Последний арабеск

Я хочу самых простых, самых обыкновенных вещей. Я хочу порядка. Не моя вина, что порядок разрушен. Я хочу душевного покоя. Но душа, как взбаламученное помойное ведро — хвост селёдки, дохлая крыса, обгрызки, окурки, то ныряя в мутную глубину, то показываясь на поверхность, несутся вперегонки. Я хочу чистого воздуха. Сладковатый тлен — дыхание мирового уродства — преследует меня, как страх.

* * *

      Леви начинало казаться, что он полностью и целиком провонял больницей.       Пахла она спиртом, по утрам хлоркой и лекарствами, от которых он, мягко говоря, подустал. Где-то едва уловимый, где-то тошнотворно явный, но заползающий в каждую щель. От сидящих рядом в коридоре пациентов за километр смердело инфекциями и смертью — от таких ему хотелось отсесть куда подальше. Вон, на соседнем месте старик с газетой в руках и с краснющим шмыгающим носом. Он постоянно простуживался на маяке. Слева — мальчишка с мучнисто-серой кожей, которого мать гладила по голове, они еженедельно приходили сюда на обследование. Кажется, у сопляка были какие-то проблемы с почками, Леви точно не запомнил. Да и незачем — ему своих проблем хватало, раз он разделял с ними это место.       Здешняя обстановка хоть и казалась непривычной, но в то же время не была странной, словно нечто подобное уже случалось когда-то раньше и просто выскользнуло из памяти. Выбивалось единственное: облачённая в белую сорочку женщина, что сидела напротив и улыбалась исключительно ему. С тусклыми пшеничными волосами, костлявыми руками, что напоминали голые ветки в позднюю осень, стучавшие по ночам в окно. Леви её не помнил, но, судя по всему, ненормальная. Ей бы в отдел для душевно больных, раз скалится кому ни попадя. Он отвернулся.       Когда старик развернул заголовок газеты, то Леви невзначай кинул взгляд. Газета датировалась 30 ноября 872 года. Но он готов был поклясться, что вчера было только 24 июля 854 года…       — Скоро наша очередь, — услышал Леви и обернулся, уставившись на севшую рядом с ним молодую женщину: строгий синий костюм с длинной юбкой, забранный тёмный пучок…       — Задница уже затекла, — с раздражением ответил он, как только узнал её. Леви скрестил руки. — Что мы здесь вообще делаем? Кстати, редакторы газет совсем умом тронулись и печатают неверные даты.       Она промолчала — только взглянула на него украдкой и вздохнула. Видать, не в первый раз Леви задавал ей этот вопрос, потому та и не видела больше смысла отвечать. А в самом деле… Что он здесь вообще забыл? Руки и ноги целы, голова, вроде, не болит, органы на месте, только глаза одного нет после Гула Земли и двух пальцев, но это не страшно. Наверное. А затем женщина начала что-то настырно выискивать в сумочке и посему отвечать Леви точно была не намерена. Он хмыкнул. Чертовски стало скучно — хоть вешайся, а разглядывать рядом сидящих калек уже не хотелось. Даже девица больше не строила ему глазки и опустила взгляд.       — Леви Аккерман? — Одна из дверей отворилась, из неё вышел мужчина, судя по всему, доктор. В белом халате, в очках и чересчур зализанной, как показалось Леви, блондинистой причёской. — Здравствуйте, госпожа Грайс.       Габи резко встрепенулась и поднялась, поправив юбку.       — О, доктор Тельман! Да, это мы, — она вежливо улыбнулась ему и повернулась к пригвозжденному Леви. — Пойдём.       Он недоверчиво глянул на неё, но всё равно послушал — деваться ведь некуда. Если уж его сюда привели, значит, на то есть веские причины. Они сели перед большим врачебным столом, доктор — за него. Пронизывающий холодом ветер рвался в кабинет вместе с дождём, аритмично хлопая форточкой, которую тот, судя по всему, забыл закрыть. Потоки воздуха приносили траурный запах мокрых листьев и стылой осенней тоски, которая, казалось, уже никогда не закончится.       — Как ваше самочувствие? — Доктор поправил на переносице очки-половинки. Его голос — тихий, низкий и глухой, успокаивающий и каким-то чудесным образом привёл мысли Леви в закономерный порядок. Он откинулся на спинку стула и задумался.       — В норме, — коротко ответил Леви, — я всегда в норме.       На самом деле, ему было никак. Вообще никак. Леви сравнивал это с отходняком после наркоза, когда несколько дней лежал в кровати, как овощ, не жрал, не пил, только спал и ни о чём не задумывался. А потом действие лекарства ослабло, и это было хуже, чем сгорать заживо. Когда Леви подумал об огне, то в его голове отчётливо всплыло лицо незнакомой женщины в очках. Это было… странно.       — Есть какие-то успехи? — Доктор Тельман деловито обратился к Габи.       — Честно говоря, в последнее время всё стало только хуже, — с грустью ответила та. — Даже дневники и какие-то записки не сразу помогают.       Леви посмотрел на неё с недоумением, даже бровь вскинул — бурду несла. О чём вообще речь? Какие дневники, записки?       — Возможно, нам стоит подойти к этому с другой стороны? — Тельман взял ручку и задумчиво покрутил ею в руке. — У господина Аккермана всегда одна и та же обстановка, серая и обыденная жизнь… Есть возможность его куда-нибудь отвезти? Скажем, загород? У нас на окраине недавно построили неплохую базу для отдыха, — улыбнулся он. — Скоро уже снег обещали, господин Аккерман когда-нибудь катался на лыжах?       — Нет, Леви не катался. А насчёт базы… В ближайшее время не выйдет, — Габи удручённо покачала головой. — Мой муж только в следующем месяце вернётся, да и моя работа не позволит куда-то уехать.       — Смею предположить, что на Парадиз вряд ли вы сможете попасть?       — Ох, нет… Парадиз точно нет.       В её голосе угадывалась тоска, что казалась ей несвойственной. Леви отчётливо помнил её неугомонной мелкой девчонкой, трясущей его руку и постоянно горланящую обо всём. Как она трещала о своих грандиозных планах на будущее с огоньком в глазах. В ней неустанно чувствовалась жизнь. Но сейчас перед Леви была уставшая женщина, у которой под глазами пролегли мешки, точно зияющая бездна. Не Габи — лишь её блеклая тень.       — Доктор, что я здесь вообще делаю? — их разговор прервал Леви, едва скрывавший недовольство. — Почему вы говорите обо мне с ней, а не со мной?       Габи явно хотела что-то сказать, но Тельман поднял руку, перебив:       — Пусть господин Аккерман сам начнёт разбираться и искать ответы, — с долей веселья сказал он. — Так будет лучше для его… ситуации. Во всяком случае, не станет провоцировать застой. И да, — теперь в его голосе зазвучала серьёзность, — Госпожа Грайс, вы помните о разговоре про… последнюю оставшуюся неделю?       Она ужаснулась: мигом посерела, практически побелела от услышанного, но сидящий рядом с ней Леви только скрестил руки и закатил глаза — смысла спрашивать не было, эти двое только и делали, что говорили между собой.       — Неужели так быстро… — Габи повернулась к Леви, но быстро выдохнула, будто стряхивая с себя дурные мысли. — Тогда давайте сделаем это как можно скорее. Я соберу вещи Леви, и завтра подселим его в палату к Клементине.       — Что? — На сей раз Леви знатно встрепенулся, и даже Габи дрогнула. — Зачем собирать мои вещи?! К кому подселить? Что за?..       Леви заметил их смятение, словно поднятая тема ударила их, как свинцовым молотом по наковальне, но доктор тут же успокоил его:       — Господин Аккерман, вам не о чем переживать. — Тот открыл перед собой карту пациента, и Леви догадался, что принадлежала она именно ему. — Просто доверьтесь нам и не растрачивайте зря свои силы. У вас всё хорошо, просто нужно проводить обследования, назначать витамины и процедуры…       — Я абсолютно здоров, — голос Леви стал суше, а в глазах возник стальной блеск. Он отнюдь не собирался ложиться в больницу, кишащей ходячими инфекциями, и стиснул зубы, не найдя выхода из своего положения. Силой затащат? Пусть только попробуют. — И то, что вы что-то не договариваете…       — Откуда такое недоверие, господин Аккерман? Мы лишь хотим с бережностью относиться к такому человеку, как вы.       — Какому?       — Ветерану войны и сильнейшему бойцу человечества, — улыбнулся доктор. — Вам ведь сорок пять в этом году, а если будете переживать, раньше времени появится седина. Не самые приятные последствия, согласитесь?       Леви запнулся, как только услышал свой возраст… Сколько? Сорок пять? Может, это сон? Ведь ему всего-то тридцать стукнуло после окончания войны, он будто недавно раздавал соплякам леденцы на палке и… Больше ничего. Ветеран? Какой же из него ветеран? Леви попытался сковырнуть потаённые глубины памяти, но не смог. Словно перед ним выстроился барьер и хрен сломаешь. Может быть, между вчера и сегодня незаметно встрял ещё один день.       А может даже больше, чем один.       — Что ж… Спасибо вам за столь быструю организацию, даже не знаю, как вас отблагодарить. — Габи поднялась, словно стряхнув с себя невидимую ношу, но Леви остался сидеть. Тугой узел образовался в желудке, а в горле как-то быстро пересохло. — Тогда, как и договорились, завтра я перевезу вещи?       — Верно, я позабочусь о том, чтобы всё подготовили, — доктор кивнул и слабо улыбнулся ему, ничего не понимающему. — Всё в порядке, господин Аккерман?       — Я умираю? — вдруг спросил Леви.       Габи испуганно обернулась, застигнутая врасплох.       — Нет, господин Аккерман, — замявшись, серьёзно ответил Тельман. — Я уже говорил вам это однажды, повторю и сейчас… есть вещи, о которых я никогда не стал бы вам врать.       Леви промолчал, но всё же встал.       — Спасибо вам ещё раз, до свидания! Уже задерживаем поди очередь… — Габи поскорее хотела закончить диалог.       — И вам всего доброго!.. О! — Тельман напоследок привлёк всеобщее внимание. — А вы уверены, что господин Аккерман не станет сквернословить по отношению к Клементине?       Габи обернулась с блеклой улыбкой, ответив:       — Вам не о чем беспокоиться, — она смерила Леви тусклым и опечаленным взглядом, — он точно не станет.       Второй раз за их разговор Леви услышал имя, которое отчего-то больно кольнуло у него внутри. Выйдя из кабинета, он невзначай бросил взгляд на то место, где недавно сидела странная женщина… но её уже там не было.

* * *

      Первое время Леви казалось, что его жизнь больше похожа на некрасивый, старый, чёрно-белый фильм про одиночество, бесполезные скитания по ноябрьским улицам Марли и вьющийся возле него острый запах лекарств, чем на обыкновенные суматошные будни. Изредка он задумывался о том, что у таких фильмов практически никогда не бывало хорошей концовки.       Какая же это всё бессмысленная, конченная, никому не нужная ерунда.       — Я никуда не поеду.       Леви наблюдал, как Габи с порога уже начала собирать его вещи. Небольшой чемодан стоял на полу, обнажив чрево: тапки, ботинки, белый халат, рубашки и зубная щётка.       — Леви, это не обсуждается, — она так и продолжала собирать его одежду, прихватив в дорожную сумку несколько дневников из ящика. — Давай не будем в очередной раз заводить этот разговор. Я от него устала.       — Что за Клементина? — Леви бросил взгляд на бежевую стену с картинами: улыбающийся светловолосый юноша целовал Габи в щёку, на другой же картине они счастливо позировали в костюмах. Свадьба, предположил он. Но Леви не помнил, чтобы она вообще когда-либо выходила замуж.       Вопрос его пролетел мимо ушей — Габи так и продолжала паковать всё необходимое.       — Габи?       — Ну что?! — Она резко остановилась, во взгляде её виднелась усталость, и показалось, что её лицо осунулось за миг. — Леви, не называй меня так, пожалуйста. Я уже взрослая, уже давно не Габи, а Габриэлла. Мы же обсуждали это с тобой… ни один десяток раз. Давай просто помолчим… хорошо?       — Я хочу знать.       — Вот и узнаешь, — невозмутимо парировала она и отвернулась. Сумка была почти заполнена. — Лучше посмотри, всё ли я собрала. Впрочем… у тебя не так уж и много вещей.       