Издержки профессии 2

Катастрофа. Или рядовая для их жизни ситуация.        Да. Майор Краузер действительно размяк и расслабился. Излишне глубоко погрузился в ковыряние себя — старых травм и шрамов, ноющих и тянущих при мысли о них. Обманулся мнимым покоем в светлых глазах. Утомился прогулкой в парке, рестораном и дурным спектаклем в театре авангардного искусства, куда потащил Леона, следуя своему безнадежному плану. А потом, после жаркого секса, вырубился. И проспал. Они заснули около полуночи, и Джек просто проспал. Проспал момент, когда Леон поднялся и бесшумно оделся — не было еще и четырех утра. Ночь только-только сменялась ранним серым утром, а Леон ушел, умудрившись неслышно защелкнуть замок. Джек проспал и время своего обычного подъема. Он проснулся возмутительно поздно, почти в полдень. В пустой квартире. С запиской на тумбочке: «Небольшое дело. Не злись. Леон». Не злись. Не злись…        В глазах на мгновение устроили адские пляски кровавые искры. Каждая сучья рана, каждый шрам и десятилетней давности ушиб опалило болью. Джек застыл в пустой комнате, вцепившись в искрящий электрическими ударами локть. А потом мускулы вздыбились дергающимися буграми. И расслабились. Джек выдохнул. Собрался. И все прошло. Осталось лишь ледяное спокойствие и фокус на задаче. Как раньше, перед боем.        Небольшое дело — на их простецком сленге ерунда, не более двенадцати часов без форс-мажора. Значит, элементарная миссия, территориально — рядом. В их арсенале, сныканном за бабкиным комодом в завитушках — все на месте. Нет лишь ножа и пистолета с глушителем. Чертов бронежилет — на месте ненужным свертком, хотя Джек запрещал ходить без защиты. Сука. Он пытается связаться с Леоном — безуспешно. Телефон Кеннеди — телефон добропорядочного гражданина для связи с бабками-арендодателями, курьерами и прочей сранью — остался на столике, рядом с ебаным пастушком. Рабочий номер — молчит. Длинные гудки. Ясно, что на миссии не всегда есть возможность поболтать, но Джек вскинулся настороженным псом. Опасность. Угроза. Джек одевается в секунду, ловко обходя бесконечные табуреты, пуфы и столики, параллельно — соображает. Контакты Кеннеди были буквально у пары самых надежных посредников. Узкий круг. Майор Краузер изучает папку с удаленными сообщениями-заказами. И понимает…        Понимает то, на что обратил бы внимание и напрягся бы. Если б, сука, не размяк и не чесал жопу насчет своей старости и перспектив с Леоном. Подозрительная настойчивость. Несколько писем — ах, майор, почему ты не отвечаешь? А суть дела — плевая. Они с Леоном — профи. Слишком дорого стоят для такой херни. — Леон уже отчитался? — берет нахрапом и чутко прислушивается к голосу. — О, Джек! Прости, что написал Леону. Ты не отвечал, а дело срочное… — Все хорошо, — утешает Джек, отмечая обострившимся чутьем зверя вонь в голосе. Страх. Ложь. Предательство. — Леон скоро появится, — и я появлюсь. И ты вспотеешь кровавыми слезами. Майор знает этого посредника лет двадцать. Они служили вместе, а потом — пересеклись на другой стороне закона. Эти года — не гарантия лояльности, нет. Предать может любой.        Через пять часов Джек в другом штате.        Он легко обходит все камеры и датчики и наконец смотрит в глаза старого знакомого. Держится отлично, но майор видит побелевшие костяшки и изморозь пота на висках. — Никто не придет, — легко отмечает Джек в ответ на незаметное движение пальцев к кнопке вызова охраны. — Прилегли поспать. Вечным сном, — к камерам и датчикам прилагалась охрана. Теперь — места вакантны. Человек упрямится. Отыгрывает возмущение, припоминает старые-добрые, требует доказательств. Майор Краузер не собирается играть в дешевые игры. Он никогда не был гуманистом. — В теле человека более двухсот костей, — спокойно говорит Джек. — Я сломаю каждую. Одну за другой. Человек дергается — он хорошо знает майор Краузера — Этот нож, — Джек всматривается в блестящее сталью лезвие, — перережет каждое твое сухожилие… Джек терпеливо выслушивает оправдания. Его просят понять и простить. — У меня молодая жена. Маленький сын, — эти слезливые