Боже, храни Короля от меня

/25/

У меня в голове формируется четкий план. Стратегия. Думаю, это помогает мне обратить внимание на некоторые другие вещи. Я понимаю, что я постепенно нахожу способ избавиться от этой жизни, и логично начинаю думать о другой.

Это немного пугает. Несильно. В большей степени — это дарит желание. И я впервые его не боюсь. Я смотрю на прожитые годы, даю оценку тем или иным поступкам, осознаю, какая власть была сосредоточена в руках отца. Я немного сожалею о своем прежнем поведении. Не в целом, но по отношению к одному определённому человеку.

К младшему принцу.

На самом деле, каким бы сильным ни был отец, он физически не может контролировать всё и везде. Иногда он ошибается, иногда он упускает что-то из виду. Это дает мне фору.

Почти целый год в поездках заканчивается приближением Пасхи. И приглашением во дворец. Полгода назад я бы отказался. Сейчас — я хочу поехать туда. Не ради накрытых столов и фальшивых декораций.

Я хочу увидеть Чимина. Я готов увидеть Чимина.

Чимин закрывает черный блокнот. Его пугает число «25», потому что он слишком хорошо помнит, что произошло в тот год. Или у тебя есть другие цели… Что ж, Намджун прав. Возможно, есть. Сказать, в какой момент он начинает планировать что-то отчетливое и важное, сложно. Возможно, сказывается чтение блокнота Лорда. Возможно, свою цепную реакцию дают книги, которые он не перестает читать и которые уже давно никак не связаны с художественным вымыслом. Они взрослые, серьезные и с десятками непонятных слов, значение которых ему приходится искать в маленькой, заваленной старыми книгами библиотеке усадьбы. Оттуда же он узнает о том, что официальный процесс вступления на престол разительно отличается от того, через что прошел он сам. Кроме представления народу под куполом католического храма, он крайне неаккуратно пропустил официальную коронацию. Ту, которая сопровождается пиром, примеркой тяжелой выходной короны и которая не испорчена смертью предыдущего короля, которая делает его тем самым следующим после Бога. Он пропустил этот шаг, теряясь в переездах и дорогах, и никто ему не напомнил. Сонхва, наверное, был бы рад это сделать, но он вряд ли ожидал такого развития событий. Советник думал, что молодой Король съездит и вернется, но Советник теперь, кажется, взаперти у врага. Хотя, зная всё произошедшее, у Чимина нет никаких гарантий в том, остается ли Сонхва на его стороне. Планы. На деле, они обычные. Они характеризуют правление каждого нового короля. Свои собственные приказы, переделывание прежних устоев. Чимин загорается этим желанием только сейчас, и это меняет его сознание. Прежде чем уделять особое внимание точечной войне, ему необходимо подстроить систему под себя. Это такой простой вывод, что становится плохо и хорошо одновременно. — Зачем ты их собрал? — бубнит Чонгук, склоняясь над ухом Короля, когда тот усаживается за стол, размещенный на небольшом помосте, поднимающемся над приемным залом усадьбы всего сантиметров на двадцать. — Я сделаю объявление, — бросает Чимин, раскладывая перед глазами исписанные чернилами бумаги. — Какое? — Ты не замечал у себя проблемы со слухом? — он поворачивается к Лорду с прищуром. Чонгук медленно крутит головой из стороны в сторону. — Значит, услышишь наравне со всеми. Он не сомневается в том, что это грубо. Нельзя равнять Лорда с приглашенными южанами из городского совета, но… В то же время не стоит никому знать о его планах заранее. Вопросам, по которым он принимает решения самостоятельно, как раз самое время появиться. Намджун заходит в зал грузными шагами. Под его глазами цветут глубокие синяки, а одна рука занята толстым исписанным блокнотом. Ему хочется посочувствовать, но в то же время после странных ночных разговоров от него хочется отдалиться. Чимин так и не поблагодарил его за помощь. Не сказал спасибо за то, что его спасли на темной, никому не нужной дороге. Но… Намджун следил за ним. И, если честно, Чимину сложно решить, что из этого хуже. То, что кто-то позволил себе отслеживать его передвижения и мог узнать, куда он ехал, или же то, что на него напали прямо посреди дороги и могли убить в любую секунду. Это сыграло свою роль. Вся та ситуация в целом. Теперь он понимает, что должен разогнаться. Должен ускорить ход событий. Должен принимать быстрые решения. Должен подстраиваться под темп Герцога Мина. Прием начинается. Он делает глубокий вдох и долгий выдох и фокусируется на происходящем. Приветствует всех пришедших, старается не уделять особое внимание Герцогу, Лорду Чону, Лидеру протестантов, Господину Киму и Гроссмейстеру. Все они стоят за его спиной, а гости усадьбы — перед глазами. Они заглядывают ему в рот, ловят каждое слово, прислушиваются. И он, осознавая серьезность происходящего, приходит в себя. — Послушайте, запишите, передайте всем вокруг, — он повышает голос. — С данного момента все католические епископы теряют свои титулы. Каждый в Королевстве. Католическая церковь больше не связана с королевской властью. Католические священники с настоящего момента не принимаются к Королевскому Совету. Монастыри перестают использоваться как ссылка в качестве наказания. Вера в Бога — единственное, что имеет место быть, к какой ветке религии она бы ни принадлежала. В нашем Королевстве больше нет главенствующей религии. Католическая церковь встает на уровень со всеми другими церквями. Толпа мгновенно заходится в разговорах, и Герцог Чон кидается к Королю. Самый старший. Самый понимающий. — Чимин, ты сошел с ума, — он шипит на ухо. — Срочно скажи, что это на время. Что мы в смутных мыслях. — Мы? — Ты, — он рычит. — Как тебе хочется. Но без религии не будет власти. Епископы объединятся против тебя. Чимин смотрит в испуганные глаза приглашенных южан. Они не готовы к этому, но и он сам не был готов ко всему, что сейчас происходит. И он добивает, повышая голос. — Сборный Королевский Совет прекращает своё существование. Вместо него будет работать Тайный Совет, — он не боится, не смущается. Его взгляд острый, уверенный, и каждый, кто осмеливается пересечься с ним глазами, тут же опускает их в пол. — Оба приказа будут составлены и подписаны после нашего приема. На этом всё. Спасибо, что пришли. Он уже готовится, наконец, уйти из этой душной комнаты, когда его окликают пришедшие. Они сбиваются на бесконечный речитатив вопросов. Хотят знать почему и как, выкрикивают свои реплики без какого-либо смущения, и он думает, что его отец в этой ситуации запугал бы всех и каждого, но он сам… Нет, он не станет этого делать. Вопросы из народа имеют под собой человеческую подоплеку. Остаться без ответов — значит остаться в неведении, значит потерять веру в Короля. И он отвечает выборочно. — Ваша вера не исчезнет. Она останется. Церкви не будут упразднены. Вы верите в Бога, а не в церковь, верно? Вы сможете выбирать сами, через что ее показывать. Бог никогда не требовал с вас золото. Донесите это до всех, — он старается смотреть на всех и сразу. Шум не замолкает, и слышатся вопросы о Тайном Совете. — В отличие от старого взяточного Совета, в Тайном будут только те, кому я могу абсолютно и безоговорочно доверять, — Чимин старается не обращать внимания на то, что и за его спиной начинают слышаться перешептывания. — То есть только вы теперь будете всё контролировать? Без церкви? Вопрос заставляет Чимина напрячься. Он не пытается сместить всю власть на себя, но, так или иначе, делает это. Он думает, стоит ли сказать, что это не так, стоит ли разнести по народу мысль, что он не один. Что у него есть приближенные. По сути, он и так это сказал. Иначе зачем Тайный Совет. Но… Он сдерживает паузу. Поправляет светлые волосы и бросает короткий взгляд на высокие витражные окна. Является ли фокус власти на себе показателем высокомерия? Или же это вынужденная необходимость каждого правителя? Быть выше остальных. Управлять. Принимать решения. Контролировать… Крепко удерживать власть в своих руках. — Верно, — выдыхает он. И это становится переломным моментом. Когда-то брошенные Феликсом слова о том, что нет никого выше Чимина, кроме Бога, становятся реальностью. Бывшие короли всегда оставляли при своей власти церковь. Использовали ее как рычаг давления. Но на деле они просто растили под боком бесконтрольную силу, которая в любой момент могла пойти против них самих. Так или иначе, даже золото, заработанное церковью, никогда не добиралось до королевской казны. И вот теперь Чимин делает рискованный шаг. Он сосредотачивает все силы в своих руках. — Ты что наделал? — бросает Чонгук, когда они выходят из общего зала. За Чимином следуют все пятеро приближенных. — Он всё сделал правильно, — бросает Намджун. — Правильно только для тебя, — Гроссмейстер в очередной раз поддевает Лидера протестантов. — Удобно сейчас подкинуть всем свою религию. — Моя религия точно такая же, как и ваша. Подход к ней другой. Чимин резко разворачивается, и все неловко замирают. Огоньки от канделябров мелко суетятся по темному коридору. — Вера, — он шипит, тыкая пальцем в свое сердце, — вот здесь! Епископы помогали вам найти путь к Богу? Вы его нашли? Вы увидели Бога с их помощью? — Чимин заглядывает в глаза каждому из стоящих перед ним. — Нет. Вы, наверное, просто отдавали им монеты. Каждый дополнительный элемент между отправителем и получателем — это трата времени и ресурсов. Вы поняли? Путь от сердца к Богу просто ободрали налоговой платой. И так работает не только с епископами. Поверьте. Просто пока что я тронул только их. — Ты сходишь с ума, — бросает Чонгук. И Тэхен, прежде лениво откинувшийся плечом на стену позади остальных, подает насмешливый голос: — От них всё равно толку не было. Ни один из этих набожников не отправил ни монеты, ни рыцарей. — Именно так, — кивает Чимин. — Я поддерживаю это решение, — Намджун снова вставляет своё слово. И Король чувствует раздражение от этого. Он закатывает глаза и, уходя, выдыхает тихое: — Ну конечно.

