Мила Львовна

      Я боялась, что Мила Львовна перед уходом напишет обо мне какой-нибудь ужасный отзыв, или скажет Андрюхе, чтобы он меня потом уволил, или и вовсе подаст на меня докладную за то, что я проворонила Михеева и не писала заявки, — но ничего из этого, кажется, не произошло. А произошло совсем другое.              Последнюю неделю перед увольнением Мила Львовна практически не замечала меня: сухо здоровалась, не обращала на меня внимания на планерках (даже не выгоняла с них), не звонила, не заходила и не ругала. В последний день, как я поняла потом из упреков дяденек, она собиралась просто тихо свинтить из банка, но они не растерялись и устроили ей прощальный ужин (снова с водкой «Медведь»), упрекая ее в том, что она не проставилась сама. Меня тоже позвали на этот ужин, и собственно тогда-то я и застала всю эту историю. Мила Львовна оправдалась, что у нее не было настроения, но сказала, что каждый раз будет с теплом на душе вспоминать дяденек при виде водки «Медведь».              Из нескольких рабочих столов дяденьки собрали один большой трапезный стол, накрыли его скатертью и разными яствами типа салатов из супермаркета, пиццы, а также отдельно нарезанных колбасы и сыра и отдельно нарезанного хлеба. Меня за этот стол посадили напротив Милы Львовны — для симметрии, — и я предчувствовала, как весь вечер буду страдать, пытаясь избежать ее взгляда, но страдать пришлось совсем от другого: она вообще не смотрела на меня, как будто поле зрения у нее существовало только справа и слева, а впереди была какая-то слепая зона, в которую она если даже и смотрела, то ничего похожего на человека в этой зоне не видела.              К этому примешалось и то, как плохо я спала всю неделю, потому что ревела по ночам, и то, каким красивым было ее холодное лицо, и то, что снова были какие-то «мы» («мы хотим на майские ехать в Дубай»), и в конце концов я совсем не выдержала и посреди ее очередного «мы» встала и сказала, что пойду домой, и ушла к себе в каморку и хотела залезть в шкаф, но так и не залезла и просто ревела на полу рядом со шкафом, потом я переставала реветь и ждала, когда у меня красные глаза пройдут, потому что боялась, что кто-нибудь в коридоре увидит, и, пока ждала, снова начинала реветь, и так далее.              Так прошел, наверное, час, пока в каморке вдруг не запищал СКУД и я как ошпаренная не вскочила с пола. Оказалось, что новенький (уже не очень) Миша принес мне сумку и куртку, которые я взяла с собой на третий этаж и не забрала потом вниз. Миша спросил, что случилось, я сказала, что «ничего, это личное, мне нужно побыть одной». Он опасливо посмотрел на меня и ушел, а я забыла заставить его пообещать не говорить никому. Я порылась в сумке, проверяя, все ли на месте и не оставила ли я где-нибудь еще чего-нибудь, но думала я все равно совсем не о том, так что в сумке могла бы отсутствовать половина вещей и я этого не заметила бы. Наплевав на красные глаза, я оделась и собралась все-таки идти, но, когда я открыла дверь, дверь уже с другой стороны собиралась открыть Мила Львовна.              — Есть пять минут? — спросила она, глядя мне в красные глаза.              — Да. — Я пропустила ее в каморку.              Мила Львовна прошла и оперлась на стол, а я так и осталась стоять у двери с сумкой.              — Что с тобой происходит? — спросила она, вздохнув.              — Да если бы я знала, — раздраженно ответила я, проглотив очередной ком. — Я с ума схожу, наверное.              — Что тебя сводит с ума? — спокойно спросила Мила Львовна.              — С кем вы поедете в Дубай? — помолчав, задала я встречный вопрос.              Она удивленно двинула бровями.              — Какое это имеет значение?              — Ладно, я пойду. — Я отвернулась к двери.              — С партнершей, — сказала Мила Львовна.              — Ну вот, — остановилась я, — у вас есть партнерша. А зачем тогда я была?              — У нас с ней сложные отношения. Они прерывались в тот момент, и я в общем-то не собиралась их возобновлять.              — Почему тогда возобновили?              Мила Львовна некоторое время серьезно посмотрела на меня, прежде чем ответить.              — Потому что мне было плохо, — сказала она, и меня ее словами до костей прошибло. — И одиноко. Какая разница, почему я их возобновила, если ты сама не хотела в такие отношения со мной вступать?              — Я не не хотела, я испугалась, — проныла я, оправдываясь. — И теперь я не знаю, что делать. Потому что я о тебе думаю, постоянно.              — Я тоже не знаю, что делать, — сказала Мила Львовна, и по ее виду было понятно, что она не считает это своей проблемой.              Я молча постояла, разглядывая шкаф.              — Я тебе могу чем-то помочь? — наконец как бы смилостивилась она.              Мое болящее и обиженное незнамо на кого существо порывалось сказать «нет» и уйти, но я понимала, что больше не увижу ее, больше никогда не увижу ее…              — Я не была готова, а если я… готова теперь? Если мне кажется, что я готова?              — Ты хочешь, чтобы я бросила теперь свою женщину, потому что тебе кажется, что ты готова? — спросила Мила Львовна, едва заметно приподняв левую бровь.              — Ладно, забудьте.              — Нет, я могу, я та еще сука, — пожала она плечами. — Скажи — брошу.              — А меня вы потом тоже так бросите, когда кто-то другой скажет?              — Откуда мне знать, что будет потом? — удивилась она.              — М-м-м, — покивала я.              — При текущих вводных — нет, не брошу, — сказала, помолчав, Мила Львовна. — Потому что мне важно, что скажешь ты, а не кто-то другой.              — Почему важно, что скажу я?              Она наклонила голову к плечу и поджала губы, как бы упрекая меня.              — Догадайся с трех раз.              — Я не знаю, мне грустно от всего этого, и от вашей женщины, и от себя, и я не хочу, чтобы вы были сукой к кому-то, и я не знаю, как мне быть. — Глаза снова заслезились, я принялась смотреть вверх и их вытирать.              Она чуть слышно вздохнула, поморгала, опустила взгляд.              — Отвезти домой тебя?              — Вы же пили… водку «Медведь», — испугалась я.              — Я не пила ни капли водки, ты перепутала с кем-то, — уверенно ответила Мила Львовна.              Что ж, я могла и перепутать в этом своем состоянии.              — Ну… ладно тогда.              Я подождала, пока она оденется, от холода на улице отеки у меня с глаз как будто немного схлынули. Мила Львовна усадила меня в машину, включила какое-то тихое радио и плавно порулила в темноте. Было поздно, машин, припаркованных у банка, почти не осталось, да и по дорогам ездило мало. Она довезла меня очень быстро — слишком даже быстро, я успела только рассказать ей одну историю — о том, как чуть не утонула в детстве. Во дворе у нас снова не светились фонари.              Мила Львовна встала там же, где и в прошлый раз. Она протянула мне ладонь, я дала ей свою — и мгновенно сомлела. Это было как напиться воды после долгого кросса — так давно я жаждала ее прикосновения. Она взяла меня сверху второй рукой, навалилась на подлокотник и серьезно на меня посмотрела, в полумраке у нее немного блестели глаза.              — Не бери на себя ответственность за мой выбор, — сказала она. — Я хочу от тебя услышать только твой выбор — нужна я тебе вот так или нет?              «Нужна больше всего на свете», — билось из меня наружу.              Я так боялась снова оказаться не права.              Я потянулась к ней — расстегнула ее пальто, расстегнула ее пиджак, расстегнула ее рубашку.              — Что ты делаешь? — с некоторым любопытством наблюдала за мной Мила Львовна.              Я огладила ее бандо, ее чуть различимую грудь, ее твердые соски, реагирующие на мои пальцы, — внизу живота у меня все напряглось и натянулось.              — Я хочу показать, как ты мне нужна, — сказала я и расстегнула бандо, наклонилась к ней — от ее груди шло тепло, вблизи пахло незнакомым дезодорантом — и целовала, и ласкала ее, пока она не начала прямо под моими губами так быстро и глубоко дышать.              Я попыталась забраться на нее, но вышло из этого только «епт, Алина», и в итоге она шла, едва застегнутая, ко мне домой, целовалась и обратно раздевалась со мной в коридоре, аккуратно расстегивала и снимала мой лифчик, посматривая в темноте мне в глаза, и потом лежала у меня на постели, а я сползала по ней вниз языком и, сползши вниз, хоть неумеючи, но старалась как могла — и ей, кажется, нравилось, она сначала громко дышала, а потом дышала прямо в голос, постанывая и выгибая спину, — и гладила мои волосы, и целовала меня потом, и долго ласкала сама.              Я спала прямо у нее в руках, уткнувшись ей в шею, спала очень хорошо и проснулась только поздним утром, когда уже просветлело. Она лежала на животе, отвернувшись от меня, и я зацеловала ей плечо — она сонно промычала и повернулась на другую щеку, ко мне лицом. Я зацеловала и лицо — и густые сомкнутые реснички, и строгий нос, и чуть помятую щеку. Так, спящая и зацелованная, она уже и не выглядела очень опасно. А волосы у нее у самых-самых корней были чуть отросшие — оказывается, обыкновенные русые.              Она встала только через час, сонно собрала раскиданную одежду и ходила у меня дома в одной своей черной рубашке, даже не застегиваясь и только немного мерзляво кутаясь в нее, когда открывала на кухне окно. Сидеть у меня на подоконнике я ей запретила — не была уверена в его прочности, — и сидеть ей пришлось просто на табуретке, сложив одну голую ногу на другую. Я приготовила ей завтрак, и она сказала, что, в принципе, она готова допустить меня к своей антуражной плите.              Я сидела глупая и счастливая, глупо и счастливо пялясь на нее, пока она резала вилкой омлет, и она в конце концов тоже посмотрела на меня — сначала немного непонимающе, а потом улыбнулась и по-кошачьи мягко моргнула.       

***

             В Дубай Мила Львовна на майские не полетела, но полетела летом в Грецию. Там я наконец узнала, как она могла бы выглядеть в аквапарке. И, в общем-то, выглядеть она могла бы очень даже хорошо.