Мила Львовна

      Вместо подоконника Мила Львовна садилась теперь ко мне на стол. Она больше не открывала окно, а, наоборот, плотно зашторивала жалюзи, а дверь запирала на ключ, хотя ко мне все равно никто другой не заходил. Я стала и сама держать жалюзи закрытыми — в конце концов, смотреть на грязные ботинки, шастающие по слякоти туда и обратно, было не так интересно.              Мы, в общем-то, ничего и не делали — ничего, что человек, случайно заметивший нас с улицы, мог бы сразу опознать и изобличить. Если бы, конечно, этот человек долго и внимательно вглядывался к нам в окно, он мог бы заметить, как иногда Мила Львовна поглаживала меня по плечу, вскользь игралась с моими волосами и иногда улыбалась мне — так, как никому она в банке не улыбается.              Лицо ее, впрочем, от улыбки менее строгим не становилось — скорее, становилось более мечтательным, но так как если бы мечтала она о том, какое лучше сделать замечание. Я по-прежнему немножко боялась ее — а может быть, боялась теперь даже больше, чем раньше — и сама ее первой не трогала. Наверное, она как-то чувствовала мою боязнь и это ее от чего-то останавливало. Может быть, потому она и сказала, заметив плохо спрятанного мной с экрана Рэя Брэдбери:              — Ну и что ты тут, сидишь целыми днями читаешь свои книжки? Вот останешься с Андрюхой, он тебе поблажек делать не будет.              — В смысле останусь с Андрюхой? Вы уйдете? — поразилась я.              — Уйду, — сказала она как гром среди ясного неба. — Может быть, хоть тогда ты меня на «вы» перестанешь звать.              Мне как-то моментально поплохело. Я сидела и просто пялилась на нее, она даже руку неловко от моих волос убрала.              — Ну что ты? — спросила она. — Так расстроилась, что ли?              — Это из-за меня?              — Из-за тебя? — удивилась она. — Нет, конечно. В другом месте просто денег предложили в два раза больше.              Я опустошенно уставилась в стол. Ее палец прокрался ко мне на скулу, спустился по щеке и скользнул ногтем по подбородку.              — Я думаю, что это к лучшему, — сказала Мила Львовна.              Я не знала, что ответить, и Мила Львовна, посидев несколько минут в тишине, встала и вышла, я запоздало обернулась, когда дверь уже за ней закрывалась.              Весь день на улице было как-то особенно пасмурно (я раздвинула жалюзи), а в каморке как-то особенно одиноко. Мила Львовна вечером не вернулась, и встретилась я с ней только на выходе — я вышла на пять минут пораньше и курила на улице, ожидая ее. Она увидела меня, сначала как будто не особенно этим заинтересовалась, но потом все-таки не спеша подошла и тоже достала сигарету.              — Вы заняты сегодня вечером? — спросила я.              Она отвернулась, кивнув кому-то прошедшему мимо и дежурно вздернув кончики губ.              — Могу освободиться, — сказала она, проводив прошедшего взглядом. — Надо?              Я чувствовала, что надо, прям-таки необходимо, как будто без нее этот вечер либо вообще не наступил бы, либо никогда не закончился.              — Если это вам не сильно планы поломает.              — Хочешь пойти куда-нибудь? — спросила она.              — Хочу просто вместе побыть, — сказала я.              Она затушила сигарету и кивком позвала меня за собой к машине.              Жила она от банка в пяти минутах езды, и не очень было понятно, зачем она вообще ездила на работу на машине. Может быть, ей очень не нравилось ходить зимой по улице, а может быть, просто нравилась машина. Мне она, впрочем, тоже нравилась, так что я не стала ничего спрашивать.              Жила она в обычной старенькой пятиэтажке, в обычной немного захламленной двушке с непритязательным ремонтом. Меня даже удивила эта обычность, сложно было вписать в нее кого-то настолько необычного. Ходила домашняя Мила Львовна в широких черных шортах и в черной футболке, на ногах у нее были набиты татуировки — тоже черные. Ноги у нее вообще были красивые и казались довольно мощными — способными если и не пройти по улице зимой, то уж марафон пробежать летом наверняка.              