Благословение из Ада

Не думайте, что Я пришёл принести мир на землю; не мир пришёл Я принести, но меч.

Евангелие от Матфея, глава 10, стих 34

      Утро начинается с молитвы, но точно не для Варвары. Вместо того, чтобы завершить праздник Пасхи по всем канонам, девушка нежится в постели, подставляя лицо солнечным лучам. Пока ими можно наслаждаться — утро после холодной пустынной ночи, свойственной этим местам, ещё бодрое и не тревожит своим жаром, который, как обычно, ожидается в обед. Сквозь открытый балкон в комнату проникает свежий ветерок, который едва уловимо пахнет морем, что плещется у Яффы. Ведьма сладко потягивается, сминая простыни, и звонит в колокольчик, который висит справа от кровати прямо над роскошной лакированной тумбой, чтобы подали завтрак в постель. — "Как всё-таки хорошо иметь не только власть в своих руках, но и большое количество денег"       Варвара готова чуть ли не мурлыкать от удовольствия — всё же Иерусалим не так плох, как она о нём думала. По крайней мере утром, когда её ждёт вкусный завтрак. Братец вероятно скоро должен вернуться с ночных "гуляний" и на целый день он точно завалится спать. В голову к девушке закрадывается одна хитрая мысль, которая расчерчивает на юном лице лукавую улыбку.       Обряд посвящения — это то, что напрягало её больше всего при поездке в священный город. И конечно, она уже знала, что точно попадёт в тот же орден, что и брат, но чёртовы традиции не давали ей покоя. Исходя из легенды, Кастор — немой рыцарь, больной проказой, что и лишила его способности говорить, и заветную клятву произнести не может. Однако это вовсе не мешает ему встать на одно колено, как положено, послушать, как зачитывают кодекс и склонить голову. Единственная проблема здесь — то самое колено и голова.       Когда дьявол выбирает себе жертву, он одаривает её не только магическими способностями и долголетием. Люди не зря порочат ведьм и прочих лиц, связанных с колдовством. Сатана наделят своего избранника и грехами — безусловно, они есть у каждого человека, но у "счастливчика" они будут проявляться особенно ярко. А один и вовсе станет превалирующим, он определит поведение колдуна или колдуньи и выстроит отношение к миру. У Варвары это была гордыня. Тут же вспомнились слова короля: —"Добро пожаловать в Иерусалим, гордый Кастор".       Девушке на мгновение показалось, что его слишком внимательный взгляд пронзительных голубых глаз, которые казались похожими на кристаллы в свете луны, заглянул в её нутро и увидел там беса, с которым Варвара была связана с самого рождения. Хотя конечно, здесь стоило рассудить получше и посмотреть со стороны: рыцарь действительно вёл себя далеко не так, как все, и за те сутки, что он успел пробыть в городе, уже привлёк внимание, да не кого-то там, а самого короля.       Касперий в Иерусалиме был известен исключительно своей добротой, а отличался порой нестандартными идеями. Проявлялись на публику они редко, в основном — в его делах с королём и советах. Ну и конечно, его доспехи были лучшими, что видело королевство тамплиеров. А вот Кастор, помимо того, что устроил восхитительное шоу, показав людям нечто совершенно новое, завлёк своим дерзким обаянием, весьма привлекательным внешним видом и харизмой, что буквально сочилась из него, как сок из ягоды. Но там, под доспехами скрывалась коварная женщина, что обожала тысячи восхищённых глаз, обращённых к ней. Ей было совершено неважно, что люди не знают, кто скрывается под маской, ведь это им и не нужно — они уже создали себе образ хвастливого ловеласа, который прекрасно знает о человеческих слабостях, и который блестяще сыграл на них. Но если отказаться при короле от посещения главного события года возможно ещё было простительно, тем более, если сегодня же король не казнит её, то его можно будет назвать непростым правителем, то вот остаться стоять шестифутовым столбом во время клятвы вероятно уже более чревато последствиями. Однако раздумывая, девушка посмеялась сама над собой: гордость ни в какую не позволяла ей совершить простое действие, даже ради дальнейшей выгоды. Ведь в этом не было ничего сложного — обычная дань традициям. Хотя, традициями они были только для неё, а вот для любого рыцаря, который ввязался в священную войну — это самое сокровенное и важное, ведь как никак он даёт клятву не только перед собой, но и перед Богом. — "Который потом может так глупо забрать его жизнь,что становится смешно"       В дверь