Боже, храни Короля от меня

Сон становится отвратительным испытанием, когда Чимин начинает то и дело просыпаться с промежутками не больше получаса. Он открывает глаза, обводит покои мутным взглядом, шипит от давящей головной боли и пытается снова провалиться в сон. Тревожный и прибивающий его к кровати. И он не может больше это терпеть. Это совсем не помогает. Спустя сутки мучений уже под утро следующего дня он решает перейти к другому занятию, которое вряд ли улучшит его состояние, но, может быть, хотя бы даст какие-то ответы. Он шуршит тяжелыми одеялами, касается голыми ступнями холодного пола и поджимает пальцы на ногах, чувствуя разбегающиеся по голеням мурашки. В комнате безбожно темно, и даже светлеющее за окном небо не добирается до стен покоев, ударяясь о плотные, тяжелые занавески, которые Чимин предусмотрительно задвинул сразу после того, как Чонгук проводил его до спальни. Это было сутки назад? Или уже больше? Кажется, больше. Он зажигает свечу, не с первого раза справляясь с продолговатыми спичками. Свет от нее бегает по комнате, дрожа и подпрыгивая. Чимин стягивает на пол одно из одеял, ставит рядом серебряный подсвечник и просовывает руку в небольшую щель между дубовой тумбой и прохладным полом, вытягивая оттуда черный блокнот. Взгляд режет от темноты, смешанной с пошатывающимся огоньком свечи, но он не хочет видеть Феликса. Не хочет говорить, не хочет просить его зажечь канделябры. Он прижимает голые худые колени к груди, опускает на них блокнот и сразу же раскрывает его. У него нет сил продолжить чтение по порядку, и его сердце, просыпаясь чуть позже мозга, начинает подгонять его легким жжением, желая в первую очередь найти что-то про себя, про свои чувства. Найти что-то, что оправдает Лорда хоть как-то. И он кидается в это желание. Перелистывает страницы одну за другой в поисках фигурно выведенной буквы «Ч». Плавной, с округлыми краями и с особенным нажимом. И каждый вырванный из контекста фрагмент не имеет почти никакого смысла, но он пожирает глазами всё, что только находит.

…Глупый, малолетний… Чимин почти падает с лошади, а потом заставляет меня сорваться…

…Чимин уезжает в Академию, и Чивон говорит, что его это странным образом волнует…

…Чимин, конечно же, поступает на художественную живопись, неудивительно…

…Отец говорит, что Чимин ему больше не мешает, что бы это ни значило…

…Чимин разительно отличается от своего брата всем, кроме внешности, это так странно…

…Чонгук дружит с Чимином, отец иногда говорит, что это выводит его из себя и заставляет…

…Избегал ли я Чимина после арены для скачек? Избегал ли…

…В Академии стоит появляться только в праздники, чтобы не встретить там Чимина…

…Чимин не возвращается во дворец на праздники…

Он листает и листает, и воспоминания из его жизни пролетают перед глазами наравне с течением истории Лорда Мина. Он совершенно точно пропускает много важной и нужной для Королевства информации, но ему с какой-то болезненной жадностью хочется сначала узнать всё про себя. Удостовериться, что он видел правду, что Юнги не врал, что между ними было что-то настоящее. Он замирает на мгновение на странице, которая исписана его именем.

…Чимин. Чимин. Чимин. Чимин…

Почти целиком. И чем ближе к концу, тем отрывистее и непонятнее становится почерк. Так, будто Лорд срывается, будто не может держать что-то в себе. Сверху, около самого корешка блокнота, страница немного надорвана, будто в какой-то момент от нее хотели избавиться. Но она всё еще на месте. И это делает глаза Чимина влажными. Он тянет к ним пальцы, мягко проводит по уставшим векам и спутанным ресницам, смотрит на своё имя секунду или две и снова перелистывает. Понять мотивы Юнги, понять его порывы — невозможно. Всегда так было и так и есть до сих пор. Мог ли он действительно убить Чивона? Мысль такая грязная и раздражающая, что Чимин сразу же пытается выкинуть ее из своей головы. Слишком сложно. Слишком много всего. Всё будет хорошо. Эта мысль еще хуже. Сколько ужасов скопилось в голове Юнги, что, будучи прекрасно знающим, что он уезжает к своему отцу, он говорил такие слова? Он целовал и укладывал спать. Он был рядом. Это размазывает. Это рождает бесконечную грусть в сердце Короля. И он перелистывает еще один раз, замирая на одной из страниц без какой-либо определенной причины.

/23/

Чимин рисует меня. Меня рисовали пару раз. В герцогстве, когда отец хотел заполнить пустые стены на главной лестнице. Художник заставлял меня надеть полный рыцарский комплект, а потом заставлял стоять часа по четыре в одном положении, только бы правильно срисовать каждый миллиметр.

Чимин делал это по памяти.

В этом что-то есть. Что-то, что заставляет меня хотеть провести рядом с ним больше нескольких дней. Что-то большее, чем я получал от Хиа. Или от матери, пока отец не закрыл ее в одной из дальних спален и…