***

/25/

Хорошо. Смысла приезжать во дворец не было. Чимина там нет. Он не появляется на праздниках, он игнорирует королевские кареты, которые за ним отправляет его отец. Он, как и раньше, показывает то, как он отличается. Выделяется. Художник. Иногда, когда я думаю об этом, я представляю, как отец хлещет меня розгами по рукам, только завидев, что я сжимаю пальцами кисть.

Он бы никогда этого не позволил. Но я и не хотел.

Так что это бессмысленные сожаления.

Чивон жаловался на то, что брат опять остался в академии, и я поехал в академию. Я старался не находить особых причин этому поступку, потому что ничего внятного я бы не обнаружил. Мои желания в принципе не обладают внятностью. В этом я отличаюсь от отца. И меня это радует. Отличаться от него хоть чем-то — это уже достижение.

Мне пришлось соврать. Совсем немного, но это не из плохих побуждений. Так или иначе, я приехал в академию ради встречи, и я получил ее через небольшую уловку. Перебросился парой слов с библиотекарем, когда заметил, как Чимин идет туда. Сделал вид, что я тут по делу. Сделал вид, что наша встреча крайне случайная. Сделал вид, что я не планировал это заранее. Что не искал его.

И он повелся. Такой слабо напуганный и искренне не понимающий, как мы встретились в этом месте. Как судьба свела нас даже во время его самовольных пряток.

Я впервые почувствовал, что значит скучать по кому-то. Не говорить это слово просто так, ради приличия. А действительно заново вспомнить, как моим глазам до безумия нравится видеть этого человека.

И у меня выстроилась только одна грань. Я обидел его раньше, и если теперь он согласится остаться со мной наедине, то это станет для меня спусковым крючком. Он ничего этого не знал, не знал моих мыслей, моих чувств, моего помешательства, но он согласился.

Тогда-то всё и поменялось.

Он казался неловким, маленьким, прижимал к груди какую-то книжку и волновался. И я чувствовал это. Чувствовал, что у меня есть шанс побыть с ним наедине.

А «наедине» в итоге переплелось во что-то ужасное для других, но идеальное для меня. И для него, кажется.

На самом деле об этом даже писать отчасти страшно, но я вроде бы почувствовал, что мое сумасшедшее желание взаимно. Во всех аспектах. Сейчас, пересказывая это всё чернилами на бумаге, я думаю, что я безумен. Думаю, что это не должно вызывать во мне столько эмоций. Что это что-то запретное.

Чувствует ли что-то подобное мой отец, когда планирует сотни убийств? Вряд ли.

В этом я тоже отличаюсь от него.

Я вспоминаю губы принца и его сорванные движения. Плавные изгибы его тела и высокие стоны, его желание и невинность. Я схожу с ума. Это всё отпечатывается у меня в голове, в мыслях. Я возбуждаюсь, когда думаю об этом.

Я не хочу отпускать это. Я не хочу отпускать его.

Я останусь в академии до конца этих праздников. И почему я позволю себе это? Потому что я держу всё под контролем. Я строю свою ветку событий, в которой только два человека останутся под защитой.

Я и принц.

— Принц… — выдыхает Чимин. Он начинает забывать, что когда-то был им. — Я и принц. Он закрывает блокнот и кладет его на стол, оглаживает пальцами кожаный переплет, подвисает на гербе Герцогства Мин и в очередной раз задумывается, откуда же взялись нашивки с вороном. Чуть в стороне лежит конверт с ярко-голубой сургучной печатью. Он уже вскрыт, и текст уже прочитан. Чимин прикасается и к нему, чувствует приятную шероховатость кончиками пальцев, тратит на это какое-то время, а потом выдыхает и, подхватив конверт со стола, стремительно выходит из покоев. Удивительно, но Тайный Совет начинает свою работу почти с первого же дня, и, в целом, он несильно отличается от обычных переговоров, которые проходили в стенах усадьбы на протяжении нескольких недель. Лица те же, вопросы неизменны. Чимин решает перенести кабинет в другую комнату, более просторную, более светлую. Он забирает из приемной отца только дубовый стол и кресла. Остальное же оставляет на своих местах, отдавая дань старым воспоминаниям. И когда он входит в новую комнату, его глазам предстают пять членов Тайного Совета и несколько слуг, заканчивающих разливать глинтвейн в серебряные фужеры. — Утро с вина? — хмыкает Чимин, проходя к своему месту. — Дни становятся прохладными. В полях собрали осенний урожай, — Герцог Чон растягивает губы в улыбке. Точно. Это традиция. Пить глинтвейн после сбора осеннего урожая. Чимин вспоминает, что читал где-то об этом, и не имеет ничего против, когда служанка предлагает и ему выпить горячего вина. Он кладет конверт на лакированную столешницу, скидывает с плеч плотную накидку, расстёгивая крупную брошь на ключицах, и, в конечном итоге, садится. Герцог, Лорд, Лидер протестантов, Гроссмейстер и Аббат… Так или иначе, это лживое звание уже успело прицепиться к Ким Тэхену, и Чимин закрывает на это глаза. Они все выглядят так разношерстно, что, прежде чем начать разговор, он тратит какое-то время на то, чтобы получше рассмотреть их, чтобы послушать их тихие разговоры между собой. Гроссмейстер рассказывает о количестве убитых рыцарей, Герцог жалуется на наступающие холода, Лорд обсуждает восточные земли с Аббатом, и только Намджун молчит. Смотрит на Короля и молчит, и когда Чимин сталкивается с ним взглядами, то чувствует, как по его спине пробегают мурашки. Они смотрят друг на друга несколько долгих секунд, а потом лицо Намджуна светлеет, и он приподнимает фужер, невесомо предлагая выпить вместе. Чимин поддерживает, натягивая улыбку в ответ, и, когда слуги окончательно покидают комнату, он начинает обсуждение. — Я получил письмо от Королевского Советника, — он открывает конверт и достает плотный лист пергамента. Герцог на фоне закуривает толстую сигару, а его сын звонко хмыкает, смотря исподлобья. — От Господина Сонхва. Почерк его, подпись в конце тоже. Он мог писать под угрозой расправы, а мог действительно найти способ отправить нам это. — Содержание? — Гроссмейстер рассматривает темную жидкость в своем фужере, а потом делает большой глоток. — Я не буду зачитывать каждое слово, они не имеют веса, но несколько важных новостей он всё же донес. Он подтвердил, что бывшая Королева, — у Чимина пропадает всякое желание называть ее матерью, — пустила рыцарей во дворец. И она же позволила Герцогу пользоваться королевской армией. — Возможно, они ей угрожали, — подает голос Намджун. — Пей вино, Ким, — бросает Гроссмейстер, получая в ответ не самый приятный взгляд. — У нее была армия, на кой черт ей слушать какие-то угрозы. Чимин вздыхает, порядком подустав от постоянных перепалок этих двоих. Они из раза в раз ищут возможность поддеть друг друга. — Не было никаких угроз. Они были близки. Я знаю об этом, — Чимин откидывается на спинку громоздкого стула и старается не тратить особо много времени на то, чтобы вспоминать ту сцену приезда Герцога Мина к Королеве. — Стоит сказать, что я тоже знаю об этом, — отец Чонгука выпускает крупные клубы дыма изо рта, и Чимин морщится от едкого табачного запаха. — Мин иногда любил выпить и похвастаться своими заслугами. — А кто не любит? — Тэхен растягивает губы в прелестной ухмылке. Король задерживает свой взгляд на нем и думает, что этот человек до сих пор кажется ему двуличным. Думает, что нужно присмотреться к нему, нужно поговорить с ним наедине. А потом продолжает: — Герцог заставил Сонхва открыть доступ к казне. Как мы знаем, драгоценностей там было немного. Еще одна интересная вещь состоит в том, что Герцог планирует начать перестройку дворцовых границ, хочет сменить их на оборонительные конструкции, вернуться к чему-то похожему на старые замки. Намджун врывается в разговор с задумчивым тоном: — Ретроспектива. В дальнейшем — стагнация. Он не добьется этим ничего хорошего. Да, возможно, победит, но не пройдет и пары лет, как его съест его же собственный народ. Люди уже давно разлюбили королей, скрывающихся за высокими каменными стенами. — Я согласен, — Чонгук поднимает свой фужер в направлении Лидера протестантов. — Более того, — Чимин продолжает, — Советник пишет, что королевская армия большей своей составляющей не принимает Герцога, часть из них планирует побег на нашу сторону, но сделать это сложно, потому как каждое рыцарское отделение теперь полностью контролируется стражниками Герцога. — Можно устроить смуту изнутри, — Тэхен склоняет голову к плечу. — Каким образом? — Король поднимает на него свои глаза. — Есть много способов. Рыцарями в целом несложно управлять. Подаришь им мнимую надежду, дашь немного обещаний, и они уже тут, — Аббат игриво улыбается, и солнечные лучи, попадающие в комнату через высокое окно, мерцают зайчиками по пурпурным украшениям, которыми расшита его рубашка. — Это так не работает, — Гроссмейстер фыркает в недовольстве. — Думаю, их сдерживает рыцарский приказ, — отец Чонгука продолжает раскуривать сигару. — Они не могут быть уверены в том, что Мин проиграет. Если он победит, он станет Королем, их действия будут расцениваться как дезертирство, за что впоследствии их будет ждать смертная казнь. — Ясно, — Чимин откладывает письмо в сторону и потирает пальцами переносицу, прикрывая глаза. И пока он теряется в своих мыслях, Чонгук забирает со стола пергамент и пробегается глазами по ровным строкам. — Он еще пишет про Лорда Мина, — его тон отдает грубой хрипотцой, и Чимин тут же поднимает на него острый взгляд. — Говорит, что сын Герцога постоянно приезжает во дворец. Просит не верить ему, опасаться. — Мы уже знаем об этом, — голос Короля становится ниже, опаснее, и он сам не понимает, почему это происходит. — Верно, знаем, — Чонгук медленно кивает, вглядываясь в письмо. — Всё еще думаю, может ли он вести двойную игру? — Он уже закончил ее, — Намджун отвечает почти мгновенно. — Теперь его сторона явно определена. И почему-то, по какой-то абсолютно неведомой причине с губ Чимина срывается: — Всё может быть не так просто. Взгляды, обращенные на него, тонут в бордовой густоте глинтвейна, который Король допивает одним глотком.