галантно постучали и после разрешения войти, в покои девушки проплыл неказистый слуга, поставив на тумбу серебряный поднос с фарфоровой посудой и серебряными приборами. В тарелке дымилась ароматная овсяная каша, а рядышком стояла чашка с водой, печеньем и фруктами. Варвара, хоть и купалась в роскоши, изысканное кофе из Африки не любила и предпочитала обычную воду. А вот печеньям очень удивилась — здесь привычные сладости вещь редкая, как и крупы. Но их в огромных количествах Варвара брала с собой и позже планировала покупать на рынке, ибо без каш по утрам она не представляла своей жизни и готова была отдать за них любые деньги. Слуга в накрахмаленном сюртуке пояснил: — Ваш брат взял немного сладостей с собой и сказал подавать вам на завтрак первое время. Говорит, что так вы быстрее привыкните к городу. — Он прав. Передай ему спасибо, когда он вернётся. Можешь быть свободен.       Мужчина поклонился и оставил девушку разбираться с едой. Заправив постель, она пробралась к шкафу с нарядами у дальней стены и решила не заморачиваться — сразу надела белый гамбезон, пояс и узкие штаны, чтобы потом быстро надеть доспехи и отправиться во дворец, чтобы получить должность.       А вот с едой девушка решила не торопиться — вдохнула запах каши поглубже, чтобы почувствовать на языке привкус полей с овсом, ласковое русское солнце и холодный ветер, закаляющий дух её родного народа. Фрукты, которые она нарезала в овсянку, теперь будут частым гостем что на её столе, что на предстоящих пирах. К сожалению, здесь это один из немногих доступных десертов — конечно, в меню у короля например может быть и печенье с шоколадом, и возможно даже мороженое, но никак не французкие десерты, которыми хвалятся тамплиеры. Везти для них ингредиенты в Иерусалим очень дорого, а здесь растут соответственно только фрукты, шоколад, орехи и немного местных сортов кофе, которые Варвара не горела желанием пробовать. Поэтому мимолётное счастье, что приносила ей еда, а она была вкуснее из-за чревоугодия, что присутствовало в девушке, нужно было смаковать как можно дольше. За завтраком девушка размышляла: — "Поехать во дворец без брата звучит как очень заманчивая идея. Петрушка со мной, останется найти магистра и получить звание"       Звучит просто, но при решении этого казалось бы элементарного уравнения по пути всплывали неудобные переменные: брат, сам орден, который о Касторе слышал только из рассказов и мог отнестись предвзято, ведь кто не будет нахваливать своих родственников; в конце концов король, который мог развернуть рыцаря прямо на пороге и отправить на виселицу за вчерашнюю выходку. Однако, Варваре хотелось бы верить в его мудрость и необычайную проницательность, о которой она много слышала ещё до приезда в Иерусалим от брата, и в дороге от пилигримов. Ведь что мешало августейшему отправить своенравного рыцаря на плаху ещё вчера, получив от него довольно дерзкий ответ по меркам высшего этикета, пусть и через систему жестов от другого человека? Наверняка ему доложили и об утреннем инциденте, по крайней мере первое впечатление о Тиберии у Варвары сложилось скверное. Но если рассматривать короля отдельно, то что-то при взгляде на него у девушки внутри ёкнуло. Была ли это его священная аура, как помазанника бога на земле или нечто другое, что являлось частью его светлой души? — "Как его там зовут? Балда... Балдуин"       Варвара поперхнулась от смешка, который был вызван первой версией имени правителя. Как говорил брат, он тоже был болен проказой, поэтому носил маску. — "Занятно. Эта болезнь считается проклятием, как его вообще посадили на трон? Он же скоро ласты склеит. Его сестре совсем фиолетово что ли? Не верю, что она не пыталась его отравить, чтобы взойти на трон, оправдав это скоропостижной смертью от болезни. Ему сколько вообще?"       Это уже внёс свою лепту дьявол, потому девушка ответила: — "В семьдесят шестом он одержал блестящую победу при Монжизаре, как говорил брат. Ему тогда было шестнадцать, значит сейчас ему девятнадцать. Я старше его на пять лет. А по поводу болезни... Касперий свято верит в его чудесное исцеление, тратит из казны и собственных средств баснословные деньги на лечение. Только проку кажется никакого"       Варвара гнусно улыбается и медленно ест кашу, продолжая размышлять, подгоняемая смешком Сатаны. — "Никакие молитвы и мощи не помогут излечиться от проклятия. Только не проклятие это, а рок судьбы. Над ним бы посмеяться, только жалко его — мальчишка совсем юн и действительно особенный, как ты уже успела заметить. Ну, скоро его не станет, а ты к тому моменту сможешь занять местечко повыше и получше"       Варвара расплывается в совсем уж злой улыбке, но гонит непростительные мысли подальше — они могут пригодиться ей позже. Однако теперь всё то нытьё, что она выслушивала от брата, может сыграть свою роль и обличить слабости короля. Нужно только вспомнить подробности этих занудных бесед, удачно подлизаться, а затем тихо убрать неугодных и встать на одну ступеньку с братом. А может даже продвинуться вместе с ним выше.       