Приглушенный стук в дверь заставляет Чимина мгновенно захлопнуть блокнот и толкнуть его под дубовую тумбу. Он скрывается так, будто снова вернулся в детство и прячет свои рисунки от отца. Глупость ужасная, ведь теперь он целиком и полностью занимает место своего отца. Нет никого выше него, кроме Бога. Но то, что он скрывает, больше не является обычным рисунком — теперь оно то, что вяжется крепкими веревками с его сердцем. Оторвется — оставит глубокие, смертельные раны. — Я увидел небольшой свет с улицы, — в покои заходит Феликс. Он аккуратничает. Не позволяет себе приблизиться или надавить. Замирает у двери, предусмотрительно прикрывая ее за своей спиной, и так там и стоит. — Ты пропустил все вчерашние приемы пищи. Гроссмейстер спрашивал о тебе, но Намджун попросил его замолчать. Это… — Феликс привычно убирает пряди своих светлых волос за уши, а Чимин щурится, пытаясь рассмотреть его в темноте комнаты. — Это не имеет значения. Я могу принести завтрак сюда. Хочешь? — Намджун в усадьбе? — Чимин с трудом поднимается на ноги, стараясь не задеть хлипкий подсвечник. — Он занял одну из гостевых спален, но сейчас, кажется, уехал в город. Ради какой глупости он поселился здесь? Ему до дома ехать меньше часа. Чимин становится мнительным и останавливает себя в самый последний момент, прежде чем бросить Феликсу фырчащее «Что он задумал?». Феликс, конечно же, этого не знает. А потому он говорит другое, говорит то, что должно вернуть его к жизни, потому как жизнь, кажется, приятнее, чем затворничество в темных покоях: — Я выйду на завтрак, прикажи слугам нагреть ванную. И это приводит его в себя. В неполную свою составляющую, потому что часть внутренних органов всё еще настойчиво свербит, будто кто-то забрал себе ее кусок. Он дрожит в горячей ванной, уворачивается от руки Феликса с мягкой губкой, глубоко дышит хвойными маслами, которые тот купил на местном рынке, и в какой-то момент и вовсе просит его уйти, вслушиваясь в навалившуюся тишину. Старается не дергаться и, замерев на одном месте, сидит в воде, слушая свое собственное тихое дыхание. Это очищает мысли. Делает их настолько громкими, что их раздражающий звук теряет свой смысл. Сравнивается с приглушенными шорохами за стенами. И снова стук. Снова тихий и аккуратный. — Ваше Величество, — Феликс шуршит за дверью. Наверное, там есть кто-то еще, раз он кидается в формальности. — Позвольте помочь вам выйти из ванной? Завтрак готов. Завтрак, кажется, находится в ряду тех, кому Чимин может позавидовать. Он готов, а Чимин совсем нет. — Прошу, — вопреки своим мыслям отвечает он. И всё закручивается в суету тех, кто услужливо заботится о его готовности. Ему помогают выйти из ванной, обтирают и одевают, его покои убирают от пыли и раскрывают шторы, а его волосы обсушивают мягким полотенцем и приглаживают расческой. Это непривычно после стольких лет его самостоятельности. Кажется, он еще ни разу не позволял слугам так яро ухаживать за собой. Но, так или иначе, это оказывается удобным. У него нет сил, и всё это делают за него. В этом заключается смысл королевской власти? — Все собрались на завтрак, — бубнит Феликс ему на ухо, когда Чимин идет в сторону первого этажа. Что подразумевается под «все» — сложно сказать. Но сам факт того, что Король идет куда-то, кроме своей кровати, уже имеет силу. — Аббат Ким вернулся? — вопрос срывается с губ случайно. Какой-то кривой и непонятно откуда взявшийся. — Вчера вернулся, — шепчет Феликс. Что ж, это удивляет. Чимин до последнего был уверен в том, что Тэхен будет последним, кто действительно займет его сторону. Последним, кто просто снова приедет в усадьбу. Даже если со лживыми помыслами. Обеденный зал встречает тусклостью, серостью. Стол почти не накрыт. Длинный, громоздкий, но такой пустой. Чимин бросает короткий вопросительный взгляд на Феликса, и тот объясняет, что многие гости усадьбы заняты городскими вопросами. Он замирает в подходе и понимает, что всего три места накрыто к завтраку. И всего два человека скрываются под прежде непонятным «все собрались». Чонгук и Тэхен. Они ведут какой-то тихий разговор, и Чимин выходит из темного коридора, являя себя всем присутствующим. Он не здоровается и не награждает их ни единой эмоцией. Проходит к головной части стола и опускается на громоздкий стул с высокой спинкой, обтянутый светлой бархатной тканью. Все замолкают в ожидании его слов, смотрят на него и друг на друга, но ему нечего сказать. Тем более в присутствии Господина Кима. В его присутствии говорить ему в принципе не хочется, и, видимо, тот понимает это, потому как начинает сам: — Мой Монастырь и земли вокруг него на вашей стороне, — Тэхен подцепляет с тарелки крупный кусок свинины, игнорируя правила о том, что первым приступать к еде должен Король. — Можете не беспокоиться об этом. — Насколько мне известно, ваш Монастырь находится где-то… — Чимин равнодушно вздыхает. — Примерно в том месте, до которого никому нет дела. Чонгук слабо дергается, вскидывая руку и коротко касаясь ей запястья Короля, прикрытого тонкой тканью свободной шелковой рубашки. — Чимин, — он почти возмущается. — Все земли важны. — Так почему тогда мой отец упустил из виду это чертово северное восстание? — серебряная вилка выпадает из нервно дрожащих пальцев Чимина, и он шипит, возвращая ее на своё место. Он шумно набирает в легкие воздух, прежде чем провести черту убежденным: — Кажется, ему не были так уж важны все земли. Короткую тишину разбавляет стук посуды. Слуги снуют от стола к кухне, доставляя блюда одно за другим. Им троим не нужно столько. Оно им ни к чему, но предопределённая помпезность уже не удивляет Чимина. — Он не упускал их из виду, — в зале появляется отец Чонгука, разрывая тишину. — Он просто не мог понять, кто за этим стоит. Чертов Мин сыграл хорошую партию. Мужчина не планирует садиться с ними за стол. Кажется, он просто случайным образом проходит мимо, а потому он больше заглядывает в столовую, нежели действительно радует ее своим присутствием. — Прекрасно, — Чимин фыркает и без толики желания приступает к еде, только бы отвлечься от этого разговора. — Поздравьте его! Новизна такой ярой ненависти к кому-то ломает какие-то определённые устои в голове молодого Короля. Эта эмоция странная, неконтролируемая, разрушающая. Она заставляет его мечтать о том, о чем он никогда даже не подумал бы раньше. Он бы с радостью загнал вилку, которой нанизывает кусок мяса, в лицо Герцога Мина. Плохое желание. Жестокое. — Чимин, — Тэхен позволяет себе схватиться пальцами за чужое запястье и слабо сжать. Только в этот момент Чимин понимает, как заметно его рука дрожала. — Я понимаю твои чувства, ты хочешь мстить. И сейчас у тебя есть всё для этого. Он понимает? Это интересно, потому как молодой Король, кажется, больше не верит в то, что хоть кто-то может его понять. Мстить? Что есть месть? Получит ли Чимин удовольствие от нее? Вернет ли она ему эти несколько месяцев утопления в воспоминаниях и в борьбе с самим собой? — Ты не понимаешь, — Чимин почти шипит, делая вывод. Он бросает серебряную вилку на стол и тянется вперед, готовый напасть на Кима. Вопросы как именно и зачем подвисают в воздухе, но его эмоции буквально обжигают его кожу изнутри. — Для всех вас, — он обводит злостным прищуром всех присутствующих, стараясь не обращать особого внимания на поникшие глаза Чонгука, — это очередная боевая схватка. Кровь, оружие, смерти. Расчетливая война. Лгун, возомнивший себя владельцем каких-то земель, — он смотрит на Тэхена. — Мне стоит напомнить тебе, что, так или иначе, все земли этого Королевства теперь принадлежат мне. Я могу забрать твой Монастырь прямо сейчас, если захочу, — он поднимается со стула, упираясь ладонями в покрытую ажурной скатертью столешницу, и переводит взгляд на Чонгука: — Милый Лорд, — он усмехается. — Ты так хотел этой войны, так хотел показать себя, и что теперь? Покажи, Чонгук! Иди и покажи, — он видит, как Лорд Чон хмурится, как между его бровей пролегает заметная складка и как ему неприятно слышать всё это. Но он молчит. И Чимин продолжает, переигрывая всеобщие ожидания и бросая острый взгляд на слуг, столпившихся рядом с дверью на кухню. — Сплетники. Грязные сплетники. Вы служите мне, вы живете в моей усадьбе, вы должны быть благодарны, что я не пользуюсь подвальными камерами, как любил мой отец. Или вам это нравилось? Вы этого хотите? — несколько женщин и один мужчина с подносами в руках судорожно кланяются и тут же исчезают за дверью кухни. И вот теперь очередь Герцога Чона. Чимин скидывает с лица напряженные, агрессивные черты. Кажется, это единственный человек, который их не заслуживает. Он переводит на отца Чонгука усталый, поникший взгляд. — Герцог, — из горла вырывается тяжелый хрип, а мужчина меняется в лице, точно ожидая такой же агрессии и в свою сторону, но не получая ее, — прошу вас, подарите мне весь свой опыт и все свои силы. Прошу вас, Герцог. Не стану приказывать. Отдайте себя этому делу, и я сделаю всё, чтобы вас и вашу семью больше никогда и ничего не беспокоило. Это конец. Чимин возвращается на своё место с тяжелым вздохом. Впредь и навсегда он будет верить только тем, кто действительно этого заслуживает. Он возвращается к еде, подхватывает с тарелки кусок рыжего поджаренного овоща и игнорирует образовавшуюся тишину. Удивлены все они или нет, его не волнует. — Вы молодец, — отец Чонгука подает голос, подходя ближе к столу. — Хорошая речь, только малозначимая. Нам нужно оружие. Новое и много. — Рыцари Герцога Мина использовали то, чего у нас нет, — Чонгук говорит тихо, будто совсем не хочет этого делать. — Ружья, которыми королевская армия не владеет. Ты, Чимин, кажется, теперь берешь всё в свои руки, прошу тебя решить этот вопрос, иначе твоя королевская власть закончится здесь. В этой дотошной усадьбе. — Чонгук, — Герцог осекает его мгновенно. Чимин усмехается. Как же это всё интересно. Как глупо одновременно. Им нужно оружие, и он знает одного единственного оружейника. Ему хочется достать вездесущий черный блокнот, чтобы открыть одни из последних страниц с именами и короткими комментариями Юнги. Имя «Чон Хосок» точно мелькало там. Определенно да. Был ли голубой клинок предлогом для того, чтобы познакомить Чимина с хорошим оружейником? Лорд Мин спланировал это заранее? Или же Чимин приедет туда и попадет в тщательно подготовленную ловушку? Глупые чувства, непонятно почему не отпускающие его, подговаривают дать Лорду очередной последний шанс. — Следующим утром выезжаем к оружейнику, — он взмахивает рукой так, будто откидывает от себя бесполезных мошек. — Лорд Чон едет со мной, — переводит взгляд на Феликса, который так и замер около коридоров, бесшумно наблюдая за происходящим. — Собери вещи и направь рыцарей в тот постоялый дом по дороге к дворцу. Ким вздыхает. Резко и как-то неестественно. Он удивлен? Слишком близко к врагу? — Добавлю несколько десятков рыцарей, — Феликс почти шепчет и тут же убегает вглубь усадьбы. Чертова свинина на завтрак остро насаживается на вилку Короля. Его слуга умен. Как удобно.

***

Почему Лорд Чон? Потому что, сколько бы Чимин ни продолжал свирепствовать над ним за сокрытие правды на пути в южную столицу, тот, так или иначе, останется одним из самых сильных Лордов Королевства. «Одним из» только потому, что где-то продолжает своё существование Лорд Мин, которого, кажется, теперь не переплюнуть никому. Но для Чимина все эти грани и абсолюты на самом деле больше не значат ничего. Никому не переплюнуть? Он станет тем самым «кем-то», кто обойдет Юнги. Переиграет и поставит на место. И думать заранее, что этим местом может стать гильотина, Чимин пока что не решается, потому что всё это до сих пор напоминает чертовы кошки-мышки, будто на кону стоит не судьба Королевства, а судьба их грязной и никому не нужной любви. Она уже умерла? Или у неё ещё есть шанс восстать из пепла? Она феникс или жалкий трусливый заяц? Она семейные многовековые писания или вырванные страницы из черного блокнота? Она есть. Это один единственный вывод, который ослабленно тлеет в груди Чимина. Она есть у него, в его сердце и его голове. И насколько неправильно это бы ни было, она есть даже после того, как он услышал, что Юнги убил его отца и брата. Скорее потому, что он до сих пор находится в сомнениях правдивости этого. Способен ли Юнги на такое? Короткое воспоминание с горячим, внимательным взглядом Лорда на себе, с чем-то любящим, беспрекословно поддерживающим заставляет сомнения занять законное место в его сердце. А еще он, прежде чем погрязнуть в осуждении, вдруг спотыкается о мысль о том, что он сам, кажется, был бы вполне способен убить отца Юнги. И если раньше этот мужчина просто разжигал в нем детскую ненависть, то теперь Чимин становится действительно способным на такой поступок. Это как-то по-особенному определяет его взрослый характер? Делает его бесчеловечным? Возможно, это всегда жило в нем. Возможно, он ненавидел этого мерзавца ещё со времен незамысловатого тепла в бильярдной во дворце. Со времен возбуждения, поцелуев и любви, которой его и Юнги внезапно лишил этот напыщенный Герцог. Может быть, Чимин родился, чтобы убить его? Изначально был способен переступить через себя и совершить эту грязь, чтобы защитить что-то полностью противоположное? Чистое, теплое. Взросление вытачивает в нем толстый, заостряющийся на конце стержень. — Поля какие-то совсем пожухлые, — Чонгук вырывает его из густого, тягучего воображения. Они скачут на своих конях. Это было решением Чимина. Кареты ему окончательно осточертели. Чонгук кричит, чтобы перебить вой ветра в их ушах, равняется с темным пышным конем Короля и усмехается, когда Чимин неловко приходит в себя и крепче хватается за удила. — Такими и должны быть к зиме? — Обгоревшие. Чонгук бросает всего одно слово и срывается вперёд, оставляя все выводы на чужую голову. Впереди них скачет четверо рыцарей, сзади — ещё трое. Но Лорд делает всё возможное, чтобы его слова добрались только до одних ушей. До ушей Короля. И Чимин осматривается. Подгоняет Гюри и обводит взглядом действительно обгоревшую траву. Она не по-осеннему желтая, она грязно-рыжая, мертвая. — Кто поджег? — Чимин догоняет резвого гнедого коня. — Чертовы вороны? Отвечать вопросом на вопрос в духе Чонгука в те моменты, когда он на самом деле не знает ответа. Перед глазами Чимина мелькают темные нашивки, одна из них — особенно. Нашивка Юнги. Тот всегда представлял темный цвет своего Герцогства, но никогда не был жалкой птицей, поедающей мусор и трупы. Ворон ему не подходит. И художественные абстракции в голове Чимина вместо жалкого длинного клюва рисуют загнутый. Юнги всегда был ближе к орлу. Смелый, настойчивый. —­ Зачем им это? — всё же спрашивает Чимин. — Будут рыться в земле в поисках склизких червей, — Чонгук фырчит, не утруждаясь в том, чтобы скрыть свое отвращение. А спустя пару десятков метров подает более спокойный, задумчивый голос: — Есть тактика выжженой земли, но на кой черт она им здесь и сейчас, я не знаю. Тактика выжженой земли… Чимин решает оставить вопросы на потом. Он мягко вжимает пятки в тело лошади, и Гюри разгоняется до такой скорости, до которой не добирался еще никогда, не отставая от коня Лорда Чона. В прошлый раз все они делали привал между постоялым домом и южной усадьбой, сейчас же они планируют добраться до места за раз. И они добираются. Всю оставшуюся дорогу Чимин так или иначе думает о тактике выжженой земли и решает, что самое логичное ее применение подходит для того, чтобы буквально выжечь все поселения противника. Но тут их почти нет, да и огонь, кажется, вовремя остановили, не позволив ему разойтись на большую территорию, потому как на подъезде к постоялому дому все поля пестрят здоровой осенней желтизной. У этого точно была какая-то цель, и с этим стоит поскорее разобраться, а пока… Пока Чимин волнуется от риска принятия неправильного решения. Волнуется о том, что его может ждать засада, а вместе с ней окончательное разочарование в Лорде. Он занимает ту же самую комнату, что и прежде. Темноватую, но ужасно теплую для этого времени года. Черный блокнот, оставленный в усадьбе, мелькает в голове строками, которые он читал прошлой ночью.

