Застрять в Песке

Ничего.  Ни-че-го.  Ровно столько происходит за эти дни.  Сакура их знает, как хорошо заученное расписание. Как порядок действий при оказании первой помощи нерадивым генинам, бьющим коленки. Как чай заваривать, с какой стороны надевать носки, как правильно подтирать… Кхм-м-м. В общем, Сакура знает весь свой день – отчётливо, предсказуемо, до въевшегося в подкорку механизма. В котором. Ничего. Не. Происходит.  Сначала звонок мамы; ленивый мужик за окном, подстригающий кусты; знакомый Канкуро за завтраком, от которого она прячется за искусственной пальмой; оладьи, от которых начало тошнить на третий день; Ино, везде и всюду её разыскивающая и неизменно предлагающая сходить на массаж, и даже если Сакура отказывается, даже если предлагает поделать что-то другое – в конце концов они всё равно натыкаются на Чоджи с охапкой чипсов, спешащего на помощь к Шикамару; и даже Шикамару – такое же выражение лица, такие же эмоции, такая же фраза в конце – я хочу к маме.  Я хочу к маме! – хочет она зарыдать день на четвёртый.  Она, честно говоря, понятия не имеет, что ей делать. Она уже тысячу раз сказала «Кай!» Обошла периметр отельного комплекса на поиск каких-нибудь вражеских печатей. Прикинула, кто мог с ней это сделать, и напрямую сказала Ино, что она обо всём знает – хватит этих приколов, нашутились. Ино приложила ладонь к её лбу и спросила, в порядке ли она – понято, перегрелась. Прилетело даже Куренай, единственной из всех, кто был способен – не факт, конечно, уже – но вполне вероятно, на гендзюцу такого масштаба, а потом сломалась об один единственный вопрос: зачем?  Кому понадобилось запирать Сакуру Харуно в странном гендзюцу на свадьбе друга? Именно её, ведь те, кто потенциально представлял большую опасность, были, кажется, в полном порядке. Смотрите: Наруто беззаботно отшучивался в номере Шикамару, тихо, незаметно, возомнив себя настоящим ниндзя, напивался на банкете, орал в караоке, тащил её танцевать, фамильярничал с шиноби из Суны, шушукался где-то в кустах, обсуждая всякие запрещённые курительные травы; Гаара, Казекаге Песка, вообще изображал чистую невинность – алкоголь он не пил, тихо сидел за столом, один раз станцевал с сестрой, сказал какой-то тост и откланялся в разгар вечера; даже сам Шикамару, даже Ино – глава клана, кто угодно, не понимал, что крутятся они то ли в гендзюцу, то ли во временной петле; даже… Какаши-сенсей.  Почему-то о нём Сакура вспоминает в последнюю очередь. Хотя должна была поставить его где-то между Наруто и Гаарой – тоже не последний человек в их мире шиноби – один из первых. Пожалуй, он единственный, кто не попадается ей на глаза все эти дни.  Наблюдая за сенсеем издалека, пока тот, сидя на шезлонге у бассейна, крутит только что отобранный косяк у Наруто, Сакура вспоминает: нет, на завтраке она ни разу его не видела, хотя на четвёртый день, только проснувшись от звонка мамы, пришла туда чуть ли не самая первая; у бассейнов и на территории, пока к десяти утра не появлялась Ино со своим вечным предложением, – тоже; он даже один раз на церемонию не явился, и, кажется, ещё один раз пропустил банкет. Она, пускай на второй день и списала это на странное дежавю, отчётливо помнила, что первый раз он пел с ними в караоке одну песню и обнимался с Наруто. Больше это не повторялось, пускай Сай и стоял где-то рядом и выискивал Шестого взглядом.  Какаши-сенсей – единственный, кто крутится в этом механизме, а не стоит на месте. Тем более, что…  Сакура даже глазам своим не верит, когда замечает, как он, отчего-то вздохнув, сначала опускается спиной на шезлонг, а после, меланхолично рассмотрев косяк ещё раз, стягивает маску и прикуривается. Она чуть не роняет тарелку со свиными рёбрышками, когда видит, как закручиваются колечки дыма, и серая струйка вьётся у его лица; беззвучно ругается, пытаясь удержать равновесие на каблуках, и, не успевая выйти из своего прикрытия, чтобы подробно его расспросить, какого чёрта тут происходит, слышит неугомонное, пьяное вдребезги:  – Сакура-ча-ан! – ещё немного – несчастное, запыхавшееся. – Сакура-чан, – буквально хнычет Наруто, нагоняет её, корчит глубоко печальную гримасу и хватает её за локоть. – Сакура-чан, ты видела Какаши-сенсея? Он отобрал… – Наруто щурится, глотает какое-то слово и выдаёт ему замену: – отобрал мои вещи.  – Твои вещи? Какие?  – Мои важные, сверхсекретные вещи.  Сакура прыскает, устаёт разыгрывать комедию, хочет указать на угол в тени, где их сенсей тянет «важные, сверхсекретные вещи», но крутится на каблуках и никого в том углу не замечает – сбежал.  – Урод…  – Что ты сказала?  – Ничего. Я его не видела. Понятия не имею, где он, – цедит она в сторону.  Наруто, разочарованно чмокнув губами, неровно разворачивается, бубнит «понятно» и медленно уплывает в ночь.  Сакура давит челюсти, сжимает до звона тарелку голыми руками и злобно пинает разлетевшиеся осколки. Настоящий урод.  Впрочем, всё это было вчера.  Сегодня она живо отмахивается своим «прости, мам, забыла», соскакивает с кровати, по привычке смотрит в окно и выбегает из номера, минуя даже ресторан.  Конечно, Сакура знала, что найти Какаши-сенсея будет не просто, но то, что она споткнётся на первом этапе – и подумать не могла.  – Прошу прощения, это конфиденциальная информация. Мы не имеем права разглашать номера наших гостей, – говорит администратор за стойкой ресепшена.  – Да вы не так всё поняли! – Сакура, опешив, решает изображать какую-то милую улыбку, давит её изо всех сил. – Я его ученица. Сакура Харуно, неужели вы не знаете?  Администратор ни одним дрогнувшим мускулом на лице не даёт понять, что в курсе, о чём та говорит.  – Седьмая команда? Герои войны? Наруто Узумаки, Саске Учиха?  – Наруто Узумаки я знаю, – хмуро выдаёт администратор. – Ну так мы с ними в одной команде были!  – Он нам вчера вазу разбил. Пятьдесят тысяч рё штрафа выставили.  – Правда? – Пожалуй, уже поздно делать вид, что она понятия не имеет, кто это такой.  – Да. Простите, девушка, от руководства пришёл указ, что в эти дни в отеле будут проживать очень важные гости, разглашать номера их комнат мы тем более не имеем права. Господин Хатаке находится в этом списке. – А Господин Узумаки случайно не в их числе? – К сожалению. – Администратор пожимает плечами и виновато улыбается.  «Господин Узумаки» – почему-то хочется помыть себе язык, пройтись скребком и хорошенько счистить с него это безобразие.  – Извините, – вдруг вспоминает Сакура, – а передать ему что-нибудь можно?  – Позвонить в номер?  – Было бы замечательно!  – Я даже не знаю.  – Обещаю, он не будет ругаться. – Сакура хлопает в ладоши, складывает молитвенно, умоляюще. – Правда-правда. Я его хорошо знаю, просто скажите, что Сакура Харуно внизу ждёт. Вам ничего не будет.  Администратор выдыхает, опускает взгляд, жмёт губы и слабо кивает головой, поднимая трубку телефона. Сакура чувствует в своих руках осязаемую победу, прямо на коже, по линиям ладоней и отпечаткам пальцев. Один гудок, два, три, десять – где-то там и обрывается, где сплетаются линия жизни с какой-то другой более нелепой.  – Не отвечает, – администратор привычно поджимает губы.  – Ублюдок! Твою ж мать! Кусок…  – Сочувствую. Кажется, он вам серьёзно насолил.   – Ненавижу его. Вы себе даже не представляете как! Только вообразите, я, значит, застряла то ли в гендзюцу, то ли во временной петле, и я больше, чем уверена, что Какаши-сенсей в курсе того, что здесь происходит, а он от меня прячется, и ещё вы не говорите, в каком номере он живёт.  