истории он слышал сотню раз. Не у каждого хватает достоинства встретить судьбу достойно. — Они угрожали… Я не мог отказать… у меня ребенок, Джек… Джек знает. Видит милое фото на рабочем столе. — Ты знаешь, что Леон — сирота? И посмотри, каким вырос мой мальчик… Он тоже не мог отказать, — Джек бесшумно заходит за спину, разглядывает пожелтевший от пота воротник. — Он тоже поддался давлению. — Но Леон спасал не себя, — человек не видит его лица, но слышит задумчивые, даже мечтательные ноты. — Леон спас чужого ребенка. И не сдал незнакомую бабу, которую знал меньше суток. Леон пожертвовал собой, чтобы они жили спокойно. Понимаешь, какой он? Человек мычит невнятно и пугливо, но Джек не слушает. Риторический вопрос не требует ответа. Приставляет лезвие к уху и делает первый, обжигающий острой болью хирургический надрез. — Так что не переживай за своего сына. Возможно, и он вырастет человеком. Без тебя… Человек ломается. Умоляет. Джек перекрывает заикание. Сейчас ему хочется потратить лишнюю секунду и поговорить о его Леоне. Так бывает. Не с кем поделиться — каким сокровищем ты обладаешь. Сказать самому Леону — черта с два. Знакомому — никогда. Личное. А этому — этому уже можно… — А еще Леон добрый. Он понял бы тебя, мразь. Пожалел. Сказал бы — оставь его, Джек. Но Леона здесь нет. Человек рассыпается скачущими обрывками фраз. — Только не убивай, майор… Через десять минут Джек выходит, осторожно прикрыв дверь. В кабинете тихо. Мертвые не шумят, как вы знаете. Зверь в нем усмехается. Милое семейное фото в луже крови. Остановившиеся на лицах близких — мертвые рыбьи глаза. Эпохально-трагичная картинка. Первая полоса таблоида, не меньше. Безжалостное убийство! Вопиющая жестокость! Читайте в номере…        Майор Краузер вглядывается в мелькающую под колесами внедорожника разметку. До места — долгие четыре часа. Он думает о том, что Леон успокаивает зверя в нем. Чудовище прячет клыки и дремлет. Без Леона — остается лишь жажда крови и боли… лишь искривленная годами войны душа, пустоту которой может заполнить только смерть. Он никогда не признается, как выбирает дела — поменьше крови и трупов. Ради Леона.        Джек тщательно изучает подходы к зданию. Противник получил Кеннеди и расслабился. Ошибочка. Джек знает, как вредно расслабляться. Он видит в бинокль, как уезжает микроавтобус с группой захвата и улыбается. Правительственные шавки выглядят облезлыми — наскоро перевязанные, хромые, кривые, потрепанные суки. Трое не могут передвигаться самостоятельно. Джек видит четыре тела в черных мешках. Даже с одним пистолетом Леон стоит десятка этих…        Спустя лестницы и коридоры, пяток трупов — Джек в маленьком пункте наблюдения. Он обещает, что человек будет жить, и считывает правду в торопливых словах: — Старший не будет вызывать команду эвакуации и этапировать объект, пока не допросит. Допрос идет восьмой час… Человек дергается — даже этого обмылка пробирает зрелище на экране наблюдения. Джек смотрит в горящие трусливой надеждой глаза и благодарит за правду ударом ножа в яремную вену. Мало ли что он обещал. Передумал.        Он изучает план здания, стараясь не смотреть в экран, транслирующий допрос. Хватило одного взгляда. Он не должен позволить эмоциям взять верх. Он ищет варианты и слушает. Голос Леона — хриплый, едва слышный — почти мертвый. Слова с растворяющимися в воздухе окончаниями — от слабости. Физической. Не характера. А еще Леона накачали каким-то химическим дерьмом. Перед тем, как перейти к… физическому воздействию. — У меня много времени, мистер Кеннеди, — ошибаешься, сука. Твое время на исходе. Тик-так. — Я… тоже… не… тороплюсь… — Леон-Леон. Джек слышит звук удара и глухое рычание пленника сквозь зубы. Раз в полгода бывших работодателей Кеннеди накрывает обострение. Приходит очередной карьерист. Начинает ворошить старое дерьмо. И просто жаждет поймать отступника, просмевшего сбежать. Бывшего агента DSO — и лучшего из всех. Леона Кеннеди. Наконец Джек видит на схеме вариант и выходит под полное дешевого пафоса: — Вы — предатель, мистер Кеннеди, — от прилизанного человека в беленькой рубашечке с аккуратно закатанными до локтя рукавами. — Пошли на хуй… я вам… ничего… не… Ты им ничего не должен, Леон. Верно. Столько, сколько сделал агент Кеннеди за недолгие года работы на чертоплясов из правительства — мало кто сделал и за два десятка лет. А Хавьер поставил точки над I.        