Чон Хосок

Небогатый оружейник. Активный, громкий, много смеется. Любит свое дело. Его не интересуют деньги и власть, нужно найти что-то другое.

Что-то другое… Чимин убирает с лица слегка отросшие светлые волосы и думает, что, может быть, пора постричься. И не только это. Озаботиться о своем внешнем виде, избавиться от косых взглядов, которыми его наградили, когда он в испачканных ботинках и самых обычных кальсонах зашел в постоялый дом. Совсем не похожий на Короля. Что-то другое. Что бы могло этим быть? Общение, поддержка, искренность. Человеческое тепло? Этого хочет оружейник Чон Хосок? Или что-то похожее на признание и уважение… Независимо ни от чего, ответы не найдутся сами собой. И Чимин надеется на зацепки в предстоящем разговоре с оружейником, когда просыпается до боли ранним утром, решая всё-таки уделить время своему внешнему виду. Феликс прибывает в постоялый дом ночью. В карете с несколькими слугами, которые заботятся о рыцарях, сопровождающих Короля. И, кажется, даже не ложась спать, подбирается к Чимину по первому же зову. — Волосы? — он хмурит свои тонкие светлые брови и надувает губы, замирая у двери в комнате Короля. — Волосы, милый. Нужно найти ножницы и позаботиться о них, — Чимин хватает с тумбы небольшое круглое зеркало, обрамленное голубым кружевом, и придирчиво ворошит пальцами свои отросшие волосы. — Они слишком длинные. — Швея из усадьбы как-то на днях распалялась о том, что твоему лицу пойдут небольшие хвосты. На затылке или повыше. — Будто больше не о чем поговорить. — Ну, мне это показалось неплохой идеей, — Феликс аккуратно подходит ближе и позволяет себе заправить мягкую прядь волос за ухо Короля. Чимин сужает глаза, обводя взглядом свое небольшое отражение. Утро настолько раннее, что в комнате предрассветно тускло, и он пробегается по темным, уставшим синякам под своими глазами и потерявшей прежний блеск коже. Теплота от воспоминаний о том, как его когда-то игриво заботил свой милый внешний вид, ворошится где-то в глубине желудка. Он теряет себя. Свою светлую составляющую. И это просто по-человечески грустно. — Хвост… — он мычит, хмуря брови. — Небольшой, — улыбается друг. Возможно, что-то в этом есть. И он соглашается. Феликс на это растягивает губы в более широкой улыбке и просит Чимина в первую очередь пойти в уже нагретую ванную. Такие сборы отличаются от тех, что бывали у него во дворце или в усадьбе. Никто, кроме Феликса, не помогает с не самым любимым процессом, и Чимин чувствует, что такой подход ему нравится больше. Он душевнее, тише. — Ты познакомился с оружейником, когда мы были здесь в прошлый раз? Король позволяет Феликсу затягивать на своей талии крепкий корсет, надетый поверх плотной светлой рубашки. Ему приходится поднять руки, чтобы не мешать, а взгляд его направлен на замызганное окно темной спальни. — Лорд Мин познакомил меня с ним, — он отвечает спокойно и безразлично и тут же чувствует на себе напряженный взгляд. — Тогда… — Феликс завязывает плотный узел, прежде чем продолжить: — Это не опасно? — Опасно, — Чимин мелко кивает. — Возможно, это вопрос доверия. — Ты доверяешь ему? — Я почему-то склонен это делать. — Я могу пойти с вами? — Нет, — Чимин отвечает резко. И скорость ответа заставляет его задуматься о значимости людей в его жизни. Задай этот вопрос любой другой человек, он бы согласился. Он был бы даже рад. Но Феликс… Последнее, что Чимин бы сделал в своей жизни, это поставил его под угрозу. — Чонгук, в случае чего, хорошо справится с моей защитой. — Мгм, — друг мычит недовольно. Как-то тихо и жалобно. Наверное, он обижается. Наверное, воспринимает это как то, что Чимин не считает его достаточно важным для таких вещей. — Ты озаботишься ужином, хорошо? Для всех тут. Построишь немного этих дураков, — Король слабо усмехается, стараясь сгладить разговор. — С премногим уважением, — и Феликс тоже теплеет, улыбаясь. Он тратит еще несколько минут, чтобы добавить к образу Короля украшений, а потом усаживает его на стул, становясь позади, и переходит к волосам, продолжая: — Знаешь, я подумал, что ты, наверное, единственный человек, который доверяет ему. Никто бы не стал этого делать. — У меня есть причины. — Я знаю, — он тут же осекается. — Я верю. Верю в то, что ты всё делаешь правильно. В него верят. Хотя бы один никому, по сути, не нужный слуга, но он верит в него. Это заставляет сердце Чимина пропустить пару ударов. Было бы всё иначе, если бы в него верили с самого начала? Например, с детства? Во все его мечты и глупые желания. Хотя в него верил еще кое-кто, просто недолго. Может быть, именно поэтому Чимин влюбился в него? — Сделаем вот так, — Феликс прикусывает губу, и Королю приходится снова взять в руки зеркало и склонить его под определённым углом, чтобы это увидеть. Он, кажется, делал что-то похожее раньше, только с более короткими волосами. Теперь же у самых его висков остаются тонкие пряди челки, а позади, где-то на затылке, формируется довольно объемный хвост. Даже в маленьком отражении это выглядит хорошо. Его исхудавшие, острые скулы становятся более заметными, и вся форма лица, в целом, выглядит выразительнее, аристократичнее. — Стоит похвалить ту швею, когда вернемся, — он бубнит себе под нос и тут же отвлекается на тихий стук в дверь. Феликс незаметно фыркает и идет к выходу из спальни, тусклый свет из коридора являет собой Чонгука, и слуга быстро кланяется и отходит в сторону. — Пора выходить, — Лорд делает пару шагов внутрь и обводит Чимина внимательным взглядом. Он даже, кажется, замирает. Всего на мгновение, а потом хватается за широкие кожаные ремни на своей груди и уходит. — Ты прелестно выглядишь, — Феликс улыбается, принимаясь поправлять прическу Короля. — И в этом нет абсолютно никакого смысла, — Чимин переходит на шепот.