***

/25/

Я писал, что схожу с ума. Это было не тем.

Теперь мне действительно плохо. Это дикое желание. Нездоровое. Я хочу быть рядом с этим человеком, хочу им обладать, хочу принадлежать ему всецело и постоянно. Хочу, чтобы он принадлежал мне. Хочу, чтобы всего этого не происходило вокруг. Хочу, чтобы я мог просто увезти его куда-то, где никто и никогда не нашел бы нас. Не вспомнил бы про наши обязательства. Но я Лорд, а он наследный принц, даже если его отец постарался оградить его от этого.

Он так чист, так невинен в том смысле, который не имеет никакого отношения к пошлости. Он так ярок в проявлении своих чувств. Он особенный.

Я же нет.

И нездоровое желание обладать им делает всё еще более нездоровым, когда я осознаю это. Я не подхожу ему, но я хочу его.

И я знаю, что он не девушка. Он как-то упоминал это. Почему-то. Говорил, что, будь он девушкой, меня бы уже наказали. На самом деле это не имеет никакого значения. Меня накажут в любом случае. Меня уже наказывают. Я сам себя наказываю.

Но я не мог не сделать этого. Я подарил ему духи. Такие приятные, дорогие, достойные только его. Черт его знает, почему его отец решил, что, чтобы оградить его от власти, его еще и нужно оградить от роскоши.

Чимин заслуживает роскоши. Всей роскоши этого мира.

И я подловил его в коридорах дворца. Эгоистично, собственнически. Я насладился им, его запахом, его телом, его напряженным состоянием. И я бы никогда в жизни не сделал этого, будь он категорично против. Но он никогда не был против. Он будто изначально был влюбленным в меня, изначально был согласным на всё.

Иногда я думаю, что заслужил это только потому, что все остальные аспекты моей жизни оказались обделенными каких-либо эмоций. Всё сосредоточилось в одном человеке. Всё мое существо было в нем.

Было и будет.

Я сорвался. Я всегда смотрел на любую ситуацию с тысячи сторон. Я всегда оценивал все риски. Но тут я сорвался.

Просто… Черт.

Чимин был таким красивым. Он завлекал, заигрывал, шутил. Он казался вершиной, которой невозможно достичь. Я думал, что я недостоин его. И я хотел обрезать эти мысли на корню.

У меня в голове не было ничего, кроме этого желания. У меня перед глазами не было никого, кроме него. Я вспомнил про бильярд, вспомнил, что эта комната во дворце стала на какое-то время самой ненужной. И я позвал его туда.

Я не помню ничего отчетливо, кроме чувств. Помню, как сгорал от желания прикасаться, желания трогать и ощущать. Помню, как в моей голове не осталось ничего, кроме желания угодить. Доставить удовольствие, наградить.

Помню мягкость его тела, жар, отдачу. Помню его вздохи, стоны и бесконечную тягу ко мне. Помню, как он смотрел на меня. Помню его глаза. Помню так, как будто они до сих пор передо мной. Помню, что я увидел любовь.

Хоть и не знаю, что такое любовь. Не могу сказать, что люблю его. Что такое любовь?

Но он, кажется, любил меня.

Отец зашел на самом пике. Я увидел его глаза, и всё во мне оборвалось. Я не знал, на кого смотреть. Передо мной был светлый мир; на фоне него, где-то позади — война. Убийственная.

Я быстро среагировал, это хорошо. Я прогнал Чимина мгновенно. И тот мгновенно ушел. Но… отец и так успел всё увидеть.

Чимин читает эту запись ранним утром, когда солнце только-только появляется на горизонте, а потом думает о ней целый день. Не может отвлечься ни на что, кроме нее. Кроме воспоминаний о том дне. А потом появляется то, что заинтересовывает его еще больше. Очередное судьбоносное письмо тоже приходит ночью. Это, кажется, какая-то не поддающаяся объяснениям закономерность, но в данном случае это оказывается к лучшему. Стычки на дорогах нарастают, всё больше рыцарей из армии Герцога Мина тайно проникают в дома воюющих южан. Что странно, невинных жителей они не трогают, и этот факт не позволяет развести в народе достаточный уровень злости. Но всё в глазах Чимина не имеет и толики силы в сравнении с текстом, который он читает ровно три раза, и тут же идет к покоям членов привратной стражи.

Чон Хосок.

Ваше Величество, возник срочный вопрос. Прошу Вас приехать как можно скорее.