Майор Краузер сидит в технологическом туннеле прямо над импровизированной допросной. Он умеет передвигаться скрытно, вопреки своим габаритам и тяжелой ширококостной стати. Перед ним решетка в крупную сетку — и сквозь нее он прекрасно видит комнатку. Воздух в туннеле настоявшийся пылью и копотью, а еще — в ноздри бьет запах крови. Не кровь этих, быстро истершихся из памяти людей. Запах крови Леона. Душный и терпкий, режущий тысячью лезвий запах, дурманящий голову и зовущий пытать и убивать. Он видит выкрученные руки, скованные наручниками. На запястьях змеятся скрещивающиеся, натертые полосы. Джек ясно видит каждую ссадину и порез. Видит запекшиеся багровым, обломанные ногти на посиневших от оттока крови пальцах. Сколько он висит так — на вывернутых плечах, в обрывках одежды, с кровавой маской смерти, прилипшей к хорошенькому нежному лицу? Даже светлые волосы потемнели — от крови, пота и грязи. Леон весь в темно-алом, синем, фиолетовом — и каждый внизу ответит за это. Ответит за это тяжелое, булькающее отбитыми легкими дыхание. За эту розоватую пену на разбитых губах. Ответят за чернеющее проказой ушибов и синяков тело. За каждую каплю крови, падающую из разбитого носа, вылетающую изо рта мелким облаком красных точек при попытке выдохнуть. За все. — Итак, мистер Кеннеди, — труп в рубашке показательно хрустит суставами пальцев и оглядывает стол — шприцы, иглы, лезвия, прочая сияющая сталью чушь. Для того, чтобы свести человека с ума от боли достаточно рук и ножа. Остальное — позерство и шантаж. — Вы очень упрямы… Тишина. Джек слышит лишь хрипы и саднящие надрывом вздохи Леона.        Да, они же сами учили двадцатилетнего мальчишку сопротивляться пыткам. Майор Краузер помнит, каким Леон возвращался с таких практических занятий. И не мог выдавить из себя ни черта кроме резкого: — Терпи. Пригодится. Леон молчал и терпел, забившись в угол казенной койки. А Джек… тогда впервые ощутил мягкость светлых волос под рукой. Он нарушил все правила субординации и просидел с мальчишкой полночи. Молча. Просто гладил по голове и ждал, пока лихорадка отпустит — и Леон заснет. Хуже — Леона учили и получать информацию «нетрадиционными приемами», в обход «законных методов». Все во благо государства. — Терпи. Пригодится, — сказал он тогда светлому затылку. Леон стоял в казарменной комнатушке, уперевшись лбом в стену. — При-го-дит-ся… — прошелестел мертвый голос, отразился от стен и потолка. К майору Краузеру вернулось верное, но пустое ценное указание. Будто Леон только тогда понял, вернее — принял, кем он становится. С каждой тренировкой, с каждым выстрелом, с каждым заданием… Для Джека силовое давление на объект — сущая ерунда. Леон, принужденный пытать очередного подопытного кролика, пусть преступника, — пытал сам себя. Нет ничего сложного повиноваться своей кровожадной натуре. Ерунда, пустое. А Леон… у него нашлось достаточно силы переломать себя. Это в сто крат сложнее. И очень больно. Тогда Джек Краузер сделал, что должен. Научил жить с этим.        — Я буду повторять свой вопрос, мистер Кеннеди, пока вы не начнете сотрудничать, — живой мертвец картинно стряхивает пылинку с кипельно белой рубашки в мелких красных брызгах. — Он не очень-то мне и нужен, — Джек начинает аккуратно, миллиметр за миллиметром, двигать решетку в сторону. — Просто для комплекта, — человек пробегает пальцами по пыточному набору на столе. Пижон. Дешевка. — Где майор Джек Краузер? — так-то Джек не особо и интересен. Ветеран-перебежчик, каких много. Да, профи. Да, с огромным опытом. Но без допуска к высшим тайнам. Без больших знаний о грязном бельишке чинуш в столицах. И он не наступил на ногу своим побегом шишкам в Вашингтоне, которые так потратились на Кеннеди. Так мечтали выехать на отчаянном мальчике, что запилили под