***

На второй улице от северной границы города… Через белый кабак… Напрямую через задний двор, две наковальни и направо… Голос Лорда густо переливается в голове Короля. Тихий, но по своему обыкновению уверенный. Его долгие перечисления, которые показались Чимину нудными в день, когда они ходили за клинком, и которые теперь являются спасением. Вряд ли он бы без этого вспомнил дорогу. Он бы, конечно, мог поднять на уши всё поселение, заставить привратную стражу достать Чон Хосока из-под земли, но с таким подходом… Тот бы точно не стал ему помогать. — Так откуда ты знаешь этого оружейника? — Чонгук уверенно движется за Королем, периодически осматриваясь по сторонам. Позади них, метрах в двадцати, идут двое рыцарей, стараясь не привлекать особого внимания. Хотя, судя по облику местных, Чимин изначально выделяется на их фоне. Он одет с иголочки, он светится мягкими блондинистыми волосами, он ухожен. Единицы местных, попадающихся на их пути в такую рань, смотрят на него с открытыми ртами, а спустя несколько мгновений быстро опускают головы, боясь получить наказание. — Отец знакомил меня с ним. — Это неправда. Да, это самая большая неправда из всех неправд, которые Чимин мог бы выдумать, но и правду он говорить не станет. — Следуй за мной, и всё. — Если это оружейник Лорда Мина и он познакомил тебя с ним, когда мы были здесь в прошлый раз, то самое глупое, что ты можешь сделать, — это пойти к нему. Чимин игнорирует. И эту реплику, и последующие. Чонгук может говорить всё, что захочет, и это не изменит решение Короля. Теперь всё будет проходить именно таким образом. И даже если на месте их действительно будет ждать ловушка и они смогут выбраться из нее живыми, Чимин извинится. Ему несложно это сделать. Извинения больше не стоят ничего в его скорбном мироустройстве. Юнги тоже извинялся в последнюю ночь. И где он теперь? Обстановка слабо отличается от прошлого раза, но что-то всё же выходит за рамки. Еще тогда Чимин хорошо запомнил белый кабак, и теперь он удивляется, замечая за барной стойкой именно того, к кому они пришли. Оружейник стоит спиной ко входу и протирает крупные темные бутыли, горлышки которых залиты засохшим воском. — Еще рано, идите к черту! — он прикрикивает, не оборачиваясь. Чимин узнаёт его голос. Высокий, легкий. Он игнорирует косой взгляд Чонгука и подходит ближе. — Я что сказал, идиоты? Проваливайте. Ну кто вообще пьет перед работой? — последний вопрос звучит больше как причитание, и только после него тот кидает короткий взгляд через плечо, сразу же сталкиваясь им с внимательными глазами Короля. Он пугается. Почти роняет тяжелую бутыль, в последний момент успевая поставить ее на полку, и прижимает испачканные ладони к груди, сгибаясь в глубоком поклоне. — Чон Хосок, — Чимин приподнимает подбородок с тихой улыбкой. — Ваше Величество! — голос оружейника становится еще выше. Он выпрямляется, суетится, замечает Чонгука, но снова возвращает внимание Королю. — Это я всё не вам сказал! Я же не видел, понимаете? Тут есть некоторые, — он пропускает ругательство, — которые приходят, чуть солнце встанет. Я не ожидал вас увидеть, хоть и… — он хлопает ладонью по своим губам и тут же вскидывает ее вперед, чтобы помотать ей из стороны в сторону. — Это всё неважно, Ваше Величество! Вы пришли ко мне? — К вам, — Чимин кивает, сдерживая зарождающийся смех. — К нему? — Чонгук подает недовольный голос, откидываясь спиной на одну из стен кабака. — Это место принадлежит моему отцу, я иногда помогаю, — он продолжает мельтешить, стягивая с шеи шлейки плотного фартука. — Это тоже неважно, — его громкий смех заполняет собой всё помещение. — Серьезно, к нему? — Лорд не успокаивается, и Чимин бросает на него злостный взгляд. — Ты вообще видел оружейника во дворце? О, Чимин видел. Точно видел того огромного, пугающего мужика со шрамом на лице. — Оружейник не убивает людей своими руками, Лорд Чон. Он делает оружие, чтобы другие сделали это. Чонгук закатывает глаза, а Хосок на фоне так некстати замолкает, кажется, осекаясь от чужой грубости. Так было и в прошлый раз, когда Чимин не следил за языком. Так повторяется и теперь. И Королю не верится, что такой человек, как он, мог участвовать в каком-то ужасном заговоре. Он, кажется, и мухи не обидит. — Милорд, — Хосок снова кланяется. — Милорд этого не заслуживает, — Чимин почти рыкает, отворачиваясь от Лорда. — Ты перегибаешь, Чимин! — Извините? — и оружейник совсем теряется. Боже, это будет сложнее, чем Чимин думал. Или… Оказывается достаточным только показать Чонгуку мастерскую Хосока, чтобы тот вдруг закрыл свой рот и почти забрал свои слова обратно. Лорд удивляется, бросает странные взгляды на Чимина и ходит вокруг недоделанных деталей и станков с таким важным видом, будто сам изучал это ремесло несколько лет к ряду. — Ты работаешь здесь один? — он спрашивает это примерно в тот момент, когда Чимин, внимательно осмотрев все углы, расслабляется, не почувствовав засады. — Да, — Хосок активно кивает, задерживаясь около Чимина и покорно сложив руки за спиной. Должен ли Король разбираться во всем? Есть ли какие-то правила, которые особо выделяют пункт, что любой Король обязан изучить каждое ремесло, прорастающее в Королевстве? Вряд ли такое имеет место быть. Такие вещи передаются на словах, таким вещам учат и воспитывают с самого детства. Чимина лишили этого, и он не был против. И вот теперь он наблюдает разницу. Днями ранее он воспринял поход к Хосоку как издевательство от Лорда Мина. Вроде: посмотри, чем занимаются люди в нормальном мире, вне твоей мастерской, глины и красок. Он воспринял это ровно так, как воспринял бы любой человек, не имеющий интереса к подобным вещам с самого детства. Не обучаемый таким вещам. Чонгук — другой. Его глаза загораются, длинные пальцы аккуратно прикасаются к лезвиям и заточкам. Он деловито выпрямляет спину и даже просит разрешения пройти в соседние комнаты. А когда возвращается, сразу же бросает громкое: — Идеальная мастерская. В таком-то месте, без поддержки дворца… Он крутит головой из стороны в сторону в неверии, и Чимин испускает длинный усталый выдох, когда поворачивается к переполненному счастьем оружейнику. — Хосок, я приехал не просто так. — О, я знаю, — тот быстро кивает, пересекаясь взглядом с Королем. — Я понимаю. Вы что-то хотите от меня. О, ну я имею в виду, я знаю, что вы хотите. — Скоро начнется война, — Чимин опускает глаза в пол, и тонкие прядки его волос щекочут его небольшой нос. — Ты, кажется, хорошо знаком с Юнги, верно? — Вы тоже, Ваше Величество, — Хосок говорит это совсем тихо. Чонгук посматривает на них из глуби мастерской, но едва ли слышит обрывки их диалога. Чимин сдерживает смущение. — Даже если так, сейчас мы на разных берегах. Нужно ли тебе золото, Хосок? Много золота. Будет ли ответ считаться проверкой правдивости строк из черного блокнота. — Нет, Ваше Величество, — оружейник резво крутит головой. — За каждое изделие я беру ровно ту плату, которую оно заслуживает. Неважно, для кого я его делаю. — Юнги, должно быть, говорил тебе, что это глупо, — Чимин почти съедает эти слова, пытаясь сдержать себя от высказываний о Лорде Мине. — О, да! Он говорил, что я идиот, — Хосок искренне усмехается, убирая за уши темные пряди своих волос. Звучит так, будто они говорят о ком-то, кто умер. О хорошем друге, который отдал свою жизнь за бравое дело. В целом, это может быть правдой. Юнги медленно умирает в глазах Чимина, сохраняя свою жизнь только в сердце. Глупом и не понимающем всей сути происходящего. — Я понимаю тебя, — Король кивает. — Я никогда не хотел урвать побольше золотых, но, правды ради, это, скорее, так складывалось только потому, что я никогда в них не нуждался. Я не знаю, сколько стоит мясо на рынке. И не знаю, во сколько обойдется каменная кладка, чтобы построить дом. Чимин обхватывает свои плечи руками, чувствуя толику уязвимости. Говорил ли он с кем-то так искренне хотя бы раз? Возможно, только с Феликсом. Так или иначе, «что-то другое» всё-таки может стать искренностью. — Это обстоятельства вашей жизни, Ваше Величество. Зато это вас не испортило. — Смотря для чего. Привычную народу репутацию обвешанного золотом короля это немного подрывает, — Чимин улыбается, широко и светло. Чонгук подходит ближе в явном желании услышать чужой разговор. Чимин не осуждает его за это. И не прогоняет. В конечном счете, это именно то, зачем он взял Лорда Чона с собой. Если не считать беспрекословной функции защиты. — Именно с такими моя семья не работает, — Хосок улыбается в ответ. — Вы любите простых людей? — Я люблю равных себе людей. И это не имеет никакого отношения к статусу, понимаете? О, Чимин понимает. В первую очередь потому, что его самый близкий друг — слуга. Не такой простой, каким был раньше. Но, так или иначе, Феликс — человек с высоким статусом и с беспрекословным отсутствием свободы. Подневольный. — Я хочу, чтобы ты делал оружие для моей армии, — Чимин говорит напрямую. Впервые. Без елейности и устрашений. — Твоя армия большая, — он искусно переходит на «ты» в самый нужный момент. — Что тебе потребуется? — Металл, золото, двадцать рабочих. Чимин впервые за этот разговор поднимает прямой взгляд на Чонгука. Тот слышал всё, и тот знает, что ответить. Это его задача. — Рабочие не проблема, — он твердо кивает, ловя на себе внимание оружейника. — Часть металла привезем с юга, там его много. Остальное купишь здесь. Золото оставим… И весь дальнейший диалог переходит в грани обсуждения передачи золота и гарантий. Чимин делает шаг в сторону, уходит от этого и рассматривает главный зал мастерской Хосока с одной только целью — вспомнить. Что он здесь делал в прошлый раз? Избегал Лорда Мина? Злился и возмущался? Он был глуп, хоть и было это всего с десяток дней назад. Кажется, будто он всю жизнь стоял на месте. Кажется, что начал прыгать бесконечными шагами вперед только в тот момент, когда остался один. И это не было его желанием — это стало обязательным намерением. Король. Он же теперь Король. — Это только слова, — Чонгук сжимает губы в тонкую полоску. — Несколько стражников поселятся неподалеку, чтобы наблюдать за происходящим. Хосок хмурится в недовольстве. — Никаких стражников, — отрезает Чимин. — Ты делаешь то, что должен делать. Я даю тебе возможности. Лорд Чон недоволен. Он почти готов прыгнуть вперед и закрыть рот Чимину, но Чимин — Король. И тот осекается. — Пойдем, — Чонгук фыркает, направляясь на выход. — Я догоню, — отвечает Чимин, не сдвигаясь с места. Мило, что такие вещи необсуждаемы. Мило, что теперь Чимин сам решает, где задержаться и куда пойти. Чонгук бесспорно выходит. Хосок тут же оживляется. Он убегает в глубину своей мастерской, а возвращается с чем-то зажатым в небольшом кулаке. Он аккуратно подходит ближе к Королю. Не склоняется, не боится смотреть прямо в глаза. Он уверен в себе. Теперь. — Возьми, Чимин, — удивительно, как быстро он становится прежним собой. Беспрецедентно не обращающим внимание на королевскую этику. Он тянет кулак к карману на брюках Короля. — Забери это и посмотри потом, — Чимин непроизвольно подставляет свою ладонь и чувствует, как небольшой шершавый клочок заполняет ее. Он сует его в карман и теряет свою уверенность. — Бери, бери. Стража и прочее. Поставите кого-то напротив кабака или мастерской, и я не сделаю ни одного ружья под давлением. Поверь мне! Я терпеть не могу эти наблюдения. Сильное заявление. Он напрямую идет против Короля. — Ты слишком дерзок, — Чимин обязан сказать это. — У меня есть причины, — Хосок обязан ответить. Они улыбаются друг другу. Как-то совсем глупо, и не проходит и минуты, как Чимин покидает мастерскую оружейника. Разговор окончен. — Он знает, что делает, — говорит Чонгук, пока они идут назад. — Ты доверяешь ему? — Абсолютно, — отвечает Чимин вразрез своим настоящим чувствам. Переданная бумажка всё еще колется в кармане. — Хорошо, — Лорд Чон кивает и признает это за истинную правду. Время бежит, и бег его смазывает все несущественные события. Дорога до постоялого дома, обед со стражей, жареное мясо с овощами, чужие разговоры и планы на ранний выезд с утра, Гюри, фыркающий, когда Чимин подходит к нему перед сном, комната. Серая, темная, небольшая. Всё бежит вплоть до возможности вытащить из кармана кусок бумаги. Тот помятый до ужаса. Скомканный. И он всё еще держит на себе чернила.