Причина может быть любой. Может оказаться достаточной его внимания или бесполезной, но факт того, что он обязан это проверить, абсолютно беспрекословный. Он будит нескольких рыцарей, стараясь не быть особо шумным, и просит их быть готовыми к дороге ровно через час и ждать его за воротами усадьбы. Он знает, что кто-то в любом случае их заметит. Знает, что уже следующим утром слуги будут шептаться, а приближенные — обсуждать. Но теперь у него есть причина уезда. Хосок делает оружие для целой армии, и в процессе этого у него могут возникнуть любые проблемы, требующие скорейшего решения. Это обоснованно, аргументированно. Сложнее объяснить другое. В разы труднее найти объяснения тому, почему он в очередной раз тратит дотошно долгое количество времени на сборы. Без Феликса, без слуг. Он завязывает отросшие волосы в хвост, заморачивается с тем, чтобы затянуть кожаный плотный корсет на кипенно-белой шелковой рубашке, и вместо широких штанов отдает предпочтение обтягивающим кальсонам, а на ноги надевает высокие сапоги. Война, так или иначе, всем своим существом затрагивает жизнь каждого человека. От простого торговца рыбой на рынке до Маркизов, Лордов, Короля. Она сравнивает всех под одну гребенку. В чью-то жизнь приходят большие перемены, в чью-то — маленькие. Но они есть у всех. У каждого. В этом едкость войны, в этом ее существо. Торговец опасается необычно одетых рыцарей, перестает ежедневно ходить на рынок, теряет свой основной заработок и сгорает в волнениях от вопросов, чем накормить детей. Титулованные члены Королевства перестают выходить из своих богатых усадеб, избавляются от лишних контактов, опасаются, каждое утро встают с мыслями о том, что их титул может стать таким же бесполезным, как изношенные подковы у коней. В любой Божий день. Все чувствуют войну, все ей живут. Чимин всегда был исключением из правил. Всю свою жизнь. Но, кажется, это первый раз, когда он им не является. Будучи до боли любящим серьги, ожерелья, кольца, теперь он перестает их надевать. Тянется рукой к многочисленным шкатулкам и замирает. Страшная и грязная мысль молниеносно захватывает его. Его могут поймать на дороге ровно так же, как и в прошлый раз, и нет никаких гарантий того, что он выживет. И он вдруг с глупой жадностью не хочет дарить предположительным вражеским рыцарям свои бесценные украшения. Он вдруг думает, что даже если умрет, то не подарит этим пешкам Герцога Мина ничего. Абсолютно. Кроме глупой гордости за то, что они предположительно совершат. Всё меняется. Независимо ни от чего. В глазах привратной стражи видятся вопросы, на которые Чимин не готов отвечать. Он игнорирует их, называя только лишь точку назначения и спрашивая, взяли ли они с собой еды и воды. Те взяли. Этого достаточно. Дорога проходит в темноте, тишине и тревоге. Стражники напряжены каждую секунду, они окружают Короля, всматриваются в ночную мглу и готовятся ко всему, что может их ждать. Но им везет. Или везет Чимину. Они не встречают ни одного рыцаря Герцога, и небольшой городок с постоялым домом только-только просыпается, когда Гюри звонко отстукивает подковами по узким дорожкам. Повторять маршрут больше не нужно. Чимин запомнил его визуально ровно так же, как и на словах. Повороты, мосты, белый кабак, самодельные стойла. Это всё мгновенно проносится перед глазами, и он находит себя перед дверью мастерской, в очередной раз боясь просто взять и зайти. Привратная стража доходит с ним ровно досюда, а потом каждый из них разбредается по заваленному железом двору. Случись хоть что-то — и они сорвутся на помощь. Это успокаивает. Хотя что может случиться кроме того, что Чимин в очередной раз даст слабину своим эмоциям? Он не чувствует себя хорошо, когда заходит. Он вообще не помнит, когда в последний раз чувствовал себя хорошо. У него дрожат пальцы на руках и сердце заходится тревожным, вгоняющим в болезненное состояние стуком. Оно тоже дрожит. В главной комнате никого. Но изменения видимые. Станки расставлены в ровные ряды, лишнего мусора нет, на длинных новых столешницах лежат ряды готового к отправке оружия. Чон Хосок работает на славу. Он делает то, что должен. Это заметно. И, наверное, даже хорошо, что Король увидел это своими глазами, потому как теперь его сомнения в чужих возможностях окончательно отпадают. Но есть письмо. Имело место быть. — Хосок! — он повышает голос, останавливаясь между рядами деревянных столов. Рассвет мягкой поступью проливается через замыленные окна мастерской. Маленькие пылинки мельтешат в его лучах. Острая, добивающая тишина разбивается волнистыми шорохами. Чимин не брал с собой клинок. И он ему не нужен. Но он по привычке хватается рукой за пояс своих кальсон, когда в дальнем проходе появляется Хосок, а прямо за ним — Лорд Мин. Он не смотрит вперед, не поднимает головы, а лицо его почти целиком спрятано за отросшими темными прядями волос. Оружейник, как и всегда, мельтешит. И впервые Чимина это не раздражает. — Ваше Величество! — вскрикивает он, стремительно приближаясь. — Ну как хорошо, что вы приехали! Мы тут всё оборудовали, посмотрите. Станки новые купили. У меня есть несколько близких помощников, они хорошо разбираются в станках, всё тут устроили. Юнги не проходит дальше. Он замирает в проходе, прячет руки в карманах своих брюк, откидывается плечом на темный косяк и наблюдает. То, насколько знакомо это ощущается, сбивает с ног. Он наблюдал так раньше. На балах, на приемах. И делает это сейчас. — Письмо, Хосок, — Король понижает голос. — Ты сказал, что у тебя возник срочный вопрос. Какой? Он чувствует физическую боль от того, каким трудом сдерживает себя, чтобы не посмотреть на Лорда. — Да! Да, всё верно, — Хосок подходит ближе, закрывает своим небольшим телом всё пространство перед глазами Короля. Вскидывает руки, закусывает губу. Волнуется. Выглядит так, будто его попросили что-то сделать, заставили. — Проблема есть. Правда есть. Но сначала, — он прячет взгляд, — поговори с Лордом. Пожалуйста. Поговорите, — путается в обращениях. Чимин молча наблюдает. — Тут нечего проверять, если честно. Я слежу за всем, — Чимин не сомневается. — Просто поговорите. Он замолкает. Отходит в сторону, и Чимину, так или иначе, приходится поднять глаза на Лорда. Это странно. Это неизбежно. Это глупо. Он проехал несколько часов верхом на коне. Привратная стража. Целых три человека сделали то же самое. Стоили ли их труды всего того, во что его вмешивают сейчас? Юнги не радуется его приезду. Юнги не смотрит на него, Юнги не показывает счастья или любви. Юнги выглядит безразличным. — Чимин, — он поднимает взгляд, и всё меняется. Мгновенно. Его глаза говорят. У них нет возможности издавать звуки и собирать их в слова, но они говорят за себя. Юнги смотрит на него и смотрит не так, как все остальные. Он не смотрит на него как на Короля. Не смотрит как на когда-то принца. Не смотрит как на человека, который его раздражает. Он смотрит на него как на добычу. Убийственно желанную. Это заставляет Чимина погибнуть. Один раз или пару, прежде чем услышать… — Поймай меня, — голос Лорда басит, звучит дерзко, уверенно. Он поднимает свои руки, сводит запястья и вытягивает вперед. — Сейчас. Зови свою стражу. — Что ты несешь? — шипит Чимин. — Я перед тобой. Я твой враг, — он хрипло выдыхает. — Поймай меня, Чимин. Это сбивает со здравых мыслей. Он проделал такой огромный и опасный путь, чтобы услышать это? Это раздражает, злит, заставляет Чимина сделать пару жестких шагов вперед, а потом осечься. Заставляет подумать, каким же дураком он сам является, что в очередной раз повелся. — Сколько же ужаса рождается в твоей голове? — он почти рычит. — Сколько уродства? Ты думаешь, что я просто возьму и сделаю это? Я могу. Я мог и раньше. Но у меня нет желания видеть твою голову на гильотине. — Ты Король, Чимин, — а Лорд усмехается. — Гильотина твоя прерогатива. Захочешь — отправишь, захочешь — нет; главное, отдай меня своей страже. Это тяжелит положение Короля. Он чувствует, что им играют так, словно он марионетка в чужом плане. Он больше не готов это терпеть. Он больше не будет это терпеть. — Что ты делаешь? — по слогам. — Мне… — Юнги впервые роняет маску и показывает какую-то слишком странную эмоцию. Хосок в стороне молчит. — Нам надо вывести отца из себя. Сделай то, что я прошу, и всё обернется в нужную сторону. — У меня нет ни одной причины тебе доверять. — У тебя много причин, — Лорд настаивает. Чимин прикрывает глаза и крутит головой в неверии. Это какое-то дотошное издевательство. Будто вместо того, чтобы ежесекундно убить человека, над ним медленно и муторно проводят пытку. — Уйди, Хосок, — Король слышит это сквозь белый шум, заполняющий голову. С трудом открывает глаза и успевает увидеть только небольшой кусок темной накидки оружейника, который скрывается за дверью мастерской. Первые тревожные звоночки прокатываются по телу Чимина. Он мгновенно чувствует себя меньше, слабее, беззащитнее. Его выточенный неделями пребывания на королевском месте стержень сгибается под тяжелым, темным взглядом Лорда. Тот отталкивается от косяка и двигается навстречу Королю, вынимая руки из карманов брюк. Как и в прошлый раз, как и во многие разы до этого, Чимин снова чувствует себя маленьким принцем, пойманным в ловушку этой сильной, сбивающей с ног ауры. Он, кажется, никогда не сможет к этому привыкнуть. — Чимин, — выдыхает Лорд. Останавливается напротив всего в одном шаге и сжимает ладони в кулаки. Его лицо искажается странной болезненной гримасой, но это длится не больше секунды. — Мы сейчас не в том положении, чтобы ты показывал свои капризы. — Капризы? — Чимин шире распахивает глаза, вскидывая брови. — Я много делаю для того, чтобы это закончилось, но сейчас мне нужно, чтобы ты прислушался ко мне. Чтобы доверился, — он поднимает одну из рук, замечает, как резко дергается Король, и тут же опускает ее, обрывая себя. — Ты дочитал блокнот? Какого черта этот блокнот имеет такую важность? Какого черта он спрашивает об этом уже во второй раз? — Даже если я его дочитаю, с чего ты взял, что я стану тебе доверять? Ты ведешь свою игру, и больше, — он выдыхает, опуская глаза на темный бетонный пол. Сказать то, что крутится на языке, тяжело, но он говорит: — Больше у меня нет желания и интереса узнавать твои мотивы и искать тебе оправдание. Юнги гаснет на мгновение. А потом снова загорается. Всем своим давящим существом. — Тебе придется сделать это, если ты хочешь остаться Королем. Чимин хмыкает. — Это какое-то обещание? Ты в очередной раз лживо пробиваешься туда, куда тебе надо пробиться? — Милость, — Лорд выдыхает. — Те вещи, о которых я лгал, были необходимы, в первую очередь, для твоей защиты. Безумие. — Ты опять лжешь, — Чимин делает непреднамеренный шаг навстречу, почти вскидывая указательный палец в обвинении. — Ты давишь на меня, манипулируешь, делаешь всё в своих интересах, не считаешь важным рассказать о том, чего ты добиваешься. Ты предаешь близких, убиваешь друзей. Ты плюешь на чужие чувства, ты размазываешь их в грязи, придавливая ботинком. Тебе всегда было плевать на всех, кроме себя. И сейчас не исключение. Лживое! Ты просто лживое животное, не способное испытывать светлые чувства. Дыхание сбивается, лицо горит, кончики пальцев мелко трепыхаются под силой вышедших на передний план злости и отчаяния. Он обещает самому себе, клянется, что если не услышит сейчас хотя бы толику того, чего ждет, то это станет их последней встречей. Он больше никогда не позволит им оказаться наедине, он подготовит стражу и позволит им расправиться с Лордом. А Юнги смотрит на него. Бегает глазами по его лицу, и брови у него странным образом заламываются. Он толкает язык за щеку, хрипло выдыхает, а потом делает короткий шаг ближе. Ему не понравилось слышать это всё? Слова задели его? Или ему, как и всегда, до боли безразлично? — Ты прав, — его голос становится низким, темным. — Мне плевать на всех. Всегда было. На всех, кроме тебя. Он смотрит жадно, горячо. Грудь Чимина ошпаривает огненной волной. Его ведет. Так легко. Все несколько слов уносят его из этой темной оружейной. Ему лгут? Его снова обманывают? Он вдруг думает, что отдал бы многое за то, чтобы это было правдой. Отдал бы всё, что у него есть. И в ответ на слова Лорда он проговаривает про себя, что ему тоже плевать. Теперь ему тоже плевать на всех, кроме него. Теперь они почти наравне. — Что ты хочешь? — голос Чимина дает слабину, и он собирает все свои силы, чтобы вернуть ему силу и строгость. — В подробностях. Несколько секунд проходят в плотном молчании. Юнги разглядывает его, склоняет голову к плечу, хочет что-то сделать, точно хочет, это видно по глазам, это чувствуется по невидимым искрам между ними, но он снова сдерживает себя и, наконец, разрывает линию их взглядов, отходя в сторону. — Он затих. Остановился на мелких стычках, приказал армии не трогать обычных жителей. Он готовит нападение, большое и тщательно спланированное. И он подготовит его с такой идеальной дотошностью, что я не смогу ничего сделать. Он разобьёт армию Гроссмейстера за считанные часы. И он доберётся до усадьбы. Нужно сбить его с пути, лишить времени на планирование. Нужно его разозлить, заставить сорваться. Нужно поймать меня, Чимин. Нужно посадить под стражу. Это заставляет Чимина испустить тяжелый выдох. Юнги кажется ему помешанным, пугающим. — Это ненормально, — он не может сдержать своих мыслей. — Почему ты остаешься на его стороне? — Глупо задавать такой вопрос, — Лорд усмехается, смотря на Короля так снисходительно, будто перед ним маленький ребенок. Чимин тянет пальцы к лицу, устало потирая глаза. А когда отнимает их от лица, то видит Юнги так близко, что его дыхание тут же заполошно сбивается. Лорд возвышается над ним, оказывает бесконечно сильное влияние, заставляет колени подгибаться. — Можно я?.. — он чувствует его дыхание, мгновенно замечает, как мужчина тянет руки к его лицу. — Всего на пару минут, Милость. На пару минут. Чимин замирает как испуганный оленёнок. Сколько же силы этот человек удерживает в своих руках. Руках, которые мягко прикасаются к его лицу, обводят его контуры кончиками пальцев, закапываются в светлых волосах, разрушая слабо завязанный хвост. Тянут. И Король не может это сдерживать, он откидывает голову назад, раскрывается, поддается. Это безумие. Он обречен на то, чтобы всю жизнь поддаваться. — Мой мальчик, — Юнги опаляет его шею своим дыханием, прижимается губами один раз, два, три… Хрипит: — Мой Король. Он засасывает нежную кожу, оставляет влажные следы, издает грудное, низкое мычание, опускает одну ладонь на чужую талию, сжимает крепко, властно. Чимин взрывается, яркие вспышки чувств захватывают его в свой круговорот. Он скулит, ломается, чувствует влагу на глазах, жар под плотной тканью кальсон. Юнги выпутывает пальцы из его волос, приглаживает их, берет в шероховатые подушки небольшую мочку уха, мягко сжимает, а потом поднимает глаза на Короля, с трудом отрываясь от его шеи. — Где твои сережки? В первое мгновение Чимину хочется спросить, какие именно, а потом он понимает, что любые. Понимает, что, кажется, он впервые с подростковых лет не надел серьги. Он пытается сфокусировать взгляд, смотрит в темные, поплывшие глаза Лорда и думает, что его собственные, наверное, выглядят не лучше. Он хочет сказать ему правду, как бы по-детски это ни звучало. И делает это тихим, еле слышимым голосом. — Недавно я столкнулся с вашими рыцарями на дороге. Намджун следил за мной и помог. Но… В следующий раз всё может сложиться по-другому. Густые, темные брови Лорда хмурятся. Он хрипло выдыхает и с тяжестью роняет голову на плечо Короля, вжимаясь в острые кости. Он напрягается, крепче сжимает чужую талию и громко, тяжело дышит. Додумывает что-то сам в своей голове. Возможно, приходит к правильному ответу на свой вопрос. И это, кажется, доставляет ему боль. — Я бы хотел сказать, что больше такого не произойдет, — Лорд шепчет, — но не могу. Чимин физически чувствует, как цепочка мелких трещин заполняет собой его ослабшее сердце. Ему не жаль себя и не жаль Лорда, потому как правдивость его слов всё еще обозначается вопросительным знаком, но… Ему жаль свои чувства, и он отпускает их, даря хотя бы жалкую каплю того, за чем они бегут. За кем. — Юнги-и, — он растягивает последнюю букву вместе с горячим выдохом и медленно поднимает ладошки вверх, прикасаясь к широким плечам мужчины, к его ключицам и шее и, наконец, к его отросшим волосам. Они мягкие, густые, и он оттягивает их, заставляя Лорда поднять голову. Лицо у того хмурое и загнанное. Такое, будто он не может с чем-то справиться. Будто он в отчаянии от этого факта. — Чимин, — он тянется вперед, прижимаясь губами к виску Короля и замирая в этом положении. Делает глубокий вдох, заставляет всё в теле Чимина всполошиться. А потом повторяет, принимаясь покрывать поцелуями чужое лицо: — Чимин, Чимин, Чимин… Это болезнь. Безумие. Чимин с силой сжимает веки и слушает каждую низкую ноту чужого голоса, который повторяет и повторяет его имя. А потом слышатся шорохи. Шаги. Сначала тихие, но не проходит и минуты, как они становятся всё громче и громче. — Ваше Величество! — они окрашиваются окликами привратных стражников. Те, точно посчитав, что прошло слишком много времени, волнуются и стремятся попасть внутрь. Чимин крепко хватается пальцами за темную рубашку Лорда, за расходящиеся края его накидки с противной, ненавистной нашивкой. Сердце заходится в испуганном беге. — Уходи, — он шипит прямо в лицо Юнги. А тот… — Прости, Милость, — поджимает губы и прячет с лица любой намек на прежнее напряжение и поволоку в глазах. Он перекрывает это всё уже привычной холодной маской и добавляет: — Не пугайся, хорошо? И как только последний звук слетает с его губ, а входная дверь мастерской ударяется о каменную стену, Чимин чувствует, как Юнги разворачивает его с молниеносной скоростью, окольцовывает его шею своим крепким предплечьем и прижимает спиной к своей груди. На грани обездвиживания Король вскидывает руки, вскрикивает от отчаяния, но Лорд мгновенно ловит его запястья в свою ладонь и выкручивает так, что он чувствует простреливающую боль. Несильную, но неприятную в своей неожиданности. Черт. Черт! Не пугаться? Не пугаться, черт возьми?! Чимин готов сорвать голос от крика, укусить чужую руку до крови, разрушить эту чертову мастерскую. Но не успевает ничего из этого. Стража мгновенно оголяет мечи и валит на пол безоружного Лорда настолько быстро, что Король успевает только пару раз моргнуть, оказываясь на безопасном отдалении за спиной самого крупного стражника. Шорохи, шипение, хрипы, грязные ругательства. Всё это отбивается от стен мастерской, и Чимин закрывает лицо небольшими ладонями, не понимая, как этому человеку каждый раз удается гнуть свою линию. Он набирает в легкие воздух. Стража смотрит на него в ожидании. Из дальней комнаты аккуратно выглядывает Хосок. — Арестовать его, — он сужает глаза и вскидывает голову, оглашая приказ. — Доставить в усадьбу тайно. С мешком на голове. Всё. И уже перед самым выходом из мастерской он успевает всего на короткую долю секунды словить усмешку на губах, которые несколькими минутами ранее дарили ему влажные поцелуи.