С этими намерениями девушка вновь вызвала слугу, отдала ему пустую посуду и последний раз оглядела свою комнату перед уходом. Ветер легонько колыхал белые занавески, из-за которых иногда выглядывали пёстрые цветы, находящиеся в навесных горшках балкона. Справа ближе к балкону стоял её просторный рабочий стол с начатой вышивкой — пока она только определялась с будущим сюжетом и нитками, полотно и пяльца ещё не были заказаны. Это занятие очень расслабляло её и было наиболее близким к тому искусству, которое, увы, девушке никогда не удастся постигнуть — рисованию. Слева, над резной деревянной кроватью из тёмного дуба вместо креста висела картина с пейзажем деревянного московского кремля. Он величественно стоял будто бы надёжным великаном в покоях ведьмы и охранял её сон лучше, чем какой-то там Христос. На стене напротив балкона висела огромная картина с бушующей Окой, на которой одинокий и юный рыбак, очень красивый собой, пытался справиться с природной стихией и приструнить её. Он раскидывал сети, намереваясь использовать их будто бы не для рыбы, а для воды — поймать её, сжать, подчинить себе.       Башня Варвары была северной, её окна выходили на Гефсиманский сад. Спускаясь вниз, она проходила длинные коридоры, украшенные картинами с прекраснейшими запечатлёнными на них родными местами, купленными за большие деньги. Её половина замка отличается разве что искусно вырезанной тёмной мебелью, бархатными зелёными шторами, напускающими мрака даже когда они раздвинуты в стороны, и сквозняком, который то и дело гуляет и гудит в стенах, пугая случайных гостей. Тут и там можно увидеть снующих туда-сюда слуг, которые стараются слиться с окружением, поэтому когда натыкаешься на них, удивляешься, откуда они здесь взялись. При строительстве замка Касперий не заморачивался с тайными ходами, поэтому прислуга пользовалась теми же путями, что и хозяева — брат был очень добр к ней и считал их себе равными, даже иногда советовался в некоторых вопросах. Варвара же не обращала на них внимания, но лишний раз никогда не грубила и не дерзила, невзирая на свой характер.       Половина брата была соответственно южная и вся была уставлена мраморной мебелью, увешана габардином тёплых оттенков и хрустальными люстрами. Брат также любил греческую составляющую и потому в некоторых местах можно было увидеть хорошего качества копии на известные скульптуры и картины с библейскими сюжетами. Эта сторона замка буйствовала также живыми цветами и зеленью — имелся даже отдельный портик, где брат любил отдыхать. Там с низких потолков с окошками, расписанными лучшими мастерами Иерусалима и украшенными мозаикой, свисали лианы, благоухали тропические цветы, а по центру находился небольшой бассейн с фантанчиком. Там также жил белый павлин, которого очень любил брат. Варваре он тоже приглянулся — птица оказалась умной, а ещё ей нравилось, когда её чешут или обнимают.       Оказавшись в оружейной, Варвара обнаружила уже начищенные и готовые к использованию доспехи. Тут же рядом лежал сложенный плащ и прочее обмундирование, которое она использует. На торжественной церемонии требовалось быть при полном параде, поэтому девушка решила сменить гамбезон и взяла белый с красным крестом. Вошедший следом Пётр, который ещё зевал и не застегнул кафтан, молча помог одеться — доспехи, поверх гамбезон, который после пояса разделялся на прямоугольный красный лоскут ткани по центру и два поменьше, как юбка, по бокам и сзади. Дальше кожаный пояс с подсумком, мечом и плетью. Взяв её в руки, Кастор засмотрелся на другой её аналог из металла, висевший в углу просторной оружейной.       