Юнги приходит по вторникам и субботам. После обеда.

Намеков было достаточно. Вполне немало для того, чтобы понять, что именно в особенной степени заинтересовывает Короля. Хосок собирается устроить засаду? Отдать дань более жестокой стороне? Той, которая обещает порезать Короля на части? Вряд ли.

Юнги приходит по вторникам и субботам.

Ему так важны дни недели? Почему именно в эти дни? Чимин и Чонгук пришли в понедельник, и они этого не планировали. Правды ради, Чимин даже не знал, какой день недели имел место быть в тот момент. Не то чтобы дни недели вообще важны. Ночь с понедельника на вторник. Вечер их выезда обратно в усадьбу. И Чимин дает приказ остаться в постоялом доме еще на сутки. Он может это, и он это делает. Но есть непреодолимые обстоятельства. Вряд ли он отдавал им должное. Он их никогда не опасался и не брал в расчет. Он просыпается рано, собирается к завтраку, сидит несколько десятков минут на своей кровати в постоялом доме, смотрит в замызганное окно и на маленький огонек печи, видимый сквозь решетку в стене, а потом собирается ещё раз. — Чимин! — голос Феликса за дверью впервые разрывает тишину в таком прямом обращении, когда кто-то может его услышать. Это предвестник беды. Чимин мгновенно распахивает дверь своей спальни. Феликс влетает в нее, как сумасшедший. Падает на кровать и прижимает руки к сердцу. — Рыцари Герцога Мина порезали группу протестантов на окраине южной столицы. Еще вчера. Письмо пришло только сейчас. Сердце ухает в глубину груди. Чимин ждал начала войны, а когда она обозначила свое место, он оказался сбежавшим туда, где никто никогда его не найдет. Его людей убили… — Черт, — он испускает тихий хрип. А потом принимается ходить по комнате. — Черт! — Феликс вскакивает и отходит в сторону. — Уж ты-то, пожалуйста, не бойся меня! — Я не боюсь тебя, я боюсь войны. Он выглядит невинно. Чисто и совсем не подходяще под суть разговора. — О, милый, она уже началась, — Чимин замирает и склоняет голову к плечу. — Она, черт подери, уже у нашего порога. — Что мне сделать? — он почти в отчаянии. Это плохо. И Король берет всё в свои руки. — Буди Лорда Чона. Сейчас же. Мы выезжаем в усадьбу. — Сейчас? — глаза Феликса расширяются. Ночь, туман еще, кажется. Много минусов для выезда. И к черту их. — Сейчас, — рычит Чимин, принимаясь натягивать на тело королевские одежды.

***

Война казалась Чимину чем-то, что проходит за пару часов. Раз! — и уже найден победитель. Он ошибался. Война тратит еще больше сил, чем обычная жизнь. Записка Хосока перестает согревать карман Чимина и становится закладкой в черном блокноте. Мелкие стычки идут на юге и востоке. Люди умирают. Каждый час. Один человек или два, или даже больше. Посчитать сложно. Письма приходят с задержкой, никто не обладает достоверной информацией. Намджун ведет бесконечные записи и, кажется, до глубины души убивается по каждому приверженцу его идеи. Их почему-то смерть находит чаще всего. На фоне обычных жителей они наиболее яро защищают свою идею. Чимин болеет. У него нет повышенной температуры, и кашель его не достает, но он болеет чем-то похуже. Чем-то душевным, моральным. Он терзает себя мыслями о том, почему те, кто встает на его сторону, умирают, пока он каждое утро садится за идеально накрытый к завтраку стол. Феликс говорит, что ему не стоит думать об этом, но на дне его светлых глаз Чимин отчетливо видит беспокойство. Это не скрыть. И вопросы о том, за кого именно друг так сильно переживает, остаются неозвученными. Им нет места в этой усадьбе, потому что Чимин не хочет слышать, что волнуются о нем. Он последний, кто заслуживает эти переживания, пока на южных дорогах умирают люди. Ни в чем, по сути своей, не повинные. Чимин злится. И злость эта тихая, подкожная. Она зудит всем своим существом и не дает ему здоровых путей для существования. Он смотрит в зеркало и спрашивает сам себя, кому это нужно. Для чего? Что должен сделать он сам? Что должны сделать другие? Чтобы это закончилось. — Твой оружейник собрал себе хорошую команду. Сам, — Намджун приходит к Королю на обед. Он теребит в руках свои бесконечные блокноты, а кончики его пальцев запачканы чернилами. Ему, кажется, нет до этого никакого дела, а Чимин только на них и смотрит. Они как-то по-особенному не подходят прежде педантично собранному Лидеру протестантов. — Он хорошо разбирается в том, что делает, — Чимин слабо узнает свой собственный голос. — Ты не приставил к нему наблюдателей, — Намджун сжимает в руках корешки блокнотов. — Это немного странно. Простые люди, даже имея хорошие намерения, не скупятся забрать пару монет в свой карман. — Что делает тебя не простым? — Чимин поднимает взгляд от его пальцев. Мужчина растягивает сухие губы в улыбке. — Ты прав. И больше они не говорят. Слова становятся сложной ношей, когда их внутри так много, что сложно составить их в предложения. Чимин думает об этом тихом обеде весь оставшийся день. И постоянно бросает короткие взгляды на самодельный календарь, который он начертил несколькими днями ранее. Дни недели теперь беспокоят его. Заставляют сделать что-то неправильное. Он корит сам себя за то, что думает о поездке к Хосоку, пока его народ нуждается в нем. Герцог Чон просит его выйти с речью в южной столице, Гроссмейстер приезжает с десятками писем с разных уголков Королевства, а Чимин денно и нощно думает о записке. О маленьком клочке бумаги. И до боли стыдит себя за это. — Ты совсем захворал, — Феликс приходит к нему глубоким вечером в пятницу. Задвигает шторы в покоях и мягко присаживается на кровать. Чимин лежит на ней прямо поверх одеял, не сняв с себя уличные одежды, и крутит в пальцах небольшую закупоренную баночку с чернилами. — Можно ли иногда сделать то, чего никто от тебя не ожидает? — он спрашивает почти шёпотом. — Если ты сам этого сильно хочешь. — Мне иногда кажется, что ты, милый, забываешь, на каком месте сейчас находишься, — Феликс опускает свою небольшую ладонь на голову Чимина и принимается невесомо гладить. — Ты скажешь, что я могу делать всё, что я хочу, — подобие кривой улыбки расплывается на его лице. — Но это не будет правдой. Мой отец мог. Чивон бы тоже смог. Мины тоже хорошо с этим справляются. Я же… — он испускает тяжелый вздох. — Меня постоянно тяготит ответственность. За каждое из своих действий. Может быть, если бы я не разозлил Герцога Мина на той встрече, он бы не стал так открыто убивать протестантов? Может быть, если бы я не сблизился с Лордом, мы бы не застряли в этой усадьбе? — Каждое действие по своей составляющей имеет последствия. Хорошие или плохие. Чтобы не происходило ничего, ты должен застыть статуей в своих покоях и не двигаться. Чимин не отвечает. Тишина с еле слышимыми отголосками жизни усадьбы заполняет собой всё составляющее. Он знает это. Он никогда не был глупым. Но глупость, так или иначе, определяется отказом от ответственности. За что бы то ни было. — Милый, — Феликс улыбается, разрывая тишину. — Ты именно этим сейчас и занимаешься, да? — Пытаюсь, — Чимин выдыхает тихий смех. Он не статуя. Он не может застыть в покоях на веки вечные. Он — Король. И знание этого убивает. — Ты хочешь что-то сделать. Сделай и двигайся дальше. Это совсем несложно. Поддержка всегда была камнем преткновения в жизни Чимина. Ему всегда будто было достаточно услышать хотя бы раз согласие с его собственными желаниями, и он тут же начинал движение в сторону их исполнения. Ему нужно взять себя в руки. Нужен толчок. И Феликс каким-то образом всегда хорошо с этим справляется. Отец бы сказал, что слушать глупого слугу — значит не уважать себя. Но Феликс уже давно не просто слуга. Феликс еще на той поляне в детстве заявил свои права на дружбу с будущим королем. Феликс стал его опорой. И вот теперь он снова доказывает это. Чимин выпускает из рук бутылек с чернилами. Тот делает пару оборотов по кровати и грозится упасть на пол. Пятница медленно переходит в субботу. — Ты накроешь завтрак на всех. На меня и на тех, кто ночует в усадьбе. А с утра скажешь, что я плохо себя чувствую. — Хорошо, — соглашается беспрекословно. Даже не спрашивая, для чего это всё. Не спрашивая, куда Чимин денется. — Я видел, что ты общаешься с тем молодым конюхом, — Феликс тут же кивает. — Пойди сейчас к нему, скажи вывести Гюри за ворота усадьбы. С седлом. И друг всё еще не задает лишних вопросов. Он поднимается на ноги и уже готовится уйти. — Милый, — Чимин останавливает его, ловя на себе внимательный взгляд. — Если я не вернусь в воскресенье, отправь Чонгука к оружейнику. Он знает дорогу. Феликс склоняет голову к плечу, всматриваясь в уставшее лицо Чимина, тратит на это несколько секунд и, наконец, уходит. Времени особенно тщательно собираться нет, и он небрежно пытается повторить то, что Феликс делал с ним в последней поездке в постоялый дом. Он затягивает небольшой хвостик на затылке, а вместо неудобного корсета оставляет одну только шелковую рубашку, накидывая сверху темный плащ. — Всё готово, — Феликс ловит его за воротами. Он обнимает свои худые плечи руками, а позади сонный молодой конюх затягивает последние ремни на седле Гюри. — Я буду ждать твоего возвращения. Чимин замирает на полпути. Почему-то именно этой ночью слова Феликса пронимают его до глубины души. Он подходит ближе к нему и оглаживает пальцами его мягкие щеки. Тот выглядит очаровательно, всегда был таким. Он мог бы стать достойным принцем или герцогом, но… Не в этой жизни. — Не переживай, милый. Феликс тихо улыбается, и Чимин уходит. Решения. У каждого из них есть свой собственный подтекст. Последствия. Чимин уже не ребенок, и Чимин почему-то вдруг резко начинает это понимать. Ночь подходит к своему концу, вдали забитых небольшими лесами равнин заходится рассвет, и он делает короткую остановку на одной из развилок. Кажется, на той самой, которая уходит в сторону монастыря Господина Кима. Ему скакать еще долго, ужасно много, и он опасается каждого человека, который встречается ему на пути. Рыцари Герцога в большинстве своем нападают на дорогах. Неприметных, никому не нужных. И Чимин думает, насколько же будет глупо, если он, пройдя весь этот огромный путь, умрет на бесхозной дороге рядом со своим конем и в абсолютном отсутствии защиты. Так, как короли не умирают. При себе у него только искусно отлитый клинок, лезвия в карманах рубахи и острые носки массивных сапог. У противников же — ружья, мечи. У него нет ни единого шанса против них. И он снова прыгает на лошадь, проглатывая густой комок страха.