***

/25/

Я пару раз глупо думал, что отец закроет на это глаза. Что забудет. Он не забыл.

Прошло два дня. Синяки на лице еще не зажили.

Он ударил почти сразу. Подошел, сказал несколько глупых слов и ударил. Я надеюсь, что Чимин этого не видел. Ему не стоит такое видеть.

Отца в принципе никогда не смущало бить по видимым местам. После такого он просто всегда просил вернуться в герцогство и не появляться на людях неделю или две.

И это не имеет большой силы. Мне было плевать на тот удар в бильярдной, но мне до сих пор не плевать на то, что он мне сказал.

Мне далеко не плевать.

Он сначала похвалил меня. Сказал, что просил сблизиться с принцем, но не с тем и не настолько. А потом он, кажется, легко прочитал мой взгляд. Я не смог его сдержать. Пропитанный злостью, горящий.

Он ударил, а я посмотрел в сторону балкона. Чимин ушел. Чимин, к счастью, никогда не испытывал этого. И я в тот момент понадеялся, что никогда не испытает.

Да и сейчас надеюсь.

Потом отец заговорил. Я на тот момент уже осознал произошедшее, я не удивился. Но он, конечно, нашел нужную точку. Точку, которая может меня сломать. Он сказал, что я должен буду убить Чимина. Сказал, что именно я стану тем, кто это сделает. Сказал, что, если для этого мне надо вступить с ним в сексуальную связь, я должен это сделать. Сказал, что в таком случае младший принц умрет в самых больших муках.

Я услышал это. Я смешал это с дерьмом.

Планы вдруг изменились. Не его. Мои. Они под давлением обстоятельств повернулись в другую сторону.