Это было новейшее изобретение и придумка рыцаря, которую он пока не патентовал, да и вообще никому кроме брата не показывал. Плеть была длинным кнутом, состоящим из металлических звеньев с острыми зазубринами и обитой кожей небольшой рукояткой. Благодаря такой конструкции плеть двигалась почти как обычная, разве что была достаточно тяжёлой — впрочем для Кастора не явная проблема. Зато если ударить такой, можно не только сломать конечность, но и вспороть кожу до кости. Кастор подумал взять и её, но покачав головой, остановил выбор на кинжальчике, что убрал в ножны справа. И конечно же белый плащ с капюшоном, который Кастор решил добавить, чтобы шлем не сильно нагревался на солнце. Крест на нём следовало бы перекрасить в красный — золотой плохо вписывался, потому рыцарь взял другой. Тот же топхельм, только с абсолютно плоским забралом, состоящим как бы из двух половинок с решетом в виде квадратных отверстий по всей поверхности. В арсенале Кастора были ещё и стрелы, но везти их на церемонию, как и отмытый большой щит не имело особого смысла.       Так, ранним утром, пока все молились или шли домой отсыпаться, двое всадников на лошадях задумчиво плыли по жёлтым улочкам в сторону дворца. Кастор испытывал смешанные ощущения — с одной стороны, сейчас город был прекрасен: солнце красило крыши и заливало брусчатку золотом, нежно поглаживая поверхность своими лучами. Холодный ветерок игрался с висящим на верёвках бельём и распустившимися цветами, гнал пыль прочь, пока никого не было, и подстёгивал мужчин быстрее попасть во дворец. А с другой — днём он превратится в душное пекло, наполненное пилигримами, святошами и грязью, которая есть даже здесь, в Иерусалиме. Кастор пока не успел побывать в его бедном районе, но был уверен, что в священном городе найдётся и бордель, и казино.       Пётр молча ехал рядом и только изредка вертел головой, чтобы проследить взглядом за редким прохожим или птицами, щебетающими где-то в небе. Одет он был в белый с красным воротом кафтан, песочные льняные шаровары и коричневые сапоги. На поясе болтался любимый кинжал, а на голове казацкая красная шапочка с помпончиком — всё же Петрушка был пока больше мальчишкой, чем мужчиной. При взгляде на него Кастор под шлемом улыбался, впрочем сразу отворачивался, следя за дорогой.       У ворот их встретили рыцари Храма и спросили, по какому поводу пожаловали гости. Петрушка перевёл: — Благородный рыцарь Кастор Онсагер, брат многоуважаемого Касперия Онсагера желает пройти обряд инициации в ряды ордена Храма Гроба Господня. Касперий должен был предупредить лорда Раймунда о том, что церемония пройдёт сегодня. — А где же сам Касперий?       Спросил один из стражей, пока второй отошёл назад, чтобы открыть массивные ворота. — Он ещё не вернулся после крёстного хода, но, врят ли он сможет присутствовать ввиду своей усталости.       Стража переглянулись между собой, но таки пустила их внутрь.       Внутренний двор замка был меньше, чем себе представлял Кастор. Однако сам замок вгрызался в небо своими башнями и отличался строгостью, а также обилием верхних ходов с бойницами. — "Ставлю червонец на то, что король живёт в одной из этих зубочисток. Хочет быть ближе к Богу"       Кастор подавил смешок, который порывался вырваться наружу и старался смотреть в пол, чтобы успокоиться после столь остроумной и многозначительной шутки.       Справа была конюшня, а слева судя по всему стояли служебные домики для прислуги. Как только гости спрыгнули на землю, лошадей увели в стоила, а приветливый слуга попросил следовать за ним. Дворец отличался приятной прохладной, потому как внутри был отделан белым мрамором. Однако, он был и скромен — из предметов роскоши Кастор заметил только китайские фарфоровые вазы с живыми цветами и редкую мебель из местного орехового дерева.       Слуга вилял небольшими и довольно узкими коридорами, потому рыцарь даже не успевал осмотреть помещения подробнее. Внезапно они натолкнулись на самого Раймунда, который явно шёл им навстречу. — Король ожидает вас для личной беседы.       