Юнги приходит по вторникам и субботам. После обеда.

Чимин минует постоялый дом в субботу в районе двух часов дня. И только теперь он задается вопросом, где оставить Гюри. Он снова вспоминает четкую дорогу, которая не перестает крутиться в его голове голосом Юнги и, добравшись до белого кабака, замечает несколько самодельных стойл. Совсем простых и больше похожих на несколько металлических крюков, торчащих из-под земли, на которые можно привязать удила. Гюри резвый и сильный. Он вырвет что-то такое с корнем, не поведя и носом. Но он, кажется, устал. Дорога была долгой, муторной, заняла половину ночи и половину дня. Чимин спрыгивает с коня и обхватывает ладонями его крупную морду, расчесывает пальцами длинные темные пряди гривы и одними только мыслями просит его ждать. Сколько бы ему ни пришлось это делать. На заваленной галькой земле стоит покрытое ржавчиной корыто. Чимин отвязывает с седла крупную бутыль с водой и выливает ее туда. Гюри тут же принимается пить. Он гладит его по лоснящейся запутанной гриве и задерживает взгляд на разлетающихся в стороны брызгах под длинным розовым языком. Момент приближается. Он сует руку в карман плотных штанов, чтобы всего разок прикоснуться пальцами к записке Хосока и в очередной раз осознать, что она реальна. Осознать, что он не просто так проделал весь этот путь. Гюри фырчит. Громко и слюняво. Из белого кабака слышится звон стаканов и шум разговоров. Что бы ни ждало его в мастерской, Феликс отправит за ним Чонгука, как только наступит утро воскресенья. За ним живым или за ним мертвым. Так или иначе. Он предусмотрел всё, и сейчас его сердце спокойно. Спокойно от всего, кроме надежд. Будет ли Лорд там? Что он скажет или сделает? Хватит ли ему наглости посмотреть в глаза Чимина после всего, что Король узнал о нём на полевой встрече? Будет ли там Юнги… Чимин чувствует дрожь в пальцах, когда оставляет Гюри и пересекает тесный зал белого кабака, забитый местными рабочими. Они бросают на него не прикрытые никакой королевской этикой любопытные взгляды, и он ускоряется, почти выбегая во внутренний двор. У него никогда не было времени обдумать свои чувства. Это дикость. Событий всегда было так много, что он не отдавал большого отчета тому, какие решения принимает и в какие ситуации попадает. По своей воле или даже без её участия. Это никогда не было глупостью, оно происходило само по себе. Оно текло так же быстро, как время. Раз-два. Раз-два. Секундная стрелка. С умом приходит страх, приходит осознанность и волнение. С его умом пришла тревожность. Мнительность. Моментами он чувствует себя слабым и нездоровым, моментами верит в то, что он может направить целое войско за собой одним движением пальца. Он мечется. И основной причиной его метаний является Лорд Мин, заставивший его всего однажды поверить во всепоглощающее чувство любви. И отобравший это чувство почти тут же. Мерзавец. Ужасный, отвратительный человек. Чимин сжимает кулаки до рези на ладонях, когда замирает перед дверью в мастерскую Чон Хосока. Он хочет увидеть за ней Юнги так сильно, что это заставляет его ненавидеть себя. Он недалеко ушел от своей боли. Недалеко ушел от Лорда. Его Королевство нуждается в нём, пока он оказывается слишком слаб перед своими демонами. Его отец ударил бы его. Он бы точно сделал это. Сказал бы что-то вроде «Ты ни на что не годен, ты грязный, глупый мальчишка», и на деле тот никогда не говорил этого раньше, но теперь, будучи взрослым, Чимин понимает, что это в любом случае имело бы место быть. Он видел, как отец был строг с Чивоном, и видел, какую фору давали ему самому, поместив его в цветочный дендрарий с высоким забором, ограждающим от дворцовых распрей. Его защищали, но делали это так неправильно, что он всю свою жизнь воспринимал это как унижение. Нелюбовь, непринятие. Его ладони в очередной раз превращаются в кулаки. Небольшие и уставшие. Но они настроены крайне воинственно, когда он распахивает дверь мастерской и делает шаг внутрь, сгибаясь, чтобы не удариться головой о покатый косяк. Это можно назвать опытом. Он был в этом месте уже два раза, приходит в третий, он запомнил и внешние, и внутренние очертания здания, и ему простительно заходить в его глубь неслышимо и совсем незаметно. Как и раньше, самая крупная комната этого места, находящаяся под угловой крышей, завалена хламом. Куски железа, детали, готовые, но не прошедшие тщательный контроль оружейника, изделия. Ненужные, оставленные на полу около станков. Но есть и что-то новое. Оно радует ровно настолько, насколько пугает и заставляет схватиться за ножны голубого клинка. Из самой глуби здания слышится разговор. Он не прикрыт шепотом, не сдавлен понижением голоса. Он громкий, и он, конечно, раскатывается низким басом Лорда Мина. Юнги здесь. Чимин переводит дыхание, хватается за своё собственное запястье, сдерживающее ножны клинка, и замирает на месте, прислушиваясь. — Я не заставлял тебя этого делать, — голос Лорда кажется безразличным, обрывистым. — А я и не просил, — Хосок же, напротив, отвечает эмоционально, небрежно, неуважительно. — Он вернется к тебе, я его знаю. — Я должен быть благодарен? — а теперь оружейник становится грубым. — Меня это не волнует. Это твоя борьба. Ты используешь меня. Пауза растягивается на долгие секунды, заставляя Чимина замереть на полпути до той комнаты, где идет разговор. Что он собирается сделать? Сложно сказать. Он не боится оружейника, но Лорд… Чертов двуличный игрок… — Сам сказал, что дал ему записку, — его голос. Такой суховатый и хриплый. Он заставляет что-то в груди Чимина двигаться. Мельтешить и заявлять о себе. Он скучал по нему, но только не в этом положении. Он всё еще скучает по нему. По тем моментам, когда этот голос предназначался только ему одному, когда он был тихим и ласковым. — Он приедет сюда. Они говорят о Чимине. О нем самом. Хосок докладывает вражеской армии? — Вы так уверены, Милорд, — тем не менее, звучит он всё еще крайне недовольно. — Черт, ты… — Юнги шипит. И, кажется, это тот самый момент, когда Чимин может ворваться. Он забегает в небольшую комнату без окон, выдергивает голубой клинок из ножен и сканирует окружающую обстановку достаточно быстро для того, чтобы оказаться за спиной Хосока и приставить лезвие к его горлу. Причины того, зачем он это делает, он решает оставить на потом. Только короткие выводы. Его обсуждали. О нем говорили. Он подслушал. Ему нужна правда. — Чимин? — густой шепот Лорда оказывается первым, что забивает слух Короля. Юнги называет его по имени. Будь то от удивления или просто от первой мысли, пришедшей в чужую голову, но это имеет своё влияние. Чимин хмурит брови и вздергивает нос, крепче удерживая несопротивляющегося оружейника. — Мне ничего не стоит перерезать ему горло, — он почти рычит. Эта эмоция рождается где-то в глубине его раненого сердца и находит себя в особенной густоте его голоса. — И мне ничего за это не будет. Он несет чушь. Чистую, беспрекословную. И Юнги… Боже, как давно он не видел его таким. Он расширяет глаза, вздергивает густые брови и сдерживает себя, чтобы не дернуться навстречу. Кажется, он даже верит в то, что Чимин способен сделать всё то, о чем говорит. Его тело скрыто за черной накидкой, на голове глубокий капюшон. И его острые скулы сверкают из темноты, напоминая Чимину о том, как приятно когда-то было прикасаться к ним губами. — Ты прав, — Юнги говорит. Чимин почти не слышит. У него шум в ушах. Ужасный, раздражающий. — В обоих высказываниях. Хосок коротко дергается, но всем своим существом не пытается избежать угрозы клинком, который он отливал своими собственными руками. — Что ты здесь делаешь? — Чимин мало понимает, что говорит. — Общаюсь с другом, — глаза Лорда сужаются, и он делает пару коротких шагов назад, приподнимая руки. — Твой друг предатель, раз уж так, — Король усмехается, и это больше походит на что-то истеричное, чем на демонстрацию уверенности. — Он будет делать оружие для меня. Он чувствует себя ребенком. Маленьким и беззащитным. Будто он попал в какой-то чертов спектакль, где только он один не знает реплик и места действия. — Именно этот факт описывает его верность, — Юнги возвращает себе свое привычное спокойствие. Его удивление быстро сходит на нет. Он поводит плечами, скидывает с головы капюшон, заставляет Чимина замереть на секунду в рассматривании его отросших до плеч иссиня-черных волос. Какой факт? Какую верность? Мелкие черные пятнышки мерцают перед глазами Чимина. Он теряется. Хосок дышит так странно тяжело, будто ему сложно это делать. Или это всё кажется таковым только потому, как близко он прижат к Королю… — Можем мы, — Юнги пересекается острым, прямым взглядом с Чимином, — просто поговорить? Я здесь один, Милость. Боже. Забытое, старое обращение сбивает Чимина с ног. Он прикусывает нижнюю губу до ужасной боли, отводит клинок в сторону, а потом снова возвращает его к горлу оружейника. Его обманывают. Им пользуются. Знают, на какие точки давить. — Нет, Милорд! — он почти выкрикивает. — Мы будем говорить здесь и нигде больше. До тех пор, пока твой друг является гарантом моей безопасности. Он удивляется тому, что всё еще может собирать слова в предложения. — Я был тем, кто заставил тебя запомнить дорогу сюда, не так ли? — Юнги делает шаг ближе. — Ты был тем, кто убил Чивона, не так ли? — Чимин сбивается на пронзительно печальный голос. — Чимин… — Не смей! Просто, черт возьми, не смей говорить моё имя вслух! — когда-то мать говорила ему, что от повышения громкости голоса речь не становится умнее. И к черту это. Он срывается на истеричные выплевывания тех слов, которые он давно не мог сказать. — Я Король! Обращайся подобающе или уходи отсюда прямо сейчас. Ты молчал, пока твой отец говорил всю ту грязь! Ты боишься его, — ему недостаточно воздуха, и он опускает глаза в пол, переводя дыхание. И добавляет последнее с бесконечным отчаянием: — Я знаю твою слабость. Не рискуй, Лорд. Что-то во взгляде Юнги меняется. Чимин поднимает на него глаза и не узнаёт его. Тот вдруг становится похожим на раненого бойца. А может, это надумывание. Может, Чимину хочется видеть его таким. — Милость… — Лорд выдыхает, почти переходя на шепот. — Несколько минут наедине. Это звучит до боли искренне. Это похоже на мольбу. И признать это сложно. В какой момент жизнь Чимина повернула не в ту сторону, что он оказался в положении человека, который приставляет нож к чужому горлу? В какой момент он осознал, что готов упасть на колени перед одним только взглядом этого человека? Его руки начинают болезненно трястись. Не из-за страха. Из-за жуткой тревоги. Он чувствует, что теряет себя ровно после того, как нашел. Рука с клинком дергается особенно сильно, и острое лезвие задевает шею оружейника. Тот шипит, впивается пальцами в запястье Чимина и откидывает его в сторону. Отбегает и прикасается пальцами к тонкому ручейку крови на своей шее. Юнги мгновенно бросается вперед. Чимин дрожит. Безбожно. Всё его тело пронимает паникой. И Лорд обхватывает его своими руками и вжимает в свою грудь так сильно, что, кажется, может раздавить. Первое, о чем думает Чимин, — это запах. Такой… родной. Это даже страшно. Как кто-то может вызывать в нем столько чувств за раз? За одно мимолетное прикосновение, одним мимолетным словом. — Наши земли ждали сумасшедшего короля, — густой бас раздается прямо над ухом. Он обжигает, манит к себе. Чимин сумасшедший? Только рядом с ним. Рядом с Лордом. Он его демон. Он из раза в раз открывает новые и новые грани его чувств. Он обнимает его. Гладит по спине, прижимает его голову к своей груди, задевает небрежный хвост и цепляется пальцами за резинку, распуская его. Он закапывается в его волосах и пышет жаром своего тела. — Добился, — Чимин почти хнычет. — Добился, чего хотел? — его речь приглушается в теплой груди Лорда. — Убьешь меня сейчас, получишь похвалу от отца, а потом Чонгук скормит тебя псам. Целиком. Он сделает это. Чимин слышит хриплый выдох, похожий на «верю», и позволяет себе всего на минуту расплавиться в этих объятиях. Обнимал ли его кто-то так хоть раз? Прятал ли его хоть кто-то в своих руках? Доводил ли до такого ярого преклонения? Заставлял ли понять, что за тем, что он Король, скрывается то, что он человек. Простой, невинный. Желающий тепла и поддержки. — Пусти, — шепот срывается с его губ совсем неконтролируемо. А потом он переходит в злость: — Убери свои руки! И этого оказывается достаточно. Лорд в последний раз оглаживает его хрупкую спину своими широкими ладонями, а потом отстраняется. У Чимина взгляд плывет, мажется, но он пытается прийти в себя. Делает всё возможное. Юнги выглядит до боли хорошо. А Хосока нигде не видно. — До сих пор ни один человек не причинил тебе здесь вреда, — его скулы играют острыми желваками. Чимин хорошо его знает. Он сдерживается. Обрезает свои собственные желания на корню в попытках в первую очередь объясниться. — Это нейтральная территория. Я сам познакомил тебя с Хосоком. Он сделает оружие для вас. Даже после всего, — он неопределенно обводит руками небольшую комнату, — этого. — Что ты делаешь, Юнги? Зачем ты это делаешь? — априори высокий голос Чимина срывается на совсем острые ноты. Он плачет. Но слез нет. И лицо не кривится. Это протекает где-то внутри его слабого тела. — Я не могу долго здесь находиться, — Юнги уводит взгляд, скрывает лицо за густыми волосами. Замирает так на несколько секунд, а потом снова срывается вперед, обхватывает ладонями лицо Чимина и смотрит так пронзительно, что это убивает. — Ты же читаешь блокнот, верно? Просто продолжи это делать, Милость. Просто… — Ты убил Чивона? — Чимин перебивает, чувствуя, как сильно хмурятся его брови. Щеки обжигает жаром от столь откровенного прикосновения, но правда… Боже, она нужна ему, иначе он не знает, что делать дальше. — Слова имеют грани. А грани после всего окрашиваются оттенками, — Лорд смотрит и смотрит. Так стойко, будто пытается запомнить каждую малейшую черту лица Короля. — Не лезь на войну, Милость. Умоляю, не делай этого. — И что это… Чимин не успевает договорить. Хосок взбалмошно влетает в комнату, заставляя их отдалиться друг от друга. — Твой конь наводит шума, — он бросает это с таким важным видом, будто это что-то значит. А Чимин думает, что так всё и складывается. К такому итогу всё и проходит. К бесполезной суете, которую кто-то ставит в апогей важности, пока для него самого она не значит ничего. Юнги позволяет себе всего еще один раз посмотреть на Чимина. Они оба позволяют. Смотрят и смотрят. И взгляды эти становятся похожими на тихие обещания.