него целую структуру. А их звезда сбежала, без пиетета и расшаркивания ножкой. А еще рядом с пыточным набором виднеются осколки да обломки. Понятно, почему длинные гудки. Джек уверен — они пытались заставить Леона вызвонить Джеку, выманить — а тот извернулся, исхитрился — и разбил спутниковый телефон, через который они держали связь на вылазках. Джек слышит сдавленный стон. Старается не обращать внимания на то, что синее и багровое на обнаженной груди Леона взрывается свежим-алым. — Где он? — человек дергает за слипшиеся грязные волосы. Ожидаемо, Леон плюет сгустком крови в лицо и получает удар под дых. И еще один. Человеку подают платок. — Мне жаль, мистер Кеннеди, что ваш друг, — издевательски хмыкает человек, — мистер Бенфорд, запретил наносить вам… необратимые повреждения. Но поверьте… Решетка в руках Джека все также бесшумно едет вперед под аккомпанемент ударов и коротких хрипов. — Он просил быть с вами поласковее, — кривится человек. — Считает, что вы просто запутались. Что вам — нужна помощь, — в тяжелых хрипах на вдох-выдох появляется ирония. Джеку тоже смешно. — Он считает, что вас можно уговорить вернуться… — в глазах на мгновение темнеет. Действительно. Ведь Леон не побежал в прессу с яркими разоблачениями. Не выдал ничьих секретов. Он просто сбежал, а Бенфорд всегда неровно дышал к Кеннеди. Джек скалит зубы, проглатывая горькую слюну. — Но вы — упорствуете. Придется отписываться за вас, — человек окидывает измученную фигуру раздраженным, в то же время — мерзотно-алчным взглядом. Да. Этому хуесосу нравится пытать людей. Особенно — Леона Кеннеди. — Я еще раз повторяю вопрос. Где… Джек практически справляется с решеткой. Осталось немного. Главное — тишина. — Он в… — выкашливает Леон и запинается. А Джек замирает на мгновение. Осторожный зверь в нем ждет продолжения. Каждый может предать, верно? — Он в… в… Человек склоняется к Леону ближе. Говорит, что весь внимание. — Он… в… в…выращивает кукурузу… на ферме в Арканзасе… — хрипит Леон и смеется. Каждый может предать. Но не Леон. А потом Джек видит секундой — дрогнувшие ресницы и призрак улыбки на изуродованных губах. Едва зажившая ранка треснула, и по грязному подбородку потекла свежая струйка. Никто не слышит майора Краузера. И не видит. А Леон — чувствует. Как обычно. Не надо — успевает подумать Джек. Висеть на вывернутых плечах — и оторвать ноги от пола, обрушившись на выбитые суставы всем весом, сделать себе очень больно — в стиле Леона. Леон с коротким вскриком бьет коленом озлобленному шуточкой человеку в живот. Помогает Джеку — отвлекает, дает лишнюю пару секунд. И шавки внизу находят свою судьбу. Джек прыгает бесшумно, на стоящего прямо под ним и знает, слышит, что сломал своим весом шею охранника. Этот сухой хруст он знает и любит. А дальше — каждый получает по заслугам. Джек не супер-герой, нет. Но эмоции, выпущенные наконец на волю, сейчас дают ему очевидное превосходство над противником. Он отрывается лишь раз, когда слышит слабенькое «Джек…» и понимает, что месиво в его руках, сто кратно разбитое о стену, не нуждается в еще одном ударе. Хорошо, что лычка с фамилией есть. По крошеву зубов и переломанным лицевым костям охрану вряд ли опознают. Владелец белой рубашки беспомощно скребет руками по полу. Видимо, собрался куда-то ползти. Джек сбил его с ног минутами назад. Пара профессиональных ударов тяжелым ботинком в нужную точку позвоночника, и бегать, да и просто ходить любитель комплектов уже вряд ли будет. Правда, извиваться червем-инвалидом ему не долго осталось. Джек оглядывается — отлично. Теперь вся затхлая серостенная комнатушка окрашена в нужные тона.       