Чимин отрывает глаза от блокнота и устало потирает переносицу. Ему нужно время, чтобы осознать, сколько всего происходило за его спиной, пока он переживал свои любовные перипетии. Он задумывается о том, чтобы позвать в покои Феликса и обсудить это всё с ним ровно в тот момент, когда дверь с грохотом распахивается. Без стука, без разрешения в спальню врывается Лидер протестантов. Король напрягается, захлопывая блокнот, и убирает его в выдвижной ящик под столешницей. — Что ты… — Что ты делаешь, Чимин? Объясни мне, что ты делаешь! Объясни всем нам, что ты делаешь? — Ты вошел без стука в такое время, — небольшие серебряные часы на столешнице подтверждают сказанное. Время приближается к полуночи. — Ты даешь новые приказы, говоришь о ценности приближенных, а потом снова уезжаешь непонятно куда и возвращаешься с Лордом, — его лицо краснеет от злости. — С арестованным Лордом, — отмахивается Чимин. — Это имеет значение? Ты вообще понимаешь значимость этого человека во всем происходящем? Такие люди не ездят где попало, они не дают поймать себя за считанные секунды. Чимин быстро цепляется мыслями за эти слова и думает, что всё же здесь он немного просчитался. Стоило заранее подумать о том, как он будет отвечать на вопросы. ­– Что ж, — он поднимается на ноги и поворачивается к Намджуну. — Значит, он не оправдал твои высокие ожидания. Он чувствует усталость в теле и в голове. На виски давит ломящей болью. — Ты ходишь по краю, Чимин, — басит Ким. — Я был уверен в тебе прежде, но теперь… Чимин смотрит на его острые черты лица, на напряженные скулы и волевой подбородок. В чем именно Намджун был уверен? В том, что смог стать для Короля настолько близким, что тот должен рассказывать ему о каждом своем шаге? Или в том, что у него есть шанс стать еще ближе? — Если я задел тебя своим отказом, — Чимин делает шаг навстречу мужчине и заламывает брови, — то прошу извинить меня, но тот вопрос, с которым ты пришел сейчас, не требует обсуждения. Я достал для нашей стороны то, что обеспечит нам победу. На этом всё. Этих слов оказывается недостаточно, потому что ярко-зеленые глаза Лидера протестантов впервые темнеют. — Ты разочаровываешь меня, — хрипит он. — Это не обеспечит нам победу. Герцог Мин безумен, и он не отступит только потому, что ты поймал его сына. Ему плевать и на сына, и на жену. Ты просто подаришь ему больше мотивации. Это бессмысленный разговор. Бесполезный. Усталость Чимина заставляет его сорваться. — Хватит, Намджун! Ты без разрешения ворвался в мои покои глубоким вечером. Ты посмел повысить голос, ты посмел сказать обо мне плохие слова. Сейчас ты уйдешь отсюда, успокоишься, и мы еще раз поговорим завтра. Намджун крутит головой в неверии, и что-то в его взгляде меняется. Он смотрит на Короля. Пристально. Несколько долгих секунд, а потом разочарованно хмыкает и уходит. Чимин хрипло выпускает воздух из легких и садится на край мягкой перины. Он теребит в пальцах тонкие атласные ленты, опоясывающие его ночную рубашку, и думает, что это всё только начало. Это только малые крохи из сотни вопросов, которые посыпятся на него утром, когда каждый житель усадьбы проснется, когда они услышат слухи от подземных стражников. Он сжимает кулаки до мелких полумесяцев на нежных ладонях, и внутри него разгорается обида. В первую очередь, на Лорда. Потом — на себя самого. Юнги снова сделал по-своему, снова сделал так, как удобно и угодно ему. И он перевернул это в простое слово «доверие», но, что теперь делать Чимину, не объяснил. Феликс заходит к нему после полуночи. Совсем недавно переместившись в соседние покои с Королем по желанию самого Короля, он теперь чутко контролирует его состояние. Слышит, когда он засыпает и просыпается, проверяет, не нужно ли Чимину с чем-то помочь, и всегда до идеального вовремя приносит травянистый зеленый чай. Так происходит и сейчас. Он точно слышал разговор и точно понял его суть. А еще он был первым, кто узнал, кого спустили в подвальные камеры усадьбы. Он тихо заходит в покои Короля, тихо расставляет на столе фарфоровый чайник и несколько чашек и тихо спрашивает, хочет ли Чимин поговорить. Чимин хочет, и они разговаривают. Обо всём. И впервые за долгие месяцы этот разговор не фокусируется на войне, на Лорде Мине или на его отце, на проблемах Королевства и на обязанностях Короля. Они впервые говорят о чем-то простом, и это дарит Чимину тягучее спокойствие. Ветер бьет по оконным створкам, напоминая о наступлении холодов, хоть в этих землях они и бесснежные, не такие цепкие, как во дворце, но, так или иначе, они есть. Чимин согревается чаем, и в плавном моменте откровений Феликс рассказывает другу о том, что влюбился. Совсем недавно, но так сильно, что сам боится этого. Чимин не спрашивает в кого. И не настаивает на том, чтобы друг рассказал. Он просто обнимает его и говорит, что это неплохо. Это очень даже хорошо до тех пор, пока Феликс может быть с этим человеком рядом, может с ним поговорить и рассчитывать на искренность. Друг отмалчивается, не отвечает на это напутствие, а уже на выходе из покоев произносит тихое: — Я понимаю тебя, Чимин. И раньше понимал, но теперь еще сильнее. И черт его знает, что это значит, но это дарит почву для рассуждений. Есть некоторые вещи, которые не случайны: они являются причинно-следственными связями того мира, в котором Чимин существует, прожив большую часть детства в воображаемых историях о простых жителях Королевства. О тех, кто равен друг другу, кто увлекается духовенством или просто работает в полях, у кого есть шанс на простую жизнь и у кого все боли и переживания сосредоточены только на любовном поприще или поиске средств для существования. Он жил их историями, а потому всё больше отдалялся от своей реальности. Теперь же — это не представляется возможным. Он на короткую долю секунды задумывается, почему его окружают только мужчины, почему все члены Тайного Совета являются мужчинами, почему в усадьбе всего несколько женщин-слуг — и даже те близки к преклонному возрасту — и где же его милый Феликс смог найти себе пару. В постоялом доме? На южном городском рынке, куда он выезжает пару раз в неделю? Или же здесь… В стенах усадьбы. Почему его окружают мужчины? Кажется, этот вопрос совсем несложный. Особенно теперь, когда Чимин знает, как всё здесь строится. С течением времени он понимает, что, несмотря на развитие мыслей в головах людей, на их желание двигаться вперед и открываться для новых идей, простые вещи остаются неизменными столпами. Женщин не принято допускать к власти, женщинам не принято занимать руководящие посты. Женщинам присуще устраивать балы и приемы, как делала его мать, или ухаживать за детьми и готовить, как делают бесчисленные служанки и жены обычных жителей. И так уж складывается, что за отсутствием невестки и теперь уже и как таковой матери окружение Чимина логичным образом складывается из мужчин. Так в кого влюбился Феликс? Он допивает чай и смотрит на черный блокнот. Что он скажет Чонгуку завтра? Что скажет его отцу и Гроссмейстеру? Намджун прав: будь всё по-честному, у Чимина было бы ноль шансов поймать кого-то такого, как Лорд Мин. Кого-то столь легко ускользающего от всех, столь легко не оставляющего за собой следов. Он прикрывает глаза на несколько секунд, собирая по своему телу мелкие иголочки раздражения. Они не такие цепкие, как раньше, но они надламываются под давлением происходящего и оставляют под кожей острые кончики. От тех уже не избавиться — с ними справится только время. Ветер снова хлестко бьет по оконной раме. Он всматривается в иссиня-черное небо, заполненное раскрошенными на мелкие огоньки звездами, и облизывает два пальца, чтобы бесшумно потушить свечу. Наибольшее количество подвальных камер, конечно, находится во дворце. Чимин помнит их еще из детства. Холодные, темные, с запахом влажной грязи. Камеры усадьбы не отличаются от них ничем, кроме своего количества. Здесь их можно пересчитать по пальцам. Их шесть или семь, и все они находятся в одном блоке, охраняемом двумя стражниками. Мужчины, одетые в полное рыцарское обмундирование, спят. Так просто. Присев на влажный каменный пол и откинувшись на ворота с крупным амбарным замком, они тихо сопят, не замечая ни единого шороха со стороны Короля. Чимин недовольно цокает. И какой от них толк? — Эй! — он шипит, подходя ближе. — А ну просыпайтесь! — он поочередно пинает носами своих сапог подошвы их огромных ботинок. — Чертовы бездельники. Стражники поднимаются с трудом. Сначала, кажется, вообще не понимают, кто стоит перед ними, а потом, когда до них доходит, они вскакивают по стойке смирно и глубоко склоняют головы. Что ж, их давно никто не проверял, давно никто сюда не захаживал. И они напуганы. — Простите, Ваше Величество, — они расходятся до глубоких поклонов, их тяжелые одежды гремят, прокатываясь эхом по темным коридорам, и Чимин шикает на них. — Такого больше не повторится, Ваше Величество! Простите, Ваше Величество. — Открывайте замок, — он взмахивает рукой, переходя на приказной тон. — Открывайте и уходите отсюда. Поднимайтесь наверх и ждите у лестницы, пока я не закончу здесь свои дела. Мужчины еще несколько раз молят о прощении, а после справляются с задачей и исчезают так быстро, что Чимин успевает только подхватить одну из затертых масляных ламп, позволяя стражнику зажечь ее. Первые шаги в блок с камерами он делает крайне уверенно. Так, будто делал что-то подобное сотни раз до этого дня. Но потом металлические ворота за его спиной по инерции захлопываются, тяжелый замок ударяется об их створки, и этот звук заполняет его уши истошным звоном. Оглушает. Света в этом месте нет совсем. Ни единой свечи или жалкого канделябра. Под самым потолком в каждой камере есть узкая продолговатая решетка, за которой нет ничего, кроме небольшого пространства, ограниченного каменной стеной. Чимин думает, что та, кажется, как старый дымоход, выходит вверх, позволяя крохам свежего воздуха и дневного света добираться досюда. Он минует одну камеру, вторую, толстые прутья их стальных решеток отбрасывают пугающие тени, когда он приближает к ним лампу, стараясь рассмотреть, есть ли кто-то внутри. Смог бы он сам пробыть здесь хотя бы пару дней? Вряд ли. Он слышит шорохи крыс и прочей живности. Слышит завывание ветра и громкое эхо от каждого своего шага. Это свело бы его с ума. В одиночестве, в холоде, в грязи. — Юнги, — имя срывается на выдохе, когда тело заполняется странной тревогой. Эти стены давят. — Горячо, Король, — тихий бас растекается по блоку. — Еще пара шагов. И Чимин делает эти пару шагов, добираясь до угловой камеры. Она немногим больше остальных, но по сравнению с другими в ней нет даже того небольшого окна, позволяющего подловить хотя бы пару солнечных лучей в течение светового дня. Она полностью изолирована. Абсолютно. — Необычное место для встречи, не правда ли? Дребезжащий огонь в лампе освещает собой всё небольшое пространство камеры. Лорд сидит у дальней ее стены. Он до сих пор в своих дорогих темных одеждах, и они ужасно сильно контрастируют с влажным бетонным полом, с каменными стенами, покрытыми мхом, с сыростью этого места. Он ухмыляется, бросая эту цепляющую реплику, и Чимин думает, что, в отличие от него самого, Лорда, кажется, всё здесь устраивает. — И правда, — он поддерживает игру. — Я бы не принял приглашение в такое место. — А я вроде бы и не приглашал. — Верно. У тебя теперь нет силы слова. Так что я пришел сам. Мне не нужно приглашение. — Хорошо, Ваше Величество, — Лорд разводит руки в стороны и снова улыбается так странно, будто он получает крайнее удовольствие от сложившейся ситуации. Желтое свечение бегает по его лицу, отбрасывая тени. Чимин замечает темные круги под его глазами и выдыхает, опуская лампу на пол около решетки. — Кое-что показалось мне интересным, — он тянет руку под полы своей плотной накидки и достает черный блокнот. Его брови непреднамеренно хмурятся, и он сдерживает себя от накатывающего волнения. Юнги не сдвигается с места ровно так же, как и не поводит ни единым мускулом на своем лице. — Ты так настойчиво просил прочитать эти записи, что я решил, что и тебе самому будет интересно обновить пару воспоминаний. — Как проницательно с твоей стороны, — Юнги хмыкает. Чимин запутывается в страницах. В тусклом свете, в давлении от пристального взгляда Лорда, он перелистывает их туда и сюда, прежде чем добраться до той записи, первые строки которой он успел прочитать, перед тем как спуститься сюда. Мысли, затронувшие апогей двадцать пятого года жизни Юнги. Апогей его лжи и преуспевания в надевании масок на своё лицо. Несмотря на грязь и влагу, несмотря на светлую накидку, он тоже садится на пол, мгновенно чувствуя холод, пробегающийся по его бедрам и пояснице. Так масляная лампа хорошо освещает темные чернила. Так он наравне с Лордом. И он читает вслух.

/25/

Я перестаю контролировать свою злость. Свои эмоции.

Я не знаю, как я справился с этим. И никто никогда не узнает, сколько сил мне пришлось приложить, чтобы не выпалить, что всё это ложь, чтобы не обнять его и не успокоить.