О, это ничего. Она до него доберётся. Она всех на уши поставит, если он не явится на банкет. Нет, она даже ждать не станет – будет громко возмущаться, если не увидит его на церемонии. У них над ресепшеном часы – пять часовых поясов – Ива, Коноха, Кумо, Суна и Кири. Ничего, она подождёт пару часов, найдёт Ино, потащит её не на массаж, а, может, на какой извращённый душ то ли для заключённых, то ли для пенсионеров, то ли для сумасшедших. А вечером, выпив пару бокалов для храбрости, утопит его в бассейне.  – Проблемы? – Сакура не замечает, что за стойку приходит ещё одна девушка, удивлённо хлопает глазами и смотрит на свою коллегу.  – О-о-о… – начинает Сакура.  – Эта девушка ищет Господина Хатаке.  – Так он полчаса назад заплатил за поле для гольфа.  Администратор, та самая, которая не желала рассказывать Сакуре страшную «конфиденциальную» информацию, вновь жмёт губы, виновато на неё смотрит и отступает. Её коллега не понимает, что сказала не так.  – Я сама принимала оплату. И чаевые оставил. Щедрый такой, милый.  – Я его убью. Поле для гольфа…  Администратор ещё выдаёт какую-то отчаянную попытку сделать вид, что это какая-то ошибка и ни за какое поле он не платил, но Сакуре уже безразличны её горький вздох и убийственный взгляд в сторону коллеги. Она вылетает из холла на улицу, вспоминает, с каких костей в теле человека лучше начать, чтобы и больно до поросячьих визгов было, и чтобы в обморок от шока не свалился.  С пальцев – она начнёт с пальцев. Их целых десять штук. Может, она успеет насытиться, прежде чем дойдёт до десятого. А если нет – можно выкрутить руки. И засунуть его клюшку для гольфа куда-нибудь… Пожалуй, именно с неё она и начнёт.  Осталось только найти его на этом огромном поле.  Она знает его только по выгнутым краям, которые приходилось обойти в бессмысленных поисках печатей. Знает, что у южного края стоит какой-то домик, и что в искусственном пруду, который примыкает к высокому забору, в зелёной тине забито с десяток мячей. После клюшки она бы предложила Какаши-сенсею освежиться прямо в этом пруду.  Сакура перелезает через забор, забирает в левую сторону, находит на траве едва различимые следы от гольф-машины и идёт по ним. Никакой чакры – Какаши-сенсей предусмотрителен. Она пытается вспомнить, сколько в прошлый раз потратила времени, прежде чем обогнула поле. Кажется, на него ушло больше всего. На буклетах с картой отеля у поля самая большая территория. Она огибает песчаные ловушки, прячется в тени редких деревьев и не видит в обозримом горизонте ни одного гольфиста. И ни одного Какаши-сенсея тоже не видит.  Начинает припекать солнце. Оно уже давно выплыло из-за горизонта и мреет на голубом небе крупным желтком. Тянет пустынной пылью и жарким воздухом. Сакура озирается вокруг, но всё ещё не видит ни одного человека, ни одной гольф-машины, какого-нибудь внезапного кулера с холодной водой. Назло, о себе даёт знать желудок, а вместе с ним и та попойка в первый день, когда они сюда приехали, ощущение чего-то эфемерного и жутко грустно, о чём она никак вспомнить не может, и чувство собственной неполноценности.  Она останавливается у цветущего пруда – куча мячиков, зеленые воды, мутная глубина. Пытаясь вернуть себе ненависть и заглушить жажду, Сакура думает – нет, ломать пальцы она не будет, она их вырвет и выпьет всю кровь.       – Очень убедительно, Харуно, – без всякого энтузиазма говорит она себе и продолжает плестись дальше прямо под солнцепёк.  Проходит мучительных минут двадцать – тридцать? – восемьдесят? – когда она замечает две фигуры на выпуклом холме под тенью деревьев. Один – выше и белее, другой – меньше и темнее. У склона слишком крутой угол наклона, и Какаши-сенсей явно родился в рубашке, раз у Сакуры кончаются все силы, когда она до него добирается.  – Отойди подальше – по носу получишь. – Его наглость она глотает, он даже не ей говорит, стоит боком и примеряется к мячу. Давно пора было привыкнуть.  Она ждёт, пока клюшка разрежет воздух и выдавит мяч куда-то вне зоны её видимости.  – У нас чемпионат в сентябре проводят, – говорит мальчишка, который топчется рядом с Какаши. – Не хотите поучаствовать? Призовое место точно займёте. Кому скажу, не поверят, что вы сегодня первый день на поле. Такому таланту пропадать нельзя.  Какаши заводит руку за голову, чешет затылок, что-то невнятно, смеясь, отвечает, поворачивается в её сторону и почему-то улыбается. Мать честная, нет, правда, он смотрел на её запыхавшееся, злое, обезвоженное лицо и улыбался во весь рот. Есть ли под его маской рот или нет, Сакура за десять лет знакомства так понять и не сумела, но глаза у него были точь-в-точь как у человека, который тянет рот в широкой, довольной улыбке.  – Не оставите нас? – просит он мальчишку.  Мальчишка кивает, прыжками спускается со склона и уходит в сторону машины.  – Вода там. – Он указывает куда-то под дерево, ждёт, пока Сакура выпьет всю бутылку, кажется, хочет что-то сказать, когда в ней остаётся около двух глотков, но примерно улыбается, когда Сакура вытирает рот кулаком и жадно переводит дыхание.  – Ну и? – спрашивает она.  – Ну и?  – Вы всё знаете!  – Я? Что я знаю?  – Не косите под дурачка, Какаши-сенсей. Мы с вами в каком-то коллективном гендзюцу, и вам прекрасно известно, что здесь что-то происходит. Почему мы с вами проживаем один и тот же день?  – Это не гендзюцу, – он говорит, берёт ещё один мяч, устанавливает его на подставку, раздражает Сакуру.  – Почему?  – Сколько раз ты сказала «Кай»?  – Есть гендзюцу, которые невозможно так просто снять.  – Это не гендзюцу, – он повторяет, также безразлично по отношению к ней примеряется к мячу и широко замахивается, замолкая, ожидая свой результат. – Мы с тобой застряли во временной петле.  – Простите, Какаши-сенсей, но мне кажется… Вот по вашему этому… Может, вы на меня посмотрите? Я искала вас часа полтора, это некультурно! – Какаши разворачивается, смотрит выжидающе, будто бы внимательно, Сакура фыркает. – Почему вы… Вы слишком безразлично об этом говорите, как будто вас это не касается.  – Разве? Извини, не хотел, чтобы ты так подумала. Я действительно переживаю из-за… всего этого.  Сакура смотрит на него, на его прикид, на белую рубашку, на совершенно… довольный вид.  – Я вам не верю.  – Ну, тебе придётся.  – Я не верю. Докажите, что вы Какаши-сенсей.  – Что?  – Какаши-сенсей так бы себя не повёл. Коллективное гендзюцу сложно наложить, а я всё ещё не поняла кому и для чего это нужно, так что… Если бы это были вы, я бы поверила, что мы застряли во временной петле. Но это не вы, потому что Какаши-сенсей, конечно, человек сомнительного достоинства, но оно у него всё-таки есть, а вы – точно не он. Да и не играет он в гольф, так я и поверила, ха. Снимите маску. Никто не знает, как вы выглядите, гендзюцу развеется.  Какаши – или кто там им притворяется – опять чешет затылок, усмехается и качает головой.  – Нет. Не пойдёт.  – Отказываетесь?  – Это невозможно, Сакура.  – Да неужели? Тогда как я должна поверить, что вы?..  – Ну, может, какой-нибудь факт, который знаем только мы?  – Это какой?  – Вторая тренировка с колокольчиками, – говорит он. – Спроси меня, почему вы победили.  – Не подходит, два года назад Наруто напился в идзакая и всем рассказал, как он победил великого и ужасного Копирующего ниндзя, в тот день там было человек пятьдесят, пятница и всё такое. Ваш проигрыш – общественное достояние, если вы не в курсе.  Он, кажется, не знал – лицо у него немного удивлённое, разочарованное.  – Носки с морковками, – вдруг говорит он.  – Что?  – Вам было двенадцать, ты купила себе новые сандалии и несколько часов отчаянно пыталась привлечь внимание Саске-куна к ним, а через три часа…  – Не продолжайте! – Она всё вспомнила.  – В том магазине не было других носков.  – Были… С подсолнухами…  – Тебе не хватало двухсот рё…     – Я попросила вас занять и пообещала всё отдать.  – Лишние траты для деревни, нерационально. Ты же знаешь, своих денег я на миссии не брал.  