И с каких пор она стала такой? Перечит ему, заставляет называть полным именем? Леви понял, что бесполезно отстаивать своё. Эти двое — Габи и тот зализанный докторишка — всё за него решили, и сбежать не выйдет. Да кто ж ему поможет, кто он вообще такой? Да и куда? Он не знал, куда идти, куда податься, где они вообще сейчас находятся. В каком городе этот дом?..       И тут Леви действительно ужаснулся, сердце забилось в горле от самого страшного осознания. Дышать внезапно стало трудно, воздух в лёгких сгустился, стал сухим, острым, сыпучим, будто они оказались забиты песком.       Кто он в самом деле такой?       — Габи…       — Леви, я же просила не называть меня…       — А кто я такой?       Из её рук выпала рубаха. Габи глубоко выдохнула, подняв её, встала на ноги и села на диван рядом с ним.       — Слушай… — Она стала теребить воротник рубахи, не поднимая взгляда. — Каждый раз, когда я объясняю тебе, что происходит, то ты напрочь отказываешься мне верить, — голос её отдавал сожалением. — Мы с Фалько…       — Фалько? — перебил её Леви, а после кинул взгляд на одну из картин, догадываясь, что тем светловолосым юношей и был он. — Твой муж.       — Да, он сейчас в командировке. Мы с ним уже давно присматриваем за тобой. Около двадцати лет с тех пор, как закончилась война. Помнишь её?       Война, война, война… Это слово Леви не забывал и хранил в памяти, как нечто весомое и важное. Хотя бы оно заставляло его чувствовать неприятный ворох эмоций внутри.       — Это я… помню, — хмуро согласился он.       — Вот, ну и… С тобой произошло кое-что ужасное, но мы договорились с доктором, что ты сам попробуешь разобраться и точно уже не здесь. — Габи обвела взглядом их мрачную квартиру. — Давно пора сменить обстановку. Тебе, наверное, будет непривычно с кем-то ещё разделять комнату, но поверь… — она всё так же пыталась зацепиться за каждую мелочь, лишь бы хоть как-то подсластить горькую пилюлю, — это для твоего же блага.       Леви смирился, что бесполезно пытаться выбить из Габи ответы, чтобы найти в них потаённые смыслы или горькую правду. Не скажет ведь ни черта. Он устало посмотрел на сумку, откуда торчали углы каких-то книг или кожаных дневников… и внезапно почувствовал боль. Она была тупой, сплошной и долгой, её не становилось больше или меньше, она просто была. Леви всегда казалось, что он из этой грёбаной боли состоит и ничего кроме неё в его теле нет.       — Но ты же… поможешь мне, если что? — Голос Леви резко поутих, и он вперил пустой взгляд в сторону окна. Небо было серое, пасмурное, с тяжёлыми грозовыми тучами. — Не хотелось бы мне кому-то навредить.       — Не переживай, конечно помогу. И доктор Тельман, и…       — Клементина? — заведомо решил Леви и посмотрел на Габи, чтобы увидеть её реакцию. Она помолчала несколько секунд, а после кивнула:       — Да, она тоже.       Больше они не говорили и разошлись по разным уголкам. Остаток дня Леви провёл в своей невзрачной комнатушке: старая кованая кровать посреди узкого пространства спальни. Леви подумал о том, что они нашли друг друга. Одинокая кровать и одинокий человек — не идеальное ли сочетание? Да и вся комната казалась такой же: печальной и угнетающей. Он уселся удобнее в кресле, что стояло в углу, и включил работающее с перебоями радио. Музыка звучала вместе с каплями дождя, монотонно барабанящих по стеклу.       — Радостно мне, я спокоен в смертельном бою… — тихо подпевал Леви, качаясь на кресле.       Он пересматривал содержимое толстых папок, аккуратно сложенных на полках деревянного стеллажа в своей комнате: стопка писем с пожелтевшими краями, медаль и почётная грамота, где он мельком увидел слово «ветеран». Что ж, доктор явно не соврал. Такие вещи обычно с гордостью развешивают по стенам — Леви же, видимо, решил убрал всё подальше от своих или чужих глаз. Никаких личных вещей на виду. Леви нашёл документ, судя по всему, паспорт, перелистнул страницы, усеянные пятнами, штампами и узнал, что ему в декабре исполнится сорок пять лет, и он действительно Леви Аккерман, а не кто-то другой. Любопытство — это только верхушка айсберга. Дальше — больше. В основе лежали острая потребность чувствовать себя в безопасности и желание, наконец, поверить всем вокруг.       