Я…

Он щурится, рассматривая черную густую кляксу и кривую линию, уходящую за поля блокнота. — Тут у тебя, кажется, закончились чернила, — Чимин поджимает губы, всматриваясь в грязный кусок текста. — Или кто-то отвлек тебя. — Там я, кажется, не мог собрать мысли в кучу, — Юнги вторит тону Короля и ровно так же ядовито поджимает губы. Чимин представляет, как это могло быть. Мог ли он писать это в гостевых покоях во дворце, делал ли это по возвращении домой… Он испытывал плохие эмоции? Его руки дрожали? Он срывался? Он поднимает глаза на Лорда и видит странное свечение в мелких бликах. Ему сложно оторваться. Он слышит его дыхание и слышит своё. Как бы мужчина перед ним ни пытался скрывать свои чувства, их разделяет всего пара метров и ничего не прикрывающая решетка. Лорд волнуется. Чимин втягивает густой воздух и продолжает.

Он был похож на барахтающегося на поверхности утопленника.

То рвался вверх, то снова опускался под воду. Он прыгал от одной мысли к другой. Он впадал в истеричное состояние человека, у которого что-то отбирают без объяснения причин. И нет ни единого шанса это что-то вернуть. Он был похож на раненого, обделенного, униженного.

Я никогда больше не хочу этого видеть. Никогда в своей жизни и в десятках последующих. Думаю, что, если я когда-то попаду в ад, это будет моим наказанием. Покои принца, его слабое тело в сорочке, его сорванный голос и жалкие попытки добиться правды. Я буду смотреть на это вечность и каждый раз страдать.

Я вернулся в свои покои и сидел на кровати около часа. Потом ко мне зашел Чивон, и я сделал вид, что ничего не произошло. Потом я сел писать этот текст и не понял, как сделать вид, что ничего не произошло.

Я стараюсь успокоить себя мыслями о причинах того, зачем я это делаю. Пытаюсь объяснить своему организму, что, не сделай я это, Чимин бы умер. Рано и очень быстро.

А потом я думаю, что у этого нет гарантий. Что, может быть, я мог бы оставить всё как есть и даже так справиться. Подумать получше, посвятить его в этот план.

Но, правды ради, отец учил меня не только бесполезной агрессии. Иногда он учил меня важным вещам.

Например, он говорил, что, когда о плане знает больше одного человека, план изначально обречен на провал.

Он сам пошел против своего же урока. Он посвятил в свой план меня.

Я такой ошибки не совершу.

Не могу себе позволить ее совершить, когда на кону так много.

