Мила Львовна

      Я, в свою очередь, тоже не понимала, чем занимается Мила Львовна и ее кабинет дяденек. У меня был шанс узнать, когда она сказала: «Будешь приходить каждый день на планерку с утра», — но очень быстро каждое мое утро свелось к «без инцидентов? тогда можешь идти».              Разве что когда она опаздывала или задерживалась, мне удавалось посидеть в кабинете и послушать дяденек. Из их разговоров я извлекла, что они ездят на какие-то объекты, смотрят производства и решают, выдавать ли кредит. Еще я узнала, что Милу Львовну за глаза называют Милой Лёвович, Лёвой или даже Лёвкой. Последнее у меня к ней никак не клеилось. Не клеилось к ее смоляным волосам, к ее бледному кошачьему личику и элегантным мужским костюмам.              Спустя две недели моей работы я снова попала с ней в лифт. Забежала в последний момент, когда он уже собирался закрыться. Мила Львовна, увидев меня, словно немного отшатнулась.              — Доброе утро, — улыбнулась я.              — Доброе утро, — сухо ответила Мила Львовна.              — Я сегодня с крышкой, — сказала я, постучав стаканчик по крышке.              Мила Львовна на это только хмыкнула.              — Здесь, кстати, вкусный очень кофе. Не пробовали? — спросила я.              — Не пью кофе, — категорично сказала Мила Львовна, но затем помягче добавила: — Только чай.              Я вышла вместе с ней из лифта, дошла за ней до кабинета, на пороге она остановилась и удивленно посмотрела на меня.              — Так, ну если все нормально, то я тебя не держу, — сказала она и показала мне рукой обратно на лифт.              Я была немного разочарована потраченной зря поездкой до третьего этажа, но позже в этот же день Мила Львовна вдруг сама позвонила на стоявший у меня на столе черный проводной телефон, спросила: «На месте?» — и не успела я ответить «да», как в трубке уже раздались короткие гудки. Через две минуты в каморке пикнул СКУД и Мила Львовна стремительными шагами залетела внутрь.              — Есть сотрудник — Михеев Владимир Константинович, — сразу с порога начала она. — Ну-ка почту его открой.              Это «ну-ка» очень вписалось в такт ее шагов и от этого даже не прозвучало обидно. Она не останавливаясь прошла до окна и только там затормозила.              — А открыть… в смысле… как? — затупила я.              — Почту не знаешь, как открыть? — удивилась Мила Львовна. — А ты чем тут вообще занимаешься?              Я от растерянности открыла рот, не зная, какие слова им произнести.              — Вот, давай, — она подошла и пощелкала грубо отобранной у меня мышкой, — прям ящик открывай. И смотри.              Расправившись со мной и с мышкой, она вернулась к окну и ожидающе привалилась к подоконнику.              — А что смотреть-то? — проблеяла я.              — Все письма смотри, — сказала Мила Львовна. — Внутренние, внешние, что писал, куда писал, кому писал. С сегодняшнего дня и назад до начала месяца.              Я защелкала по письмам, пробегаясь глазами по тексту и бормоча его для Милы Львовны вслух.              — А чай-то у тебя есть или что это за бурда? — перебила она меня, подняв с тумбочки упаковку листового чая и хмуро к ней присматриваясь.              — Ну, это чай, да, молочный улун.              — А пакетиков нормальных нет, что ли? — недовольно вопросила Мила Львовна.              — Нет, — закопошилась я, — но я могу этот заварить, вот, у меня есть сеточка.              Мила Львовна с каким-то шипением в горле выдохнула и сказала:              — Не надо.              Я вернулась на свое место, бросив сеточку на стол, и снова взялась за письма.              — А что случилось-то вообще? — спросила я после чтения пятого письма о каких-то справках, расчетах и цифрах.              — А что случилось, Алина, — вдруг озлилась Мила Львовна, — это твоя работа была мне сообщить. А мне об этом сообщают… другие люди совершенно. И спрашивают с меня, а я об этом благодаря тебе знать ничего не знаю.              Ее хищные глаза с обманчиво пушистыми ресницами вцепились в меня как акулы в беспомощного пингвиненка.              — Так вы мне даже не объяснили, что делать надо, — ошарашенно попыталась я отбиться.              — А ты что, не работала раньше, ты не знаешь, что делать надо? — проязвила Мила Львовна.              — Нет, — недоуменно ответила я. — У меня первая работа после универа, я не работала раньше.              Мила Львовна вздернула брови и со вздохом покачала головой:              — Где мы тебя нашли-то вообще?              Я отвернулась. Сказать мне было больше нечего.              — И что, — не успокоилась Мила Львовна, — ты сидишь две недели, не знаешь, что делать, и молчишь, считаешь, что это нормально?              — Я делаю! — попыталась я защититься. — Я смотрю и по флешкам, и по почте, там не было подозрительного ничего.              — Смотри, смотри, давай, по Михееву, — кивнула мне Мила Львовна, чуть утихнув.              Я снова уперлась взглядом в письма. Но на глаза вылезли слезы, и все письма стали размытыми и непонятными. Я бестолково перещелкивала с одного письма на другое, ничего перед собой не видя.              Мила Львовна подошла ко мне и села спиной к компьютеру на краешек стола, обернулась через плечо к монитору.              — А давай позвони-ка ему, — сказала она, некоторое время поизучав под мои перещелкивания экран.              Я взяла трубку телефона и в ступоре с ней зависла.              — Ну? — не поняла Мила Львовна. — Чего тормозишь-то? Вот же номер. — Она потыкала бесцветным ненаманикюренным ногтем в экран.              Номер был у Михеева в подписи к каждому письму, я набрала на телефоне четыре цифры.              — Здравствуйте, — сказала я ревущим голосом, когда на другом конце подняли трубку, а мысленно уже начала писать заявление на увольнение.              Мила Львовна резко вонзила палец в кнопку разрыва связи, трубка глухо затихла, а потом загудела.              — Положи, — сказала Мила Львовна. — Положи трубку. — И сама отобрала у меня и положила трубку.              На телефон моментально кто-то позвонил — возможно, перезвонил сам Михеев, — Мила Львовна снова сбросила. Затем она склонилась ко мне — я видела боковым зрением ее черные волосы — и заглянула сверху в мое залитое слезами лицо.              — Ну что, не готова? — спросила она.              — Я увольняюсь, — всхлипнула я.              — Да, — сказала Мила Львовна, — это тебе не молочный улун попивать.              Она поднялась со стола и вышла, а я громко заревела.              В тот же день я написала заявление и принесла его Миле Львовне в кабинет. Она закрыла нас на стеклянную дверь и сказала:              — Садись.              Я положила заявление ей на стол и села на какой-то деревянный стул, стоявший у стены. Мила Львовна тоже села в свое черное кожаное кресло, а на заявление не посмотрела даже.              — Ну и мне где теперь искать тебе замену? — спросила она. — Две недели отрабатывать будешь.              — Хорошо, — сказала я.              Мила Львовна передвинула мое заявление на другой конец стола.              — Иди, — сказала она.              Я вышла.