уважения и благодарности за проведённую беседу, и медленно побрёл невесть куда. Было утро.

***

      Благое и лёгкое настроение плясало в комнате, внутри неё, её владелец, что так же кружился от лёгких ощущений. Он не знал чего ожидал от встречи с девушкой, но был до упоения счастлив встретится с ней в такой мягкой обстановке, он был рад иметь человека которому может с лёгкостью открыться, не боятся провалиться в бездну каверзной лжи которой так заботливо окутал его король. Лишь факт того, что в его жизни появилось нечто светлое, олицетворял счастье в его душе, которого так до безобразия мало осталось в его жизни. И он, поддавшись этому трепетному наслаждению, витал в пространстве, от шкафа к кровати, от туда к окну, вздымая к звёздам.       Тихая дюжина стука не свергла его настроение, лишь раззадорила, и он поддавшись вновь, взывал радостно: — Открыто. — Вару, — голос что обрушил всё — я по поводу вчерашнего. — созвучие обеспокоенных, виновных нот срывалось с уст короля. — И что же именно ты хотел обсудить, Пик? — Свои действия. — это вызвало интерес у Вару, и тот, наконец, повернулся к нему лицом — Я повёл себя опрометчиво по отношению к тебе, я признаю это. Но мне кажется, и ты ошибся в отношении ко мне. — Так в чём моя ошибка, Пик, открой же мне тайну. Я утверждаю тебе о своих чувствах, истинных, я выражаю подлинные эмоции и мысли, чем не могу сказаться о тебе. — Ты никак не поймёшь. Вару, я много вкладываю в тебя. Любви, внимания, труда и понимания. Очень много. Но ты не желаешь этого видеть. Я мог бы дерзить тебе, принуждать тебя, быть куда более жестоким, но ты не ценишь моего снисхождения на твои ошибки. Я понимаю, тебе трудно осознать как мою любовь, так и своё положение, тебе больно видеть мою симпатию, но как мне ещё показать тебе, что она подлинна? — Перестать мне её навязывать. Перестань меня ограничивать. Пик! Как раз-таки тот кто не понимает это - ты. Любовь, Пик - это не когда „я жить без тебя не могу”, это когда я могу, умею хорошо жить без, могу жить с другими, могу быть счастливым один, но хочу с тобой. Но ты лишаешь меня этого! Тебе стоит поучиться жить без меня, отпустить меня чтобы я ощутил себя вольным в выборе любви твоей. Чтобы я не делал это от отчаяния. Чтобы я выбрал любовь твою по собственному выбору, а не по твоему принуждению, которым ты меня не обделил. Да…может быть я тоже перегнул когда сказывался о тебе столь жестоко, но ты, когда мне нужна была от тебя поддержка, а не ещё один удар в спину, поступил гадко. Я до сих пор воспринимаю это предательством, Пик. — Навряд ли я смогу пересмотреть своё отношение к тебе, Вару, навряд ли, но, я не хочу чтобы тебе было плохо. Я стараюсь делать для этого всё. — Забавно, когда человек говорит „не хочу чтобы тебе было плохо”, но при этом делает абсолютно всё, чтобы оно не было именно так. — почти шёпотом пробежался валет — Ведь ты - льдина, Пик. — заметя нарастающее недоумение на лице, он продолжал — Как глыба льда, ты холоден, невзрачен, непостижим, опасен, содрагающий величием и морозом. Ты, вроде бы, стеклянен, ты открыт, сквозь тебя видны все твои поступки и они понятны, всё видно, Пик, но при этом, стекло это - смутно, бледно, будто покрыто дымкой дурманной, не разобрать сквозь неё обман, ложь, заблуждение и истину. Не то ты лжёшь, не то правдив, я не могу разобрать твоих слов, ты не ясен. Ты холоден и неприступен. — Ну что же, Вару, порой и снег способен зацвести. — Увы, Пик, у меня аллергия на цветы и ты становишься для меня ядовитым вдвойне. Даже зацвести ты самыми редкими цветами, самыми хрупкими, нежными и духанными, даже возвысь ты нимб над головой своей, не скроет это твою дьявольскую сущность. Ты не чист со мной. — Но откровенен, Вару. И после того что я узнал сегодня, я буду более чутким. — И что же ты узнал? Ничего не прояснилось по поводу банды? — Есть зацепки, но они крошечны и дают лишь наводку. И прежде чем ты успеешь меня спросить, раз мы отвечаем друг другу на вопросы, я вижу ты сдружился с Цессаной? — валет в испуге дёрнулся, суровым взглядом отесав короля, он молвил так же аскетично. — Даже не вздумай. Она не сделала тебе ничего, а для меня она не больше чем прислуга. Коли погубишь её, моя вера в твою разумность окончательно падёт. — Я обещаю тебе, не трону её и пальцем. — Уж будь так благоучтив. — после строго развернулся и вышел из своей комнаты.       