Без предисловий сказал он, окидывая Кастора презрительным взглядом. — "Ну всё, этот старый маразматик пожаловался на меня и теперь меня четвертуют. Куски закопают в навозной яме и прощай Касперий и слава"       Онемевшими ногами рыцарь всё же шагнул вперёд и со скрипящим сердцем и зубами нехотя двинулся за Тиберием. По меньшей мере со стороны это выглядело смешно: старик, которого уже начинало гнуть к земле и который был на две головы ниже Кастора, определял его судьбу. Комната короля оказалась на восточной стороне в одной из башен, поэтому пришлось подниматься по крайне узкой для Кастора винтовой лестнице, где он перегородил собой весь проход. — "А может грохнуть его прям тут?" — "Ага, чтоб меня потом точно на кол посадили?" — "Да ладно, скажешь, что его хватил сердечный приступ. Ну, череп проломился, потому что он неудачно назад упал, с кем не бывает? Скатишь его по лесенке и вообще никто не подумает, что это ты сделала"       За вырвавшимся из груди смешком Кастор не заметил, как они оказались возле покоев короля. А дверные косяки здесь были не рассчитаны на шестифутового рыцаря в доспехах, поэтому входя, Кастор ударился шлемом о деревянное перекрытие. — "Блядь"       Это ёмкое русское ругательство чуть не было услышано всеми остальными, но Кастор вовремя прикусил язык. Зло обернувшись на косяк, он вошёл внутрь и увидел перед собой короля, сидящего за столом с шахматной доской. Он вяло махнул рукой, после чего и Раймунд, и ещё двое рыцарей уже из ордена Святого Лазаря, которые входили в личную охрану, вышли, закрыв за собой дверь. После хлопка Кастора обдало противным холодным сквозняком, проникшим под броню и заставившим вздрогнуть. Краем глаза он успел заметить, что слева, возле выхода на балкон стоит зеркало, завешенное тканью. — "Серебряное, осторожней"       Ткань завешивала почти всё, кроме небольшого кусочка в левом нижнем углу. Там отражалась истинная сущность Кастора — дьявола, что сидел внутри. Его чёрная нога уродливо затмевала собой зеркальную поверхность. Рыцарь сделал небольшой шажок назад, заодно чуть ли не протащил за шкирку Петра вперёд, чтобы переводил. Он тут же спохватился и глубоко поклонился. Кастор ограничился кивком. — Здравствуй, гордый Кастор. Как спалось? Надеюсь, ночью было не слишком холодно. Хотя, на вашей родине зимой намного холоднее, не так ли?       Мягко произнёс он, и, оперевшись о стол, поднялся, чтобы встать. Это действие далось ему с трудом — он ещё некоторое время стоял на месте, слышно было его тяжёлое дыхание, и, вероятно он справлялся с темнотой в глазах. Рыцарь только кивнул. Петрушка не то в страхе, не то от неловкости шагнул ближе к нему и почти прижался телом к бедру. Варвара мягко положила на его плечо руку и придала уверенности — паренёк тут же выпрямился, украдкой благодарно на неё посмотрел и теперь готов был переводить жесты королю. Тот мимолётный обмен любезностями заметил и король — улыбнулся глазами. Так лучисто улыбался только брат, и Кастор ни разу не усомнился в том, что Балдуин тепло отнёсся к их невидимой связи. От этого осознания он невольно вздрогнул, по спине опять пробежал холодок. — Осмелюсь предположить, что вы, вероятно, человек дела, а не слова. Я успел услышать кое-что от вашего брата в качестве рекомендации, и сделал некоторые выводы ещё вчера...       Он запнулся, то ли думая, что сказать ещё, то ли ожидая ответа от самого рыцаря, но тот молчал, едва заметно только поворачивая голову, пока король ходил по комнате в своих размышлениях. — Даже граф Раймунд — и тот сказал о вас пару слов. Да и что уж тут — о вас говорит чуть ли не пол города. Спешу успокоить: в хорошем смысле. Иерусалим давно не видел такой живости в вашем теле, и энергии — её почувствовали все, как глоток свежего воздуха. Люди надеятся на ваш новый взгляд на королевскую службу и преданность в защите города.       Кастор еле слышно усмехнулся и гордо вскинул голову. Как интерпретировал это король — готовность верно служить или очередное самолюбование — рыцарю было всё равно, он уже доказал, что особенный. И вновь Балдуин улыбнулся. Он покачал головой, видимо, что-то отмечая в мыслях, и проплыл обратно к столу, пододвигая к себе шахматную доску. — Присаживайтесь.       Он указал жестом руки на место перед собой и недвижимый гигант наконец пошевелился. Одним шагом он достиг стула и сел, выпрямив спину. Петрушка беззвучно оказался рядом, бросая заинтересованный взгляд на фигуры. — Сколько вам лет? — Двадцать четыре года от роду.       Голос Петрушки странно резонировал в безмолвных стенах, хранящих в себе кажется усталость и тяжкое бремя болезни, что нёс их обитатель. Голос этот был живым, юным, и почти пах, как только распустившийся бутон, желающий показать миру всю свою красоту. — Вы старше меня... И вероятно опытнее, если говорить о сражениях во имя защиты креста.       Кастор пожал плечами, а затем Петрушка перевёл жесты: — Мой брат рассказывал о вашей грандиозной победе три года тому назад. Если верить его словам, в мастерстве вы не уступаете прославленным магистрам и воинам, которые находятся сейчас в Иерусалиме.       