***

Сон — всё еще очень странная вещь. Чимин не спал в своих покоях в усадьбе. День или два. А потом вставал на ноги и делал вид, что он живой и здоровый человек. Теперь же это не получается. Он возвращается домой глубокой ночью с субботы на воскресенье. Он не спал больше суток ровно так же, как и его конь. Они добираются до усадьбы еле-еле. С диким трудом. Он знает, что Феликс не спит и ждет его. Как минимум потому, что молодой конюх, задремавший в конюшне, тут же просыпается, когда Чимин заводит туда своего коня. Он хочет спать. Лечь в кровать и провалиться в долгий, беспробудный сон. Будучи всю дорогу обдумывающим каждое слово Лорда Мина, теперь он хочет отпустить это. Какая-то непреодолимая уверенность рождается в нем. — Чимин, — тихий голос Лидера протестантов настигает его ровно в тот момент, когда он сворачивает к лестнице, чтобы подняться в свои покои. Тот подскакивает со стула у входа на кухню и выглядит до боли сонным. Чимин замирает. — Вам нравится сидеть у порога? — его голос окрашивается томной ленивостью. Намджун выходит на свет трепещущихся свечей и мелко улыбается. — Мне нравится быть уверенным, что вы в безопасности. Это звучит многообещающе. Всем в этом доме до боли сильно хочется знать, что Король в безопасности. После этих слов Чимин еще больше доволен тем, что съездил и сделал то, чего хотел. Сам. — Я в безопасности, — он кивает, зачесывая запутавшиеся волосы. — Где вы были? О, разговор будет таким? Чимин пропустил тот момент, когда Ким стал его личным наблюдателем. — Проверял дороги к дворцу. — Один? — Это проблема? — он срывается на грубый тон, хмуря брови. Намджун тут же осекается. Что-то в его лице меняется. Он становится мягким, покладистым. Подходит ближе и тянет руку к лицу Короля. Хочет прикоснуться, но Чимин отдаляется. — Даже после наплыва усталости вы выглядите прекрасно. Вот как. — Спасибо, Намджун, — Король выдыхает. — Но… Вы звучите странно. — Извините, — он усмехается. — Ночью куда сложнее ограничивать свои истинные желания. Чимин хочет позвать Феликса. Просто взять и крикнуть его имя на весь дом, чтобы тот тут же пришел и заполнил собой этот напряженный разговор. — Идите спать, — бурчит Чимин. — Теперь я могу, — тот неопознанно уводит взгляд, а потом снова поднимает его на Чимина. — Но, может быть, вы хотите выпить чай перед сном? Или просто… — он подходит еще ближе, и Чимин чувствует стойкое давление. — Не знаю, просто посидеть вместе? Поделиться мыслями? Намджун медленно и до боли аккуратно приподнимает руку и опускает ее на плечо Короля, мягко сжимая. А потом ведет ей ниже, доходя до тонкого запястья и обхватывая его. — Я хочу спать, — отрезает Чимин. — Спать, — добавляет еще раз, убегая от чужого прикосновения. Сам по себе он никогда не был ревнивым. Но чужая ревность к нему самому ощущается особенно ярко. Всегда. У него были мысли об особых намерениях Намджуна, и теперь, кажется, они действительно находят свое место. — Тогда я желаю вам добрых снов, Чимин, — мужчина обхватывает его руку, поднимает ее выше и оставляет сухой поцелуй на тыльной стороне ладони. — Вам идет эта прическа. Чимин слышит тихие шорохи и замечает Феликса, спустившегося по лестнице. Тот замирает на ступенях, и Ким его не видит. Он строит вопросительный взгляд, без слов спрашивая, нужна ли Чимину помощь, но тот решает, что может справиться сам. Ему нужен Намджун. Так или иначе. И ему нельзя проявлять к нему грубость. — Мы выпьем чай завтра после завтрака, — он склоняет голову к плечу. — А до тех пор вам тоже спокойной ночи. До боли интересно то, что девушки и женщины в их Королевстве то и дело участвуют в отборах и ходят на балы, но ни на каплю не приближаются к Чимину. Вокруг Чивона их всегда была куча. Скорее потому, что он метил на место короля. Ему сразу подбирали хорошую партию. Чимин же оказался этим обделён. И теперь Чимин, так или иначе, сталкивается со странной мужской симпатией. Ему сложно это понять. — Ты сделал то, что хотел? — спрашивает Феликс, когда они, наконец, пересекаются на лестнице. — Да, — Чимин кивает с улыбкой, и друг мельтешит за ним. — Ким что-то хочет от тебя? — Феликс дергает головой в сторону оставшегося внизу Намджуна. — Он, кажется, сам не знает, чего он хочет, — Чимин пожимает плечами и забывает об этом. Это сделать просто. До тех пор, пока тело помнит крепкие объятия Лорда Мина.