Он вновь сбежал…вновь. Почему он вечно бежит от Пика стоит ему надавить на больное? Словно обожённый он стремится покинуть помещение не желая и секунды разделять с Пиком. Страх сказать лишнего? Присуще ему, в этом вчера он наглядно убедился. Быть может и вправду явная, алчная неприязнь? Не то чтобы… Да, он велико обижен, неприступно морально отгорожен, но он не сошёлся на окончательном решении что Пик - последняя гнида. Может он и поступает эгоистично, симулирует чрезмерную любовь и выдумывает ситуации, но он правдив. «Откровенен» - как он сказал. Почему-то этому хочется верить. И как бы сугубо не звучало, из их беседы, быть может Пик и вывел щепотку разума для своей воспалённой любви? Если он наконец осознаст свои деяния и отпустит Вару, он…он обретёт свободу. Он вернётся к предыдущей жизни, возьмёт себя в руки и не позволит былому взять над ним вверх. Он осуществит всё то, на что не решался, думая, якобы, не достоин, слишком слаб, или откладывал на потом, как делают многие из нас. Бог - судья нашей жизни, и лишь ему подвластно и известно что будет с нами завтра. Быть может, ситуация не меньшей странности случится и с тобой, задумайся…нравится ли тебе итог своей нынешней жизни?       Куда идти он не знал. Просто потому что о встрече с Цессой он договорился наобум. Ни время, ни места, ничего не обозначил. За подобную оплошность он сейчас и расплачивался. Разгуливая по переулкам дворца, надеясь не наткнуться на короля, он проникался вновь его вечерней, почти ночной атмосферой.       Она холодная, как и её владелец. Неприступная, отгороженная. Имеет чёткие очертания, линии, границы. Пахнет свободной свежестью, но и лёгкой дымкой ностальгии, подобно печали. Она впивается в тело, сковывает воспоминаниями, так колюще дёргая за нервы фотоплёнки. Подобно остриями всплывают воспоминания светлой жизни в дыму затмённого неизбежного настоящего. Местами углы заволокло тёмным пространством ночи, будто прячет пороки это место, словно этим жестом оно скроет правду - эти острые углы. Эта так пусто ощущается, чем-то жутко, будто ты бродишь по лабиринтам собственного ума в надежде найти ответ, тычешься носом во все двери, щели, но находишь лишь развилки и новые коридоры мышлений.       Новая, ранее им непостижимая дверь, он не видел её, или не заметил? Но та и неприглядна. С лёгким чувством страха он опустил ручку, открыв несвойственно большую дверь, чуть ли не в потолок, тем самым противоречащую своей скрытности.       Просторный белый зал. Может и не весь белый, по периметру он пыл увешен шоколадного цвета мрамором, изящно рисуя этим узор, пока под ногами растирался молочным полотном пол. Он зеркалил всё в округе, буянил на перебой со светом утыкаясь в грациозную люстру. О боже, она была прекрасна, хрусталь, благой и только, подобно жемчужинам свисали мелкие шары светила, от них исходили струящиеся потоки линии кристаллов, будто связующие звенья они переплетали дуги, уходили в равновес в центр и падали подобно к полу желая прикоснутся, к этой нежной бездне. Так всё мерцало, звенело и подрагивало в чувстве восхищения. Даже суровые стены отдавались родным теплом и будто истощали запах доверия. А эти, о грация, окна. Лишённые штор, простор уходил далеко за края государства, мерцали огни прибрежных домов будто перенемавшие манеру звёзд, те отражали небо, позволяя утонуть себе в безумной мгле. Он плыл в пространстве, в дурманстве этих трелей разобрал мелодию. Тихую, но отчаянно повествующую суть.       По залу плыла девушка, подобно самому нежному и хрупкому сознанию она перетекала по пространству, в виде лебедя тянула жесты лёгкой красоты и изящества, словно способна была обуздать воздух. Эти протяжные жесты и пленующие взгляд живые вздохи, она дышала этим танцем и тянула звонкую, стоит погрузится в её пение, руладу своей незамысловатой мелодии. Вздымая на цыпочки обращалась к небу, преклонно отдавалась полу и всё кружилась, кружилась, кружилась. Шлейф её простого платья, усыпанный кружевами заурядного орнамента, расплывался в шатре однотонного цветка, мерцал, подобая владелице, всей красой, мешая этим делу. Спутником танца этой леди являлась метла. Ей она и отдавала всё своё почтение, все свои мысли, посвящая все жесты. Казалась, ей