Он давит коленом на червя, шмонает карманы и находит ключ. — Не убегай, дружок. Я сейчас вернусь, — ломает для огонька нос об пол. А потом забывает про скулящее нечто. Он осторожно снимает Леона с дыбы и укладывает на пол. Смотрит в затуманенные наркотой и болью глаза, окруженные чернотой синяков. Осторожно прощупывает. Леон трясется под его руками мелкой дрожью, почти теряет сознание, а потом: — П…п…п… прости меня, Дж… Джек… — Дома поговорим, — он отвечает нарочито сурово и тянется к подсумку. За дозой обезбола с успокоительным. Червь еще жив. Джек не хочет, чтобы Леон видел неприглядное. Да и снять острый болевой синдром необходимо. — Скоро пойдем домой, — шепчет в разбитые губы и делает укол в чернеющую синяками шею. Видит темную полосу и скрипит зубами. Они его еще и душили. Леон затихает на его руках. Джек устраивает своего мальчика поудобнее и наконец оборачивается к публике. Червяк почти дополз до двери. Джек цокает языком. — Нехорошо. Опускается на колено рядышком. Достает нож и любуется игрой света на запятнанном кровью клинке. — При должной сноровке, дружок, кожу с человека можно снять как чулок… Человек хрипит, дергается, ломает ногти об пол с смешной попытке сбежать. — Но кое-что я тебе оставлю. Кожа на спине. Хочу вырезать записку твоим хозяевам, — Джек холодно улыбается в осоловевшие от страха и боли глаза. — Наскальная живопись. Джек уже приступил к делу под истеричный вой и ласкающие слух мольбы пощадить, как его обострившийся слух различил в какофонии визга знакомый голос. Он остановился мгновенно. Даже не оборачиваться не стал, лишь скрипнул зубами. Леон-Леон. Должен был отрубиться. Можно было прикинуться глухим и продолжить, но мнение Леона всегда было важно для майора Краузера. Пусть это мнение и выражалось тихими стонами с слабеньким отзвуком протеста. — Ты уже успел обоссаться? — он переворачивает дергающееся тело на живот. — Я толком и не начинал. Он чувствует спиной пьяный от боли и лекарств взгляд Кеннеди. — Благодари Леона, сука, — остается утешаться тем, что остаток жизни мразь будет гонять в инвалидной коляске и срать под себя. Загадочная история.        Леон не был пацифистом. Не подставлял левую щеку после удара по правой. В учебке те, кто пытался задеть неуместного среди опытных вояк новичка получал по зубам, с разным исходом для Леона, конечно. У Кеннеди бывали тяжелые времена, да. Но Леон не был кровожадным. Он — не такой, как Джек. Он раздумывает мгновение. — Прости, Леон, — он не оборачивается, иначе отчаянные голубые глаза отговорят его и от маленькой шалости. — Я быстро. Он должен получить компенсацию, чтобы утихомирить зверя внутри.        — Извини за почерк, — бросает Джек рыдающему ошметку минутами позже. — Я плохо учился в школе. Вытирает клинок о остатки когда-то белой рубашки. Когда этого хера найдут, обмоют да подлатают, обнаружится, что на спине свиньи, пусть кривенько, но очень глубоко пламенеет констатация факта: «Я живу благодаря Леону С. Кеннеди».        Наконец Джек прижимает к себе, с превеликой осторожностью, избитое тело Леона. — Пора домой, малыш.        Леон без сознания почти всю дорогу домой. Джек прикрыл изуродованное тело курткой и видит лишь изможденное лицо, которое аккуратно обмыл на короткой остановке. Синяки, ссадины, на виске — надо бы зашить. Очередной шрам — но под волосами будет незаметно. Почти на въезде в город Леон выплыл из тяжкого сна-обморока. Зашевелился, неугомонный, тревожно заблестел лихорадкой ввалившихся глаз. Увидел Джека и успокоился. — Воды? — спрашивает Джек и, не отрывая взгляда от дороги, наощупь прислоняет горлышко к разбитым губам. Слышит короткий выдох боли. А потом Леон пьет воду и сипит сорванным шепотом вновь: — Прости… Джек… Джек знает, за что извиняется Леон. Не только за этот разовый проеб. Если бы не Леон… Если бы не связь с бывшим агентом Кеннеди — майор Краузер сто раз не всрался бы правительственным ищейкам. Приметную рожу Джека тоже периодически ищут в надежде выйти на Кеннеди. А еще… Если бы не Джек, ходить сейчас красивому мужчине Леону Кеннеди в дорогих костюмах по коридорам Белого дома. Выезжать на очередную миссию по спасению мира — и возвращаться героем. Иметь преференции. Льготы. Почет и доступ к любой высокосидящей заднице. Все это было — или почти было у молодого, подающего надежды, удивительного талантливого агента Леона Кеннеди. А Джек Краузер утащил его за собой. Прости, Леон.        — Поспи, бусинка, — откуда вылезло это нелепое бусинка? Вроде Джек слышал такое обращение к ребенку или… Леон кашляет хриплым карканьем, которое отдаленно напоминает смех, и лобовое напротив него подсвечивается мелкими звездочками ярко-красного. — Бу… бусин… ка… Джек строго говорит, что у Кеннеди — галлюцинации от нарко-химии его бывших дружков из правительства. Приказывает спать. Леон устало прикрывает глаза и вновь отрубается, но на разбитых губах гуляет кривым полумесяцем болезненная улыбка.        Бабкина квартира превращается в полевой госпиталь. Часа три Джек латает Леона. Добавляет обезбола. Ощупывает и осматривает. Находит три сломанных ребра. Вправляет выбитые суставы. Зашивает. Дезинфицирует. Перевязывает. Наконец буря успокаивается и он сидит рядом, на дурацкой табуреточке и занимается разбитыми пальцами. У Леона красивые, истинно мужские руки, но в его лапе пальцы выглядят такими тонкими. Он удаляет ошметки сломанного ногтя — отрастет, пусть и криво. Вытаскивает пинцетом какую-то металлическую стружку, и слышит тихий жалобный стон. Леон стоически молчал все эти часы, оглушенный болью и лекарством, а теперь позволил себе расслабиться. — Терпи, — строго кидает Джек, не отрываясь от дела. Пальцы слабенько дрожат в его руке, словно Леон хочет, как раненый зверек, поджать больную лапку, свернуться в клубок и затихнуть. — Дж… Джек… — язык у Леона заплетается. Краем глаза Джек видит, как обработанная и покрывшаяся корочкой разбитая губа вновь треснула. Вздыхает. Заканчивает с ногтями, промокает кровь на подбородке и наконец смотрит в подернутые дымкой слабости уставшие глаза, разрисованные вокруг черным и синим. Белок правого глаза у Леона залило кровью. Пройдет. — Что? — сейчас он просто держит запястье, изуродованное наручниками, аккуратно, чтобы не причинить лишнюю боль. Леон сглатывает и морщится. Получает порцию воды. Откашливается — и снова морщится. Все болит, да? И горло, и легкие, и сломанные ребра. — Я… — ему бы помолчать да поспать, но Джек не прерывает, лишь держит за руку. — Я… прости… просто… — в хриплом шепоте звучит искренний стыд. Леон переживает, что доставил хлопоты. О себе, конечно, не думает. Не злобит против своих бывших хозяев. Не требует мести. Не боится за свою жизнь. Переживает, что подвел майора Краузера. — Просто… знаешь, у меня бывает… — кризисы, да? — я видел, что тебе не хочется… работать… и ты стараешься… чтобы мы… мы… И кого ты тогда хотел обмануть, Джек? Леон умный и чувствительный мальчик. — А я… почувствовал… что… — Леон болезненно хмурится, пытается подобрать слова — сказать то, что Джек и так знает. — Чувствовал… пустоту… тревогу без причины… мне хотелось… напиться… или… не знаю… с крыши спрыгнуть… мне словно не хватало воздуха… душно… — снова сбой в речи. Подбирает слова, чтобы не задеть. Даже в таком состоянии Леон думает о его чувствах. — Тоска… не с тобой, а… вообще… Конечно. Оружие ржавеет без дела. Покрывается ржавчиной и рассыпается. — Я не хотел опять… сорваться… — в глаза мелькает искренний стыд. Сейчас в голосе звучат рвущие сердце виноватые нотки. Но Леон не виноват. Он такой потому, что его сделали таким. Джек сделал его таким, выполняя свою работу инструктора. Леону жизненно необходимо балансировать на краю, желательно — совмещать риск с полезным, поэтому Джек выбирает миссии, где объекты сами — далеко не в белом пальтишке. — Не хотел… пить или что-то подобное, — «что-то подобное» могло заключаться в чем угодно, в самоубийственной гонке по шоссе и уничтожении запасов сильнейшего обезболивающего из аптечки. «Я просто хотел поспать подольше, Джек…» и едва не помереть от интоксикации. — И когда… мне позвонили… я решил… что поможет. И побоялся… что ты не захочешь и… Джек не был бы собой, если бы не воспользовался бы острой виной в глазах напротив. — Я понял. Молчи, — Леон послушно затихает, лишь вглядывается лихорадочно, пытливо — и пугливо, словно боится, что Джек избавиться от него. Глупый. — Без меня — ни шага, ни вздоха. С времен учебки ничего не поменялось. Это ясно? Леон прикрывает глаза и разбитые губы проговаривают «да, сэр…» — Как тебя наказать, решу позже. А теперь — спи.        