Питалась Мила Львовна заказной едой, а плита, по ее признанию, стояла у нее дома просто для антуража. Я сказала, что могу у нее на плите что-нибудь приготовить, если она захочет. Она сказала, что возьмет это на заметку, и уселась на диван заказывать еду.              Я села рядом и заглянула ей через плечо, чтобы посмотреть на картинки в приложении и что-нибудь выбрать. И я как-то так близко подобралась к ней, что даже задевала ее волосы лицом, а от ее волос так вкусно пахло, и ушко у нее было такое миниатюрное и аккуратное, и я так долго там дышала и копошилась около этого ушка, что Мила Львовна уже ко мне повернулась и еду мы так и не заказали, а начали целоваться вместо этого. Здесь уже на мне не было теплой куртки, а на ней не было зимнего пальто, и она обнимала меня прямо поверх моей тоненькой рубашки, я чувствовала ее пальцы — и каждый по отдельности, и как они все вместе стискивали и бороздили меня, и я чувствовала ее саму под футболкой, сильную и упругую, я чувствовала, как двигаются ее мышцы.              Я забралась к ней на колени и стянула с нее футболку. Гладкий бандо без бретелек окольцовывал ее грудь. Ее незнакомое, непривычное женское тело вдруг ввело меня в какой-то ступор, перед взглядом ярко отпечатались ее татуировки и белая кожа между ними, ее чуть обозначенные под бандо соски, ее незнакомые родинки и незнакомые формы, — и все это так перед взглядом и осталось, когда она снова меня целовала и ласкала губами мне шею. Она расстегнула мою рубашку, потянулась к застежке лифчика, и мне вдруг стало… слишком страшно.              — Мила Львовна… — Я оторвалась от нее или даже, скорее, ее оторвала от себя.              Она открыла глаза, немного отрывисто дыша.              — Мила Львовна? — удивленно приподняла она брови.              Мне показалось, что она меня сейчас убьет.              — Я такая тупая, простите меня, — чуть не заревела я.              Я была в полном ужасе, я не находила на месте своих мозгов, чтобы хотя бы спросить у них, как они меня вообще к этой точке в моей жизни привели? Только сейчас я осознала, как сильно я заигралась и как далеко зашла. Одна невинная пьяная шалость, легкомысленные игры в касания, мой волшебный вечер — а теперь, теперь мы уже сидим полураздетые на ее диване. Волшебство закончилось, а то, что началось, было слишком реальным — и реальность эта оказалась совершенно чужой, я не знала, как в ней жить. Мила Львовна любила девушек — ну, ничего удивительного в этом, допустим, и не было. Но я-то! Я-то! Я-то девушек никогда не любила и любить не собиралась.              И вот как, как мне теперь было из всего этого выпутываться? Что мне теперь было ей говорить?              — Что такое? — нахмурилась Мила Львовна, оставив застежку моего лифчика и положив руки мне на голую талию.              Это было даже хорошо, что она увольняется. Потому что иначе от стыда пришлось бы уволиться мне.              — Я не знаю, что я здесь делаю, — промямлила я, едва сдерживая слезы. — Простите меня. Можно я пойду?              Она отпустила меня, хмыкнула как-то глухо, сказала:              — Конечно. Иди.              Я слезла с нее, застегнула рубашку и умотала в коридор.              — Я что-то сделала не так? — вышла в коридор Мила Львовна в футболке, когда я застегивала сапоги.              — Нет. Вы замечательная. Эта я дура.              Она молчала, пока я надевала куртку, и окликнула меня уже только в последний момент:              — Алин… Что случилось?              — Я не готова, — буркнула я и выскользнула за дверь.              Я ревела в голос как сумасшедшая, пока спускалась по подъезду и шла от ее дома до ближайшей остановки.