Король усмехнулся, двигая на доске белые пешки со своей стороны. — Короля делает народ, это правда. Я несу ответственность за их жизни и принимаю порой очень важные решения. Но всё же, мне иногда кажется, что они могли бы сделать лучше, чем я. Что жизнь, которую они прожили, подсказывает им, как правильно поступить. Надеюсь, и я когда-нибудь смогу с лёгкостью смотреть на некоторые вещи с высоты своего большого жизненного опыта. Но, как гласит мудрая пословица — на Бога надейся, а сам не плошай. Вам ведь уже известно о моей болезни?       Кастор кивнул, слушая не то с напускным важным видом, не то порой засыпая. — Увы, она не оставляет мне времени для того, чтобы осуществить всё задуманное. Ваш брат кажется положил глаз на мою сестру — это была бы прекрасная партия, ведь она тоже неравнодушна к нему. Но...       На этом моменте Кастор напрягся. Взгляд короля потускнел, он посмотрел куда-то в сторону открытого балкона и с тяжёлым вздохом произнёс: — Ваш брат сделал своё имя сам, и это похвально. Насколько мне известно, вы вдвоём происходите из одного русского купеческого рода. А это... Не очень хорошая весть для знати. Она ждёт для Сибиллы достойного мужа, происходящего из древнего рыцарского рода. Таким является например Ги де Лузиньян из династии Лузиньянов. Он в прошлом был изгнан графом Аквитании, но с голубой кровью, увы, ничего не поделаешь. Его характер оставляет желать лучшего, однако... Он скоро прибудет в Иерусалим, чтобы предложить моей сестре руку и сердце. Мой наставник сказал мне, что Сибилла должна сама решить, кому отдать предпочтение, но я боюсь, когда меня не станет, семьи из высших кругов Иерусалима погубят вашего брата, ведь он имеет не столько влияния, сколько Гвидо.       Король опустил голову и затем взглянул на Кастора изподлобья. Он тронул рукой ферзя, что стоял рядом с королём, и выдвинул его вперёд, перед пешками. — Вам, вероятно, не очень интересно вникать в политику и внутренние дела Иерусалима, вас интересует только материальная составляющая, верно?       Здесь уже улыбнулся Кастор и медленно кивнул, положив согнутые в локтях руки на стол. — Касперий передал мне, что вы хотели бы оказаться в Ордене Храма Гроба Господня и стать частью моего личного войска. Но также, он сказал мне ещё кое-что...       Король сдвинул ближе к своей фигуре ладью. У Кастора на мгновение всё похолодело внутри. Неужто сам Балдуин будет принимать у него клятву? — "Да брось, он ведь даже меча поднять не сможет"       И это внезапное дьявольское изречение конечно придало надежды, но как уже успел убедиться рыцарь, король не так прост. То ли он сейчас заговаривал ему зубы, то ли действительно хотел донести что-то важное — за этим крылся какой-то подвох. Может быть, зря Варвара затеяла всё это за спиной Касперия? — По пути в Иерусалим вы столкнулись с небольшим отрядом сарацин. Местность не располагала к мирным переговорам, да и ваши враги не оставляли вам никакого шанса, но... Именно вы первым ринулись в бой, совершив опасный манёвр, и перебили большую часть отряда, причём довольно жестоко. Также, Касперий сказал мне, что идея с шоу на вчерашнем празднике принадлежала именно вам. И что необычные доспехи, что народ видел на вас, тоже выкованы вашими руками. Однако, мне казалось, что исполнять в них трюки, которые вы вчера продемонстрировали... Не так просто.       Король склонил голову на бок, как любопытный кот, а Кастор сжал кулаки — доспехи медленно хрустнули, но Балдуин кажется вовсе не обратил на этого внимания. — И тот символ на спине... У брата это ангельские крылья, а у вас?       В покоях повисла звенящая тишина. Воздух между рыцарем и королём искрил от напряжения и даже изредка врывавшийся в спальню ветер не мог разрушить этого невидимого противостояния. Наконец Балдуин нарушает тишину и каким-то холодным или даже злым от неестественного любопытства голосом спрашивает: — Так кто же вы? Наша погибель или опора?       Лицо Петра, дыхание которого только сейчас услышал Кастор, белеет от страха. Тем не менее рыцарь, не колеблясь, вытягивает руки к доске и раздвигая их в стороны, сметает все свои чёрные фигуры на пол, оставляя только коня и ладью возле короля. Фигурки из слоновой кости прыгают по мрамору и укатываются в разные стороны. Кастор пальцами берёт коня и с такой силой ставит его в центр доски перед белым ферзём, что фигуры короля подпрыгивают на доске, а чёрный конь чудом остаётся цел. Затем он щелчком пальцев опрокидывает ненавистного ферзя и сложив руки на груди, откидывается на спинку стула. Лицезрея выражение глаз короля, который похоже пребывает в лёгком шоке, он вновь вытягивает руки, сжатые в кулаки вперёд, как будто отталкивает от себя что-то и затем соединив указательный, средний и большой пальцы правой руки, проводит ей сверху вниз. — Защитник, ваше величество.       