Утром Джек, не спавший ни минуты, после сумасшедших гонок и убийств, стоял в кухне и помешивал в неудобном, «посуда — винтаж, Джек!» — ковшике кашу для Леона. Гортань повреждена, глотать больно — надо жидкое. Он обнаруживает, что после всего — у него ничего не болит и не ноет. Ни локоть, ни колено, ни спина. Он полон сил и прекрасно себя чувствует. А усталость — обычная, приятная, знакомый отходняк после выплеска адреналина. А еще — он прекрасно слышит неровную, но тихую, на грани слышимости походку. — Куда пополз? — не оборачивается, так как знает, что Леон, замотавшийся в простынь, ползет в ванную. Бельишка Джек у кроватки не оставил — намек на постельный режим. — В ванную… — доносится виноватое из коридора. Джек стучит ложкой по краю посудины, показывая свое раздражение. — Я тебе оставил для поссать горшок у кровати. Или тебя надо привязать? Слышит слабенькую иронию в надрывных вздохах-выдохах. — Я не могу ссать в фарфоровую супницу, сэр… — ах, вот что это такое. — Тем более она чужая.        — Приболел. Грипп. Чрезвычайно заразная вещь, — Джек стоит стеной, преграждая встревоженной квартирной хозяйке путь в спальню, где вылеживался в ворохе одеял Леон. Он успел завязать лицо полотенцем, изображая медицинскую маску. — Бедный мальчик, — казалось, бабка сейчас превратится в зайца, так она прыгала перед ним, пытаясь заглянуть через плечо. Из спальни доносится болезненный кашель. Леон подыгрывает, хотя стараться особо и не надо — кашлять ему действительно больно. Бабка предлагает целительные рецепты, травки, гомеопатию и своего врача. Джек держится и цедит сквозь зубы, что все под контролем. Он сам — врач, целитель, гомеопат и колдун вуду. Бедный мальчик уже выздоравливает, спасибо и: — До-сви-да-ни-я-я-я. Он прислоняется к закрывшийся наконец двери, за которую выставил старуху. Положительно, так жить нельзя.        — Сэр, — Джек делает вид, что увлечен новостями. Прошло три недели. Леон восстанавливается быстро. Лицо вновь стало гладким и чистым. Вчера они ездили к стоматологу, и Кеннеди нарастили обломанный клык. Леон робко попросился съездить в одиночестве — как обычно, «не хочу напрягать тебя, Джек». Майор Краузер нахмурился и молча пошел одеваться. Леон не возразил — тихий, как в первый год знакомства. По опыту Джек знает, что период «послушного мальчика» скоро закончится. Или уже — заканчивается. — Как ребра? — строго спрашивает Джек, перечитывая один и тот же заголовок неинтересной ему статьи третий раз. — Все зажило, — искренне врет ему Леон и прижимается теснее. Ребра у Леона еще не срослись до конца. Джек видел, как Леон едва заметно морщится при наклонах. Осторожно переворачивается с боку на бок. — Неужели? — получает смущенное, но более честное: — Почти… Почти.        Джек решает свои проблемы просто — дрочит в душе. А Кеннеди — наказан. Неделю назад Леон, маняще отсвечивая желтеющими синяками, начал ластиться к нему. Невзначай притираться, устраиваясь на ночь, крепкими ягодицами к бедру. Мурчать в ухо. Джек стойко держал оборону. — Ты наказан, Леон. Леон дул губы и заявлял, что майор Краузер знает толк в пытках. И пытался обхитрить Джека в том же душе. Но майор Краузер быстро доказал, что формула «Без меня — ни шага, ни вздоха» — не пустой звук. — Дверь — не запирать, — командовал Джек и вставал над Кеннеди грозной полицией нравов. — Руки — на стену! — Леон покорно упирался ладонями в кафель. Джек бережно намывал мускулистую спину, растирал плечи, стараясь не задевать заживающие раны, и его сердце сжималось при виде бессчетных шрамов — пулевых, ножевых. Карта их жизни. А Леон начинал провоцировать — слабенько, еще в себя не пришел, но — оттопыривал подтянутую задницу, водил бедрами в мыльном кружеве, посматривал через плечо. Будто сомневался в своей привлекательности для майора Краузера после проеба. Глупый мальчик, не понимающий своей ценности. Джек делал суровое лицо и обматывался полотенцем прежде, чем Кеннеди успевал заметить его стояк. — Мне и срать с открытой дверью? — ворчал Леон. — Можешь закрыть. На пару минут. А потом — открывай, — изгалялся над безответным ребеночком жестокий Джек. — Я проконтролирую.        