Чимин замолкает, всматриваясь в размашистые строки и непривычный для Лорда почерк. Какой-то неаккуратный, запутанный, торопливый. Он испускает тяжелый протяжный выдох, сбрасывает с себя навалившиеся за время чтения эмоции и, наконец, снова поднимает глаза на мужчину. Тот сидит в глубине камеры. Там же, где был и до этого. И его лицо не выражает ни единой эмоции, ни одна черта не искажается под тяжестью услышанного. — Хочешь что-то сказать? — спрашивает Чимин, чувствуя слабость своего голоса. — Ты можешь продолжать, если хочешь, — мужчина неопределенно взмахивает рукой и принимается с тяжестью подниматься на ноги. — Это правда, которую я больше не скрываю от тебя. Король следит за его медлительными движениями, за тем, как темная накидка с осточертелой нашивкой спадает с его плеч, собираясь в черное пятно под ногами. За тем, как Лорд поводит плечами и его атласная рубашка натягивается. За тем, как он делает несколько шагов к решетке и безразлично смотрит на раскрытый блокнот на чужих коленях. — Думаешь, что это обеляет твои поступки? — Король не разрывает зрительного контакта, почти переходя на шепот. — Нет, Чимин, — мужчина склоняет голову к плечу, и темные пряди его волос перекрывают одну половину лица. — Их ничего не обелит. Я просто делюсь с тобой объяснениями. Объяснениями. До дикости прекрасно сначала творить какую-то чертовщину, а потом объясняться. А потом снова творить и снова объясняться. Это не оправдывает ни один из его поступков. Это не оправдывает ни один из чьих-либо поступков. Отец делал так. Он грубил своему младшему сыну, он обделял его и молчаливо убирал в сторону. А потом причины его поступков объяснили другие люди. Но исправило ли это то, какие чувства пришлось испытать Чимину? Чивон так тоже делал. Пропадал, моментами вообще забывал о существовании младшего брата, а потом объяснялся. Умаляло ли это обиду Чимина? Совсем недавно Лорд Чон и Аббат Ким сделали так же. Соврали, скрыли, а потом объяснились. Восстановило ли это доверие Чимина? Он чувствует, как в его груди собирается огненный шар отчаяния. Так нельзя делать. Это неправильно. Нельзя морально убивать человека, а потом оправдывать это объяснениями. Маленького и хрупкого человека. Он не может контролировать громкость своего голоса, когда вскакивает на ноги, путаясь в подоле накидки. Хватается пальцами за прут решетки, чтобы не упасть, и поднимает на Лорда убийственный взгляд. — Они нужны были мне тогда, — его мягкий голос пробивает холодом, низкой грубостью. Он режет стены блока своим тоном. — В ту ночь, когда меня разрывало на части от боли, — что-то в глазах Юнги отчаянно выдает его неприятие, его нежелание слушать это. Он двигает желваками, сжимает крупные ладони в кулаки. — На следующий день у меня началась лихорадка. Феликс потратил неделю, чтобы выходить меня. Вот когда мне нужны были объяснения. Ты не хотел, чтобы я умер? Что ж, я испытал что-то похуже, чем смерть. В тот момент я мечтал умереть. Он больше не плачет. Он больше даже не хочет этого. Он не хочет ни мести, ни мольбы о прощении. Он не хочет ничего. — Я сожалею об этом каждый день, Чимин. Но не я виновен в том, в каких событиях мы оказались замешаны. В каких семьях мы родились, — он подходит ближе к решетке, поднимает руку, чтобы прикоснуться к пальцам Чимина. Те всё еще впиваются в стальной прут. С такой силой, что вся его ладонь теряет жизненный цвет. Юнги заставляет его разжать пальцы один за другим, а потом берет ладонь в свою руку, тянет к лицу и целует. Сначала в самую середину, потом по краям, потом доходит до кончиков пальцев. Его губы сухие и прохладные. А слова слышатся с перерывами на прикосновения: — У меня нет выбора между плохим и хорошим, у меня есть выбор между тем, что просто плохо и что ужасно, отвратительно. — И ты знал об этом заранее. Далеко до того времени, когда начал приезжать в Академию. — Я был эгоистом. Мне хотелось хоть чего-то хорошего. Хотя бы немного. Чимин до боли прикусывает нижнюю губу и чувствует, как сотни кончиков тех старых иголок глубже впиваются под его кожу, оставляя новые кровяные надрезы. Его окатывает волной жарких, непонятных чувств. Его толкает вперед и в то же время отбрасывает назад. Он хочет снова упасть в этого человека и в то же время хочет убежать от него так далеко, как только возможно. И он знает, что если сделает последнее, то ему не станет лучше. Он обзовет себя трусом, вернувшись в покои, он задушит себя накрахмаленными простынями. — Ты и сейчас эгоист, — он крутит головой и позволяет Лорду удерживать свою прохладную ладонь в его горячей. — У меня было всего пару шансов сойти с этого пути. Давно. Тогда, когда я еще мало понимал, какие у некоторых вещей могут быть последствия. Я упустил те шансы, потому что хотел другого, — он подходит еще ближе к решетке, тонкие цепочки на запястье Чимина звонко дребезжат. Расстояние между ними снова ломает любые законы о личном пространстве. Не будь решетки, и они бы уже прикоснулись друг к другу. Чимин знает это. А Лорд обхватывает пальцами свободной руки его подбородок, оставляет невидимые следы и заставляет поднять голову, чтобы столкнуть взгляды на идеальной прямой. — Тебе сложно противостоять. Твоему мягкому взгляду, твоим губам, твоему лицу, каждому твоему выражению лица, твоей фигуре, твоему голосу, твоим мыслям и спонтанным желаниям, тебе целиком. Он перечисляет это всё так томно, что Чимин будто погружается в замедленное осознание происходящего. Лорд никогда не был так открыт, он никогда не говорил столько. Он никогда не раскрывался до конца. — Как я могу верить тебе? Как я могу быть уверен в том, что одной ночью ты снова не исчезнешь? Не скажешь всего того, что говорил раньше. Ты не заслуживаешь уважения. Когда-то услышанное под дождем на лавочке в саду дворца сразу же обозначает о себе в воспоминаниях. Отпечатывается так звучно и ярко, будто произошло пару минут назад. — Этот блокнот никогда бы не оказался в твоих руках, если бы я не решил посвятить тебя во всё происходящее. Я не буду говорить о далеких планах, но я рассказал о том, что делаю сейчас и для чего. У меня больше нет никакого смысла скрывать от тебя правду. — Ты говоришь о планах. Говоришь о делах, о Королевстве, о своем положении в этой игре, но меня это не волнует. Меня не пугает то, что ты предашь меня во всём этом. Меня пугает, что ты снова наступишь на мое сердце. Это звучит достаточно ранимо для того, чтобы Чимин мгновенно почувствовал укол стыда из-за того, что поделился этим страхом с Лордом. Но тот цепляется за эти слова только для того, чтобы умалить эти переживания. — Я делал это, чтобы оттолкнуть, — он сжимает руку Короля в своей ладони, потирает большим пальцем хрупкое запястье. — Надолго. Так, чтобы ты точно поверил. Но я никогда не делал это искренне. — Прекрасно, — выдыхает Чимин. — У тебя получилось всё, как ты и хотел. Я поверил. Отпусти мою руку. Он пытается выдернуть ладонь из захвата, пока Лорд сжимает крепче. — Чимин, — это похоже на мольбу, это замыливает взгляд Короля. — Знаешь, что я понял за это время? — он заглядывает в темные глаза мужчины. — Твой эгоизм заразителен. Эгоизм каждого в этом чертовом Королевстве заразителен. И ты привык видеть тот образ меня, который тебе нравится. Это читается по строкам в твоем блокноте. Ты привык, что меня нужно оберегать и защищать, но на деле ты пользовался мной, чтобы удовлетворить собственные желания. Что мешает мне теперь сделать то же самое? Лорд долго смотрит на него, прежде чем ответить: — Ничего. — Верно. Абсолютно ничего. Он склоняется ниже, убирая в сторону масляную лампу, и смело двигается вперед. Лорд не дергается, пристально наблюдая за происходящим. И Чимин протягивает руку сквозь толстые прутья решетки и хватается пальцами за мелкие рюши на рубашке мужчины, чтобы тут же притянуть его ближе. Тот врезается своей грудью в прохладный металл и совершенно не сопротивляется, когда Король накрывает его губы своими. Это неудобно, прутья ограничивают свободу действий, но прогалы между ними достаточно большие, чтобы дыхание Лорда мгновенно потяжелело, а желание распалилось. Это становится похожим на пытку, когда Чимин с самого начала пытается взять всё в свои руки, надавить, показать, что сейчас это происходит только по его желанию и только ради его удовлетворения, но пальцы мгновенно начинают дрожать, веки тяжелеют, мурашки бегут по пояснице. Лорд хрипит и углубляет поцелуй, толкаясь языком в рот Короля, опуская крупную ладонь на его талию, сжимая. Влажные, постыдные звуки заполняют собой каждый темный угол каждой небольшой камеры. Дыхание Чимина сбивается, ноги подкашиваются, и он хватается пальцами за затылок мужчины, почти виснет на нем, и тот, конечно же, абсолютно не против. Это, кажется, даже распаляет его еще больше прежнего. — Нравится сидеть здесь? — Король на мгновение разрывает поцелуй. — Взаперти, в темноте, в грязи? Это стоило того? — Как мило, что тебя это волнует, — Лорд усмехается, прикусывая маленькую мочку уха и вызывая тихий стон. — Было приемлемо, пока ты не пришел. Теперь я хочу выбить к чертям эту решетку, — он тянет Короля на себя, но прутья мешают, не дают полностью осуществить желаемое. Это позволяет Чимину понять, что он в любой момент может это остановить, а потому он смелеет. Так, как никогда не делал этого раньше. Он трогает Лорда, выдергивает его рубашку из плотного ремня брюк, запускает руки под нее, проводит ладонями по животу, бокам, поднимается выше, а потом снова ниже. Тело мужчины напрягается, в его груди рождается какой-то совсем животный звук, и он прикусывает нижнюю губу Короля, не разрывая поцелуя. Чимин чувствует жар его кожи под пальцами. Даже в этой промозглой камере он такой яркий, обжигающий. Он чувствует крепкие мышцы, чувствует, как мужчина рвется вперед, навстречу ему, но не может сдвинуться дальше крепких прутьев. Это ужасно заводит. Будто Лорд сидит на привязи как цепной пес, будто его заперли в клетке, как дикое животное. Он издает низкое, грудное мычание и убирает руку с талии Короля, поднимая ее выше и закапываясь в его светлых отросших волосах. Чимин чувствует прикосновение его пальцев, его губ, его тяжелое дыхание, его дикое рвение и силу, исходящую от его тела. И он впервые контролирует это. Лорд оттягивает его волосы назад, разрывает влажный поцелуй с вязким звуком. Тусклый свет лампы почти не позволяет им рассмотреть лица друг друга, но Чимин отчетливо видит горящие глаза мужчины. Тот смотрит на него, обводит взглядом влажные, точно припухшие губы и переходит на глаза. — В этом положении ты такой смелый, Милость, — он мерцает яркой самодовольной ухмылкой, и Чимин тут же хочет стереть ее с его лица. — Такой бессовестный. Чимина пугает то, как сильно это слово бьет по нему. Когда-то он хотел выделяться и мечтал быть особенным. Когда-то он любил идти против правил, и, кажется, его отец потакал ему. И вот теперь он чувствует сумасшедший прилив наслаждения от того, что снова ломает какие-то устои, разрушает свой образ милого маленького принца. — Тебе не нравится, Лорд? Он расслабляет захват в волосах Короля всего на мгновение, а потом снова сжимает, только теперь тянет навстречу себе. — Это заставляет меня забыть обо всём, кроме тебя. Нагретые небольшие ладони Чимина, всё еще спрятанные под рубашкой Лорда, подрагивают, когда он снова ведет ими по крепкой груди, опускается ниже, чувствует, как напрягается чужой живот, как он становится стальным, но таким теплым. А потом еще ниже, к самому поясу темных штанов. Лорд шумно втягивает воздух и дергается вперед, прикусывая мягкую щеку Короля. Она сейчас точно красная, распаленная. — Что ты делаешь? — его шепот густо обволакивает слух Короля, пока он мелко двигает пальцы еще ниже по грубой ткани, не решаясь податься под нее. — Делаю то, что я хочу, — слова прерываются коротким стоном, когда мужчина нагло облизывает его ухо. Его собственное возбуждение сложно скрыть, оно всегда такое яркое, чувственное, заставляющее всё тело то напрягаться, то тонуть в мягкой истоме, но возбуждение Лорда он по-настоящему чувствует, когда осмеливается двинуться ниже и прикоснуться к крупному, напряженно твердому члену, натягивающему плотную ткань. Это происходит впервые. Впервые тело Чимина простреливает осознанием, к кому он всё это время испытывает чувства. Кто именно заставляет его тело превращаться в мягкую глину. Мужчина. Взрослый, расчетливый, сильный, способный сломать одним лишь взглядом, уверенный в себе, наполненный своей историей, сложенный из конфликтов и противоречий и в то же время из бесконечного спокойствия. И он впервые за много лет не жалеет, что его глупое, молодое сердце когда-то выбрало именно его. Он оглаживает пальцами чужое возбуждение, сжимает и слышит, как дыхание Лорда сбивается на хриплую тяжесть. В мелких бликах лампового света, растекающегося под их ногами, он видит, как мужчина закрывает глаза, как сжимает веки. Чувствует, как чужие пальцы в светлых волосах сжимаются, как другая рука Лорда хватается за его небольшую талию, как суматошно двигается дальше на поясницу, а потом ниже на мягкие ягодицы, как чужие крепкие бедра пытаются толкнуться вперед, навстречу руке, но решетка не позволяет этого. Они вплетаются в нее своими телами, становясь единым целым. — Чимин-и, — его горячий шепот растекается патокой. Он звучит так, будто изживает последние остатки своего времени. — Боже, если бы не было этой решетки. Если бы только ее здесь не было. Черт, — грязные, еле слышимые ругательства тонут в тихих стонах Короля. — Я бы дал тебе так много. Я бы забрал так много. Иногда я представлял, как раздеваю тебя. Как снимаю слой за слоем, — его речь запутанная, прерывистая, и Чимин пытается уловить каждое слово, принимаясь настойчивее проходиться ладонью по чужому возбуждению. — Как показываю тебе, сколько много мест на твоем теле можно использовать, чтобы доставить тебе удовольствие. А иногда, когда было особенно сложно, я представлял, что шлю к черту все запреты, врываюсь в твои покои, переворачиваю тебя на живот и просто… — он накрывает губы Чимина с низким, грудным рыком и сразу же углубляет поцелуй, делая его совсем мокрым и развязным. Тонкая нить осознанности медленно разрывается. Одно волокно за другим отскакивает в сторону, и, когда Король чувствует, что у него остался лишь один еле видимый шанс остановиться, он пользуется тонущим в вязком болоте возбуждения состоянием Лорда и отскакивает назад, врезаясь спиной в пустую камеру напротив той, в которой заперт мужчина. Он хватается за прутья за своей спиной, чтобы не упасть, и истошно пытается восстановить до боли сбитое дыхание. Всё существо Юнги в этот момент пугает. Он вцепляется руками в решетку, его глаза горят, свет от масляной лампы теперь полностью демонстрирует его силуэт. Он не понимает, что произошло, не понимает, почему у него что-то вот так резко отобрали. А Чимин планомерно приходит в себя. Он возбужден не меньше, они оба возбуждены, и ровно так же, как он отбирает что-то у Лорда, он отбирает что-то и у себя. Он сходит с ума от желания продолжить начатое, пытается выкинуть из головы грязные, плохие мысли о том, чтобы открыть камеру, чтобы выпустить этого человека и позволить ему сделать всё, о чем он томно шептал всего минутами ранее. Но это не берет над ним верх. Он вырос. Под давлением обстоятельств, но вырос. Он восстанавливает дыхание и поднимает режущий взгляд на мужчину. Тот делает один шаг назад, а потом второй, пытаясь скрыться в темноте камеры. — Как это ощущается? — Чимин тратит тонны сил на то, чтобы произнести это холодно. — Как что-то неизбежное, — басит Лорд. Это правда. Оно ровно таковым и является. Неизбежность. В их чувствах, в их желании, в их слабости. Прежде чем уйти, Чимин вспоминает о том, что планировал изначально. Он аккуратно подходит к камере Лорда, стараясь не слишком сильно приближаться к решетке. — Не бойся, Милость, — тот усмехается. Он забирает лампу и блокнот с холодного каменного пола. А потом снимает с пояса своих штанов небольшой тряпичный мешок. Тот был там с самого начала, тот хранит в себе скромный ужин, которым в подземных камерах не принято награждать кого бы то ни было. Он мягко опускает его около решетки и быстро отходит. — Воспринимай это как плату за то, что я тобой воспользовался, — Чимин отчеканивает каждый слог, вздергивая подбородок, а мужчина в глуби камеры только улыбается. Не перестает это делать. Поднимаясь наверх и прося стражников вернуться на их места, он чувствует, что его шатает, что его тело наказывает его за прерванное наслаждение, что его сердце бьется так быстро, что это вызывает головную боль. Он чувствует, что, даже если он справился с тем, чтобы начать контролировать свою власть и людей вокруг себя, он никогда не сможет контролировать то, что с ним происходит, когда он рядом с Лордом. Это какая-то константа. И он знает, что, не будь там решетки, это зашло бы куда дальше, чем он позволил.

/25/

Использовал ли я его? Это чушь. Но я думаю об этом.

Для чего и с какой целью?

Использовать — значит пренебрегать желаниями других. Ломать их и склонять к чему-то ужасному.

Я никогда не делал этого. Чимин всегда сгорал вместе со мной.