и посвящалась эта песня, что звучала на ином языке. Гибкий шарм придавало это ей. Она всё пеленила по пространству, рассыпалась в воздухе и тянула ноты, что способны были дотянутся до звёзд. Так ловко срывая кульминации каждой бусины из её звучания, занимая лишь присутствием всё место в бальном зале. Обделить её - означало бы счесть себя бездушным, слепым глупцом. — Изволите?.. — с хрупкой боязнью валет склонился в поклоне заставив этим даму как остановить представление, так и выронить из рук предмет отдачи — Вы…прекрасны. — слова стояли комом, не в силах высказать всего своего восторга и восхищения он замер с лицом очарования. Девушка молчала. — Я…не напугал Вас? — наконец сообразив неурядицу ситуации он покраснел и отвёл взгляд в смущении. — Застали врасплох. — холодно ответила дама, после наклонилась первее валета за метлой, поставив её устойчиво на пол и спросила — Вы что-то хотели? — Нет, я по случайности забрёл сюда, и, увы, не смог оторвать глаз от Вашего дебюта, Вы неотразимы. — Благодарю, но Вы отвлекаете меня от работы. Если я не смею удовлетворить Вашу мелочную нужду, я вернусь к делу. — Только если Вас не затруднит назвать Ваше имя? — он улыбнулся, смятённым жестом будто бы пригласил на танец девушку голубоглазку, с такими нежными, лазурными, со сладким запахом, но не успел он разобраться в нём, как его одарили грубым ответом. — Уж извините, но Вы не достойны знать моё имя. И раз Вы одержимы лишь этим, я удалюсь. — шлейф грации пронёсся рядом с правым плечом, гонимый, судя по всему, не тем ответом, и полный раздора, Вару лишь устремил свои глаза ей вслед. Проводил надменную, грацией и лёгкостью до верху наполненную фигуру, и все её капризы с ходу ей простя, лишь за взгляд и манеру, чем она его одарила. И…он чувствовал на себе горечь от вины, что не удержал с ней разговор чуть дольше. Такая этика, такая неземная жеманность и всё в одном человеке. Лишь…

***

      Неловко дверь открылась, личность с туманным рассудком, поражённая и лишённая смысла, лишь одержимая недавним представлением не сразу обнаружила искомый предмет. — Цесса! — голос звучал с обидой — Я едва тебя нашёл, что ты здесь?.. — ещё один, из десятка и без того висевших вопросов, повис на его лице. — Я…я сейчас, немножко. Ещё чуть-чуть осталось, и я уделю Вам время. — уставший взгляд, поверх которого бежали капли пота, и сбившееся резкое дыхание. Девушка стояла окружённая посудой, рядом с ведром и шваброй, что будто взяли её в заложники. — Ты…утверждала что свободна. Почему соврала? — оттопырев губу он отодвинул девушку в сторону, заняв позицию посудомойки. — Я… Я не соврала! — отчаянно воскликнув, она вернулась к делу, продолжив — Я не хотела отказывать. — будто на зло ей Вару открыл кран, заглушая её голос. — А как это назвать? Я чётко спросил у тебя, могу ли я рассчитывать на нашу встречу, и ты дала мне надежду, сказав „да”, а сейчас узнаётся что у тебя дел невпроворот. И не вздумай сказать что эти дела свалились на тебя нежданно, я ещё по тому взгляду заподозрил неладное. — Да, ты прав, я знала о своей обязанности, но… — Но что, Цесса? — в нём проклюнулась злость, впервые, и от этого ужаснувшись, поняв, что начинает подобрать королю, он в миг пришёл в рассудок. — Я…не умею отказывать, Вару. И я не смогла отказать девушке, что попросила разделить работу, не смогла предупредить Вас, тем самым отказав в предложении. Я боюсь отказывать, ведь иначе люди будут иметь из-за меня проблемы, а я не хочу чтобы оно было таково. Прости. — Понятно всё. — уже менее обижено, но куда более натянуто грустно он ответил — Только вот, твоё согласие на всё порой создаёт куда больше проблем, чем могло бы быть, если бы ты отказалась. Когда-нибудь, тебя это серьёзно накажет, Цесса, ты поплатишься за это большой ценой, если не сумеешь научить себя отказу. — Не смею и перечить, Вы безусловно правы. Простите за случившееся, это моя ошибка, идите спать, а я справлюсь со всей этой заботой самостоятельно, пусть послужит мне это карой. — Забудь. Мне не сложно помочь тебе, и, тем самым, мы всё же проведём время вместе. — он наконец улыбнулся, подбодрив этим даму, что следом неловко улыбнулась, юркнула в сторону взглядом, покраснев от оказанной заботы, и тихо сказала. — Вы - первый, кто так добр ко мне как к другу, спасибо Вам.