Вообще-то, она вам сейчас всё расскажет. Дело было так: да, она надела на миссию новые сандалии, но и Сакуре было двенадцать. Кто виноват, что у неё в голове были то опилки, то Саске-кун? Уж явно не сама Сакура. И, да, виновна, она пыталась привлечь его внимание, возможно, как сказал Какаши, вполне отчаянно. Но ноги она стёрла через несколько часов, а он, как их сенсей, только плечами пожал – что уж тут поделаешь? Она не совсем пустоголовая – пластыри взяла, облепила ими всё, что только можно, а потом поняла, что не особо помогает – они отклеивались, а по пути как раз был городок и не совсем пустой карман. Но денег хватало только на страшные, рыжие носки с морковками по скидке, а на те, более симпатичные, с подсолнухами, – уже нет. Сакура умоляла Какаши добавить ей те несчастные двести рё, у ребят не просила – было стыдно, а он… Он опять пожал плечами и сказал, что морковки тоже ничего.  – Я вам верю, – отвечает она злобно. – Это вы. Да и с чего это я решила, что вы бы не стали играть в гольф, пока мы находимся в опасности? Вы и раньше вели себя, как полный…  Какаши молчит, выжидающе ждёт, спесь сбивает.  – Придурок… – но недостаточно – Сакура бурчит в сторону.  – Когда выберемся отсюда, – говорит он беспристрастно, – получишь выговор.  Ей хочется развернуться и уйти, оставить его здесь одного на этом холме с его клюшкой, мячами и мальчиком на побегушках, который только и может ему в рот смотреть, но какая-то рациональная сторона, ещё не сгинувшая, заставляет остаться и смотреть, как он устанавливает ещё один мяч на подставку, как замахивается и через пару мгновений попадает прямо в лунку.  – Господин Хатаке! – кричит мальчик, соскочивший с сиденья машины. – В самое яблочко! Вот это да, вы настоящий мастер!  Какаши довольно машет ему, лыбится, смотрит в её сторону.  – А ты? Не хочешь порадоваться за своего сенсея?  – За убийство Хокаге слишком много дают, – цедит Сакура.    – Тюремного срока?  – Денег, – быстро отвечает она.  Сакура не желает смотреть на его ещё одну – очередную – дебильную реакцию, возвращается к дереву, прислоняется к стволу и съезжает на землю, упираясь ладонями в искусственный газон, – она подождёт, пока он наиграется.  Какаши отправляет в лунку ещё несколько мячей за пару минут, вытирает пот со лба и что-то говорит про то, что нужно бы перебраться отсюда – тут ему уже скучно.  – А перебираться отсюда вы не собираетесь, Господин Шестой?  Она знает – он сейчас вздохнёт, скорчит страдальческую гримасу и попросит никогда его больше так не называть, но Сакура не может – может так он перестанет заниматься всякой ерундой?  – Ты знаешь как? – спрашивает он, совсем обескураживая.  – Нет. А вы?  – И я не знаю.  – И вы так просто сдаётесь? За… Пару дней? Даже ничего не предприняв? Очевидно, мы должны понять, почему мы здесь, для чего, и как мы сюда попали, но если все остальные – а я всех проверила – не имеют понятия, что находятся во временной петле, значит, это наша с вами проблема, и без вас я не справлюсь. Какаши не отвечает, чешет шею, задумчиво смотрит куда-то в сторону, а после поворачивается к ней:    – Ты же ничего не помнишь? – О чём?  – О вчерашнем дне, когда мы сюда приехали. – Мы с ребятами… выпили? И я пошла спать?  – Спроси у Наруто. – Какаши отворачивается, уже без особого энтузиазма водружает ещё один мяч на подставку, совсем как-то хмуро отправляет тот в полёт и попадает мимо лунки. – Серьёзно, Сакура. Я без понятия, что тут происходит, и почему мы попали в эту временную петлю. Но если тебе нужны ответы, ищи их у своих друзей, потому что я их точно не знаю. Если что-то найдёшь, дай знать. Может, помогу. А может… продолжу дальше наслаждаться незапланированным отпуском.  С холма Сакура спускается обескураженно, еле передвигая ногами, и только последней живой нервной клеткой понимает, кого она должна найти.  Мальчишка напоследок ей сочувственно улыбается.