Джек откладывает очки для чтения и планшет. Очки он тайком прикупил с полгода назад, и они так и валялись в футляре, на дне сумки. Нелепо, но он не хотел при Леоне показывать, что у него слегка просело зрение. А сейчас его отпустило глупое стеснение. Бледное лицо Леона совсем близко. Все нормально — Леон всегда был светлокожим. Он касается указательным пальцем губ и через секунду Леон игриво прикусывает ноготь. Потом — губы смыкаются вокруг пальца теснее и в ход идет язык. Наказание не должно быть мукой для инициатора, решает майор Краузер. — Руками, Леон, — Джек скользит ладонью по выгибающемуся телу вниз и довольно усмехается. Леон уже почти готов. Впрочем, о себе майор Краузер может сказать тоже самое. — Джек… — минуту спустя выдыхает ему Леон в плечо. Целует, заглядывает в глаза томным, зовущим взглядом. Они оба уже мокрые, липкие от смазки и собственного возбуждения. — Пожалуйста… — Джек и сам хочет трахнуть эту поджарую задницу, но не хочет доставлять дискомфорт Леону. Опасается придавить ненароком едва сросшиеся ребра. Но уступает своему эгоизму и тихому шепоту: — Хочу быть ближе к тебе… Сейчас они — действительно близки. Джек расцеловывает каждый шрам на гибкой спине, оглаживает раскинутые бедра и долго работает пальцами — осторожно, словно в первый раз. А потом тонет в наслаждении, когда погружается в тесную влажную глубину. Он двигается осторожно, придерживая Леона за плечо, и слушает тихие стоны и пошлые звуки их соития. — Наказание еще не снято, Леон, — целует припухшие губы минутами позже. Леон тихонько фыркает, но не спорит.        Через две недели они собрали вещи, распрощались с огорченной бабкой и поехали дальше. Перед отъездом Леон где-то раздобыл статуэтку и вазу. — Муранское стекло уникально, — экспертным тоном заявил ему Леон. — Но это — похоже. Бабка осталась довольна и настойчиво предлагала вновь заехать к ней погостить. — Если будете у нас в городе, сразу же звоните, молодые люди! Джек скрыл довольную улыбку, услышав насчет молодости. Все-таки он неплохо сохранился для своего возраста, верно? Вежливый Леон заверил бабку, что непременно — к ней и только к ней. Но майор Краузер знает — они с Леоном больше никогда не вернутся сюда. Не с их работой. Не с их биографией.        В машине Джек кидает Леону на колени права и айди. Леон — достает свои. И через минуту их очередная липа «мистер Джон Смит» и «мистер Сэм Джонс» сгорают в импровизированной пепельнице, позже — улетают в открытое окно. Не привыкать.        Первые полчаса Леон молчит, уставившись на мелькающие по обочинам деревья. А потом майор Краузер наблюдает в зеркале над лобовым быстрые взгляды. Леон косится на него. Прикусывает губу. Ерзает. Вздыхает и снова — быстрый взгляд. Не поймешь — кокетливый, или робкий, или вызывающий. Круговерть смыслов. — Не пописал на дорожку? — ехидно интересуется Джек. Леон кладет ладонь ему на колено, скользит выше, к ширинке, но Джек перехватывает шаловливые пальцы. Не поможет, Кеннеди. — Джек… не слишком ли долго? Да. Мстительный майор Краузер решил совместить приятное с полезным. Снял для них простой сельский дом. Аттракцион для уставших от городской суеты людей, которым ударила в голову мечта побыть ближе к природе. Хозяин даже обещал ему рассаду — которую можно высадить у домика. Красота. Месяц — целый месяц тишины и абсолютной власти на Леоном. Мечты сбываются, майор. — Ты наказан, Леон. Терпи. Пригодится, — что еще сказать? — Но… — Леон получает быстрый поцелуй в щеку. Джек поднимает один палец и ждет. Леон вздыхает, но послушно говорит: — Я открываю рот лишь в двух случаях. Когда вы задаете мне вопрос… Джек показывает два пальца: — И когда вы приказываете мне взять в рот ваш большой твердый член. По глазам Леона не поймешь — нравится ему перспектива отбыть наказание в качестве «послушной женушки» или нет, но про себя Джек может сказать совершенно точно. Он, блядь, в нетерпении. — Льняные портки в сумке, Кеннеди, — Леон панически оглядывается назад и видит маленькую сумку. Находчивый Джек успел тайно собрать реквизит и закинуть в машину. Сюрприз-сюрприз. — На голое тело, Леон.