***

Ты же читаешь блокнот, верно? Просто продолжи это делать, Милость. И Чимин продолжает. Десятки коротких странных записей, перебивающихся описаниями тяжёлых внутренних терзаний Лорда. Он пишет о том, как ему сложно понять мотивы и решения своего отца. Пишет, что переступает через себя, чтобы принять это всё. Пишет, что чувствует себя использованным. Чимин перелистывает страницы одну за другой под тусклым светом свечей и жадно вчитывается в каждое слово.

/24/

Как он может так искусно обманывать? Он убивает своих людей на Севере, делая вид, что это совершает какой-то воображаемый враг, а потом приезжает во дворец и обнимает плечи короля Чжиуна. В нем нет раскаяния. Он похож на темное, безразличное ко всему божество.

Я часто думаю о матери. Она, поведясь на то, что может угрожать монстру, бросила такие неправильные слова. Она пригрозила ему, что расскажет всё королю, если он не успокоится. И он отослал ее на северную окраину королевства. Он запер ее в тихом и никому не нужном месте. И он поставил туда столько охраны, что за несколько лет я так и не смог туда пробраться.

Он ударил меня пару раз, когда узнал, что я пытался пройти туда. А потом он вызвал меня на тренировку и вместо обычных кулаков использовал прутья, чтобы доказать свою силу. Я, на самом деле, и так знаю, что она у него есть. Дурная и сумасшедшая сила. Необязательно подкреплять это знание на практике.

Чимин прикрывает глаза в желании вырвать эту страницу из блокнота. Все те раны, все те шрамы, которые он видел в лучшие времена их близости… Были ли они все следами жестокости Герцога Мина? Число «24» растягивается на долгие страницы. Кажется, это время стало особенно насыщенным для Юнги. Чимин цепляется глазами за еще одну запись.

/24/

Возможно, он сделал ошибку, когда решил, что я должен стать умным сыном. Тем самым, который дотошно разбирается во всех мелочах королевской власти. Это единственное, в чем он оказался идиотом.

И я использую это. Я буду его ахиллесовой пятой, даже если эта легенда никогда не была правдой.

Собрать кучу мелочей воедино — сложно. Я пытаюсь начать это делать, но постоянно сталкиваюсь с его приближенными. Они следят за мной, а потом докладывают. И он из раза в раз наказывает меня ударами. В этом он тоже глуп. Я уже давно их не боюсь.

Как минимум, потому что я знаю, что он меня не убьет. Не из-за того, что я его сын. Из-за того, что у него есть планы на меня. Он видит себя дико предусмотрительным, он строит планы на десятки лет вперед. И он упускает меня из вида.

Хотя, наверное, найди он этот блокнот, он бы точно убил меня.

Но этого не произойдет.

Я собираю людей. Хороших, надежных. Тех, кто никогда по совершенной случайности не встанет на его сторону. Их будет много, и они станут движущей силой. Но…

Вряд ли это будет ждать Чивона. Вряд ли он станет тем, кто познакомится со всеми этими людьми. Отец ненавидит его, Чивон мешает ему, и он убьет его при первой же возможности.

А Чимин… Вот кто ему нужен. Он хочет видеть его законным наследником, и это произойдет. А потом он убьет и его. По крайней мере, он этого хочет. Но я не думаю, что у него это получится.

Даже нет.

Это неправильно.

До тех пор, пока Чимин будет иметь особую ценность для меня, у него это не получится.

И, правды ради, ценность эта грозится растянуться на долгие годы.

Ценность. Чимин опускает ладони на страницы блокнота и пытается скрыть пальцами всё то, что он только что прочитал. Слишком много всего медленными шагами собирается в общую картинку. Герцог Мин был тираном всю свою жизнь, и теперь Чимину стыдно за то, что он имел опыт жаловаться на своих родителей. Те, по сравнению со всем прочитанным, кажется, действительно любили его. Заботились и оберегали. Но он был слишком мал, чтобы это понять. Юнги привык к наказаниям, Юнги в какой-то момент перестала заботить боль, которую дарил ему его собственный отец. И это звучит страшно. Юнги написал о ценности Чимина. Имела ли эта ценность какие бы то ни было лукавые, изворотливые причины? Или же она процветала в том, что было взаимным? Была тем, что они разделяли на двоих. Была любовью?

***

Попробовав что-то один раз, человек всегда хочет сделать это снова. Чимин — человек. И он хочет. Он сгорает от желания. — Они убили много, мы тоже. Силы наравне. Рыцари получают новое оружие от вашего оружейника, — Гроссмейстер безжалостно отрывает ножку от целой зажаренной куры и кладет ее на свою тарелку. Кажется, это первый обед Чимина вместе с ним. Мужчина выглядит до боли уверенным в себе. И расслабленным. — Они решили не идти напролом. Кидаются в точечные атаки. С этим проблем нет. Чимин замирает, наблюдая за тем, как тот цепляет пальцами зажаристую кость и кусает мясо. Его коробит. — Прекрасно, — он выдыхает вразрез своим истинным чувствам. Разговор не имеет продолжения, и Чонгук, который, к счастью, претерпевает этот обед вместе с ними, перебрасывается с Чимином многозначительными взглядами и приступает к еде. Общение, коммуникация, контакт. Всё это приобретает смысл для Чимина. Люди в усадьбе сменяются, один из рыцарей приносит два письма от северных земель. Их жители поддерживают Чимина. Встают на его сторону. Обещают выгнать захватчиков. Всё пребывает в постоянном движении. Суббота — Воскресенье — Понедельник. Ночь. Чимин снова находит себя в диком желании.

Юнги приходит по вторникам и субботам.

Вторник близко. А ехать далеко. Стычки на дорогах обостряются. Чонгук самолично выезжает на ближайшие в агрессивном желании убить парочку врагов. Намджун не появляется в усадьбе с той странной ночной встречи, а Гроссмейстер говорит, что все силы на их стороне. Чимин верит, и Чимин думает. Он снова хочет сбежать, как глупый, непутевый ученик. Он тянется к свету, как мотылек. Тянется к темным глазам, густому басу и крепким объятиям. И он рискует. Куда больше, чем прежде. Потому что война переходит в красный уровень. Так говорит Герцог Чон, когда они по их обговоренному обычаю раз в пару дней собираются перед картами и думают, куда стоит отправить побольше людей. Смертников. Чувства Чимина притупляются грезами. Чертовыми мечтами о том, что у кого-то, кроме него, всё под контролем. И он снова срывается в сторону постоялого дома. В сторону мастерской Чон Хосока. В этот раз он планирует всё заранее. Делает вид, что устал, уходит в свои покои на глазах Тэхена и Чонгука и уже там просит Феликса собрать его в лучшем виде. Со всеми искусно вышитыми одеждами и с голубым ожерельем, которое Лорд Мин подарил ему еще в самом начале всей этой королевской неразберихи. Феликс причитает. Так откровенно и настойчиво. Говорит, что слышал разговор Гроссмейстера с Герцогом Чоном. Слышал, что те говорили, что даже за ворота усадьбы страшно выйти, что уж говорить о долгой дороге. Но Чимин не слушает. И это становится его ошибкой. Молодой конюх выглядит живее, чем прежде, будто привык к ночной работе. Он помогает Чимину забраться на Гюри и отпускает его в путь с кучей добрых пожеланий. И Чимин скачет. Вперед, дальше, быстрее. И не проходит даже двух часов, прежде чем ему перекрывают путь. Дорога темная, ночная, не видно ничего дальше метров тридцати. Но рыцарей, умостивших свою палатку около дороги, он видит сразу. Времени развернуться нет, шанса отправить кого-то за помощью — тоже. Его настигают в моменте. И он мгновенно спрыгивает с коня, вынимая из ножен свой клинок. В этом мало шансов на успех, но он пытается. Трое вражеских рыцарей окружают его, трогают его коня, смеются, наслаждаются своим превосходством, а потом нападают. По очереди. Они бьют сильно. По лицу, по телу, и Чимин почти сразу падает на колени. Ему впервые хочется крикнуть, что он Король, что его нельзя трогать, но он быстро понимает, что на поле боя с такими врагами это скорее станет плюсом для них. Убить Короля явно является каким-то особенным достижением в их кругах. Они бьют. Не останавливаются. Чимин снова падает на землю, не находя больше сил держаться на ногах. И что-то меняется. Первые капли крови оседают на его одеждах и мгновенно впитываются в плотную ткань. Не его кровь — чужая. Он приподнимается, рычит от боли и видит Лидера протестантов, который резкими движениями своего меча убивает врагов одного за другим. Те истекают кровью, падают на землю, пачкают ее бордовой густотой, и это выглядит до дикости болезненно. — Откуда ты здесь? — мычит Чимин, пачкая руки в земле, пока отползает в сторону от общей драки. Намджун искусно владеет мечом. И он вонзает его в грудь последнего рыцаря, прежде чем прорычать: — Какого черта ты здесь? Должен ли он оправдываться? Наверное, после того, как его спасли от верной смерти, — да. Но делать этого ужасно не хочется. — Ты следил за мной? — спрашивает Чимин, с трудом поднимаясь на ноги. Он хрипит, пытается вытереть влажную грязь с ладоней о светлые штаны. — И хорошо, что я это сделал, — бросает Намджун. — Куда ты ехал, Чимин? Это тянет на откровенное нарушение его личных границ. В любом случае и с любой стороны. Намджун хочет знать, где он был и что он делал. Чимин этого не хочет. Но Чимину нужен Намджун в этой войне. У него, кажется, разбита губа. Он чувствует металлический привкус крови на языке. У него болит бок, и Гюри в стороне перебирает передними копытами в диком волнении. — Я разгонял своего коня, — его голос приобретает тонкие ноты уверенности. — Ты скакал в определенную сторону, — Намджун далеко не идиот, чтобы повестись на это. — В сторону оружейника, — рычит Чимин, срывая с запястий перепачканные отрезы дорогой рубахи. — Я должен знать, что он делает всё как надо. Ким наблюдает за ним. Внимательно, долго. Его глаза сужаются, а лицо кривится в странной гримасе. — Или у тебя есть другие цели…