Дрожащим голосом произнёс Пётр и нервно сглотнул. — Защитник.. Значит, так переводится этот жест? А защищать — вот так?       Балдуин повторил первый жест с толканием чего-то от себя. Кастор удивлённо кивнул. — Я запомню. А вас, господин Онсагер младший, я назначаю в орден святого Лазаря, а именно в мою личную охрану. Соответствующая бумага уже подписана.       Король встаёт, подходит к своему рабочему столу, что недалеко от кровати, и подносит рыцарю свёрнутый пергамент. Кастор онемевшими пальцами принимает его и разворачивает. Пропуская всю ненужную бюрократию, которая идёт в самом начале, он опускает взгляд ниже, где должна быть информация о жаловании. Но там стоит только подпись короля и его восковая печать с верёвками. Рыцарь медленно поднимает взгляд и пытается прожечь им короля насквозь. Тот злой сверкнувший янтарь сквозь решётку шлема таки замечает и еле заметно вздрагивает, присаживаясь обратно за стол. — Вероятно, у вас есть вопрос о вашем ежемесячном жаловании, не так ли?       Сворачивая пустую для него бумаженцию, Кастор кивает, отбрасывая пергамент в сторону и с хрустом разминает кулаки. Пётр от греха подальше отходит назад, сжав губы в одну линию. Здесь всё понятно и без его перевода. — Несмотря на то, что вы будете состоять на службе лично у меня и будете являться моим телохранителем, в уставе ордена Святого Лазаря написано, что они помогают всем больным, а в особенности прокажённым на безвозмездной основе. Вы будете питаться и одеваться на те деньги, что пожертвуют люди в ваш орден.       Если бы кто-нибудь сейчас видел выражение лица рыцаря, то он бы упал на пол со смеху. Кастора не просто надули, а можно сказать наказали. Он явственно прочёл это в глазах короля: его строгие голубые очи сверкали от едва заметной усмешки, но в то же время назидательно давили на него. Гордость сыграла с Кастором злую шутку. — "А можно убить его прямо здесь и сейчас?" — "Можно, но врят ли ты выживешь впоследствии" — "А выживу ли я вообще? Орден святого Лазаря — сборище больных и убогих проказой. У них нет ни лошадей, ни нормального обмундирования, ни-че-го"       Так и застыл каменной статуей Кастор, испепеляя короля невидимым взглядом. Но тот испытание выдержал — лукаво улыбался глазами, прекрасно зная, какой урок он преподнёс рыцарю своими действиями. И знал, что укротить тот кусочек огня, что довелось ему увидеть, он не сможет, ибо догадывается, что глубже бушует настоящее пламя, но попробовать обуздать и показать, где его место, он может. — Магистр ордена ожидает вас во внутреннем дворе дворца, но поскольку служить вы будете у меня, то торжественно посвящать вас в братья ордена буду именно я. Идёмте.       Рыцарь вышел из ступора только тогда, когда король со скрежетом отодвинул стул, чтобы встать. Он неловко "подплыл" к воину и протянул ему руку в ожидании непонятно чего. Кастор обернулся к Петру, а тот махнул руками, мол короля нужно сопроводить. Рыцарь вытянул локоть, на котором тут же повис августейший и они двинулись к выходу. Конечно, вес короля почти не ощущался рыцарем, но он чувствовал, что буквально стал опорой для немощного правителя, который криво ковылял вместе с ним по коридору. Стража, что покинула его покои для приватной беседы, теперь следовала за ними, а вот Раймунд куда-то исчез. — "Ну конечно, он ведь из другого ордена, ему вовсе необязательно постоянно находиться рядом с вонючками, ещё заразится"       Скрипя зубами и сердцем, Кастор поддерживал короля и слепо шёл за ним, уже не обращая внимания на окружающую его роскошь и тут и там снующих слуг. Всё это больше походило на унизительную процессию перед казнью, чем на торжественное шествие на посвящение в орден.       