Леви пригвоздил взгляд на ящик, располагавшемуся ниже стеллажа, и по наитию, не задумываясь, потянул его на себя, будто знал, что там есть что-то важное и ценное, то, что никто видеть не должен. Внутри — фотоальбом в чёрной обложке, и Леви совсем плохо соображал, когда открыл первую страницу. Его фотографии на природе, парочка — из театра, где рядом с Леви стояли Габи, Фалько и темнокожий мужчина. Несколько подписанных фото: Леви на рыбалке, Леви на открытии памятника жертвам Гула Земли, Леви с гостившими Жаном и Конни. И хотя Леви не улыбался на всех фотографиях, но выглядел, по крайней мере, спокойным и счастливым. Только счастье оборвалось на дате «29.08.859» в нижнем правом углу кадра. Леви перевернул страницу — белый лист под слоем плёнки, он быстро перелистнул альбом до конца и не увидел больше ни одного фото. Это хуже, чем рыться в чужом белье, пусть оно и принадлежало ему самому.       Леви вышел за пределы комнаты, расхаживая по квартире. Он рассматривал те же картины с Фалько и Габи, замечая на других посторонние лица. Девушку с чёрными, точно цвет вороного крыла, волосами, стоявшую у причала; лучезарного белокурого юношу в шляпе и хмурую, неприветливую девушку с горбинкой на носу, что позировали на фоне гор. Кто уж кто, а вот эта дама точно восторга у него не вызывала. И ещё несколько лиц, казавшиеся ему такими знакомыми и одновременно далёкими. Быть может, кто-то из них писал ему письма?       За обеденным столом, когда Габи приготовила ужин в виде горохового супа, Леви ненароком кинул взгляд на собранные сумки у порога, откуда торчали несколько дневников. Понял — те самые дневники, о которых она говорила доктору. Леви спросил, можно ли их почитать, но Габи сразу же пресекла его желание:       — Давай лучше завтра? — предложила она, устало сев за стол. Взяла со стола солонку с перцем и добавила в суп, но как-то механически, отрешённо. — Уже поздно, а нам завтра рано вставать. Чтение там затянется на несколько часов. В больнице и займёшься.       Леви кивнул, а потом указал на фотографии.       — А кто эти остальные люди, которые на картинах?       — То сидишь с кислой миной, как старый замшелый пень, то вдруг понесло любопытствовать? — хихикнула Габи, почему-то напомнив ему старую себя, и развернулась к стене. — Это Микаса, — она указала пальцем на фотографию с черноволосой девушкой. — А это — Армин и Энни, — Габи нацелила внимание на того самого белокурого юношу и девицу с горбинкой, — а там…       — А кто эта Энни? — прервал её Леви, попутно разглядывая картину. Незнакомка ему не нравилась. Он бы даже сказал, что эта Энни заставляла его испытывать злость и пренебрежение.       — О, э-э… — Габи неловко замялась. — Я думаю, что ты сам скоро всё узнаешь. А вот это, кстати, Конни и Жан…       Она рассказала ему обо всех неизвестных лицах, висевших на стенах квартиры. Как Микаса природнилась в некоем клане, как Армин и Энни стали путешествовать по миру и присылали иногда письма, как Конни открыл приют для животных, а Жан стал автором бестселлера. Что-то внутри Леви ёкало при упоминании этих имён, однако, так же быстро это тепло и потухало. Не доев, разочарованный пустотой собственных воспоминаний, Леви поблагодарил Габи и встал со стола, помыв за собой тарелку.       Леви долго не мог уснуть, постоянно ворочаясь и слыша раздраженный скрип кровати. Хоть он и согласился с Габи, что дневники и всё остальное разузнает завтра... Любопытство остро брало над ним верх. Когда Габи перестала возиться на кухне и выключила свет, Леви понял, что она отправилась спать, и тихо подкрался к прихожей, чтобы взять из сумки дневники. Достав несколько, он увидел, что каждый из них на обложке пронумерован от одного до шестнадцати. Выбрав самый простой и логичный вариант, он открыл дневник под первым номером.       И застыл дыханием, прочитав следующее:       «Меня зовут Леви Аккерман, и я страдаю антероретроградной амнезией»