Наконец, двух мужчин лизнули лучи солнца и они оказались в маленьком квадратном внутреннем дворе, где уже стояли представители ордена. Выглядели они мягко сказать плохо — белая грязная одежда с едва заметными зелёными крестами, отсутствие каких бы то ни было лат и скупое оружие. Роль защиты играла кальчуга под гамбезоном, и лишь только у единиц на ногах были железные ботинки, а не кожаные лохмотья. Уродливые лица с язвами прикрывали белые капюшоны, но это не спасало от общего жалкого впечатления, ведь большинство рыцарей были косыми и хромыми и потому стояли, кто сгорбившись, а кто поникнув от усталости. А ещё, от них всех чем-то очень неприятно пахло. — "Запах разложения"       Короля от этой участи вероятно спасал практически неподвижный образ жизни и чистая одежда, а вот эти, постоянно находясь под палящим солнцем и впрочем являясь полноценным военным орденом источали зловонный смрад. Вкупе с общим впечатлением они вовсе не походили на один священных орденов, а скорее на секту больных, осознающих свою роль живого щита и от того мрачных и в глубине души злых. Воспалённые глаза смотрели не с восхищением и интересом, а с усталостью и тленностью — новый брат, новое мясо, которому отводится определённый негласный срок, основанный на опыте предыдущих.       При появлении короля рыцари глубоко поклонились и отступили назад, в тень, становясь от этого ещё более мрачными и злыми. Вперёд вышел самый крупный и видимо наиболее здоровый из них — магистр. Кастор остановился в нескольких метрах от него, отпуская короля. Тот проковылял до магистра и взял из его рук меч, оперев его конец о землю. Кастор только фыркнул и окинул всех собравшихся взглядом. Петрушка позади благоговейно сжался и прижался к одной из каменных колонн, с интересом наблюдая за церемонией. К магистру подошёл сенешаль и вручил длинный свиток — устав. Магистр, кинув на Кастора взгляд впавших зелёных глаз, прочистил гордо и крепким низким голосом начал: — Я, магистр ордена Святого Лазаря, единогласно избранный своими братьями на эту должность и ответственный за них и за их жизни перед Господом богом, объявляю о вступлении в орден нашего нового брата и согласно обычаю, зачитываю наш устав.       С хрустом развернув длинный пергамент, магистр начал зачитывать: — Превыше всего, братья возлюбленные, должно вам любить Бога, затем ближнего, ибо сие есть две наибольшие оставленные нам заповеди. Посему повелеваем вам, пребывающим в монастыре, соблюдать их. Воедино вы собраны главным образом ради того, чтобы единодушно жить в доме. Итак, да будет у вас...       Дальше Кастор не слушал. Он смотрел за королём, который грубо опирался на меч и пытался не свалиться на песок от усталости. Его пустой взгляд уставился в пол, а грудь его тяжело вздымалась и опадала от каждого вздоха. — "Жалкое зрелище" — "Немощный идиот"       Обычно Варвара соглашалась со своим адским собеседником, но в этот раз сердце от чего-то защемило и она впервые была несколько иного мнения. Да, болезнь короля и его положение вызывали смех, но некоторая часть девушки жалела его и желала защитить от насмешек, показать тупым людям, что Бог не всемогущ, а страшная болезнь лишь стечение обстоятельств. Они и дальше могли называть это наказанием, но в таком случае вся их вера была противоречива и глупа, как и они сами. Все эти рыцари лазареты, зловоние, окружавшее их как физически, так и духовно каждый день, и король, который буквально варился в этом адском котле, да и помимо всего прочего управлял целым государством — это вызывало у ведьмы несвойственную ей жалость.       Тряхнув головой, рыцарь вдруг почувствовал, как что-то толкнуло его в правое плечо и вынудило упасть на колено. В этот момент магистр произнёс: — Клянёшься ли ты, Кастор Онсагер, принять обет безбрачия и беспрекословно соблюдать устав ордена, почитать его братьев и с честью нести свой грех до конца жизни? — "Что произошло? Кто это сделал?!"       Но дьявол молчал. А в Касторе закипала злоба. Он поднял голову, обнаружив над собой короля, который силился поднять меч, чтобы коснуться его плеч. Он пыхтел и сипло дышал, ожидая, пока рыцарь кивнёт. Но он сам пребывал в прострации и горел от гнева — он ни перед кем и никогда не преклонялся, никто не смел смотреть на него сверху вниз. Что же это было?..       Опустив голову и посмотрев в сторону, он почувствовал, как доспеха на правом плече касается лезвие. Затем на левом и наконец, головы. Вся жалость вмиг куда-то улетучилась, оставляя пустоту и жар — вокруг Кастора стояли те, кто искренне считали, что их болезнь это наказание, за которое они расплачивались своей жизнью. — Посвящаю тебя, Кастор, в рыцари ордена Святого Лазаря. Аминь. — "А твой братец так и спит со своей девицей в уютной постели прямо в стенах этого дворца"