Застрять в Песке

Из всех всевозможных странностей временной петли – ну, знаете: зацикленные действия, одни и те же слова и речи, даже песни, которые включали на свадьбе, одинаковые – Какаши не может привыкнуть только к одной – он распорол себе руку от запястья до локтя кунаем, и там, где должен был красоваться, как минимум, уродливый, выпуклый, бугристый шрам, нет совершенно ничего. Какаши этим вовсе не гордится, у него было множество способов проверить эффект временной петли, но всё, к чему он приходил, только то, что смерть – самый действенный.  И вот он здесь, всё ещё стоит тёмной, немного звёздной ночью, редко отвлекаясь на окрики со спины и монотонную музыку, сжимая в кармане пиджака отобранный у Наруто несколькими минутами ранее косяк, и под рукавами его нет ни единого намёка на то, что каждый вечер он поднимается к чужому ирьёнину, берёт антисептик и моток бинтов, намывает свой кунай с мылом, включает музыкальный канал на телевизоре и…  Какаши вовсе собой не гордится.  Есть ещё одно, в чём ему неловко признаваться, – косяк у Наруто на этот раз он отобрал вовсе не для того, чтобы его выкинуть, и даже не для того, чтобы выкурить самому.    – Вижу, ты обо всём узнала.  Сакура не отвечает, поднимает злой, мутный взгляд и тут же опускает. Губы у неё покрасневшие от вина – от целого бочонка вина, судя по тому, как криво она пошатывается, когда Какаши присаживается рядом.  – Ну и плевать, – икает она, поднимает бутылку и отглатывает из горлышка, – всё равно помолвка ненастоящая. Настолько паршивая, что я о ней забыла…   Какаши репетировал этот разговор примерно с той ночи, как ему пришлось спуститься на дно ущелья под вой койотов, чтобы сходить за ней, и так и не придумал ничего толкового. Он согласно кивает, вздыхает, обрывает себя, когда понимает, что скоро с его губ слетит что-то вроде «пу-пу-пу».  Ещё хуже – «ну и ну».  – Хочешь? – спрашивает он в конце концов и тянет ей смятый косяк.  Она невнятно бурчит какой-то агрессивный отрицательный ответ и ещё глотает вина. Какаши отщёлкивает косяк одним точным движением в бассейн.  – Мусорите?  – Завтра всё равно ничего не будет.  – Ну так можно много всяких плохих дел наделать. Убить кого-нибудь, например.  – Соблазнить жениха, – предлагает Какаши.  – Соблазнить мать жениха.  – И кто кого соблазняет? – уточняет он.  Сакура подозрительно долго не отвечает. Её губы, только что затянутые улыбкой, кривятся. Она не рискует на него смотреть дольше нескольких секунд, Какаши хватает и этого – одного дрожащего взгляда, излома бровей, всхлипа, что она выдыхает в горлышко винной бутылки. – Даже не знаю, на что я рассчитывала! Знаете, как это произошло? – Какаши хочет сказать, что ничего не знал, и он тут вообще ни при чём, но не успевает. – Мне даже было стыдно об этом кому-то говорить. Знал только Наруто. Что мы помолвлены. Потому что помолвки-то никакой и не было. Вы спросите: как так? А я вам отвечу: знаете, как это произошло?  – Ну, я думаю…  – Он сказал, что я буду хорошей женой. Потому что мы выпили с ним чаю у меня в квартире, и я вымыла чашки. Он посмотрел, как я мою чашки, и сказал это. Про хорошую жену. Честно, я так никогда не делаю. У меня этих чашек штук десять, и я жду, пока они все не испачкаются. А потом я зову Ино, предлагаю ей чай, ставлю чайник, и когда он начинает закипать, ухожу в туалет и не выхожу, пока не услышу, что Ино всё помыла.  Какаши устаёт пялиться себе под ноги и держать рот на замке – он сейчас треснет. По углам разъедется и оставит его на веки вечные с искривлённым от смеха ртом – никакая магия временной петли не поможет.  – Смейтесь-смейтесь, – бурчит она. – А могли бы повысить оклад медицинскому персоналу, и я бы давно купила себе посудомойку.  – Саске бы тогда в обморок упал, какая ты хорошая хозяйка.  – Издеваетесь? – Сакура щурится, перекручивает горлышко бутылки в кулаке, гадалкой быть не нужно, чтобы знать, куда та полетит. – Неважно, впрочем. Ещё он сказал, что у меня бёдра широкие, и мне будет удобно родить… где-нибудь… детей шесть?  – В волейбол играть?  – Что?  – Ничего. – Какаши невинно качает головой. – Просто… глупая шутка. Не обращай внима…  – Вы что, серьёзно?! Меня только что бросили по записке, которую он отправил даже не мне, а Наруто!  Что ж, когда-то он должен был дойти до этого места. Тут не оправдаешься никакой глупой отмазкой от старого-доброго сенсея, что отмачивал всю жизнь, изумлённо-виноватые взгляды тоже бесполезны – здесь властвует её чистый праведный гнев, и, судя по его поганому рту, имеет на это полное право.  – Меня бросили, не сделав ни нормального предложения, ни нормального предлога для расставания. Я так и не знаю, почему! Он ничего не написал! Наруто показал мне эту записку. Чтобы вы знали, там и для вас было послание. Больше его, конечно, нет, потому что я так хлопнула по ней чакрой, что её даже не на куски разорвало – на атомы. И клянусь всеми Ками, ещё одна тупая шутка, и я не посмотрю, что вы, по всей видимости, мой единственный способ выбраться из этой временной дыры, – отправитесь вслед за этой жалкой бумажкой.     Если честно, Какаши, конечно, этим совсем не гордится – наверное, из всех вещей, что он успел здесь натворить, – вот этой он не гордится больше всего, но сейчас он тупит взгляд от стыда, скользит им по краю бассейна, наблюдает за качающейся водой в выбоинах. Будь он умнее, он бы вам сказал, что эти выбоины в стенах бассейна, где так привлекательно по-тёмному болтается вода, называются «скиммеры». Будь он умнее, он бы никогда не жалел, что выбросил косяк.  Наверное, он бы пожалел собственную ученицу, сказал парочку подбадривающих слов, сказал какую-нибудь ерунду, что она, возможно, не так всё поняла, собрал её ладони в свои руки, покачал ими пару раз для пущей уверенности, может, похлопал бы по спине и наобещал, что когда они отсюда выберутся – а они, разумеется, обязательно отсюда выберутся, – и он больше не будет просыпаться с женщиной, от которой пахнет арбузом и у которой он ворует сигареты, Сакура со всем разберётся. Нет – они со всем разберутся – она, его никудышная ученица, и он, старый-добрый сенсей.  Но всё, на что способен Какаши, – слушать, как она уходит, бросается проклятиями, чуть ли не матерится, обкладывая его недобрыми словами со всех сторон, и понимать:  – Ну я и мудак, – говорит он, когда Сакура совсем скрывается из виду. Остатки вина, бутылку которого она опрокинула, когда поднималась с шезлонга, уже впитались в землю. Иронично, но именно сегодня ему бы так хотелось вернуться к своим упражнениям с кунаем и бутылкой хлоргексидина в ванной. Но нет – сегодня Какаши ничем таким заниматься не будет. Сегодня он впервые за все дни надерётся в щепки и оставит одну крошечную вероятность на то, чтобы узнать, как всё-таки зовут ту женщину, от которой по утрам пахнет арбузом.  Ведь у Какаши есть одно решение, которое он принял несколько дней назад.  Достаточно твёрдое решение для такого порой субтильного человека, как он: никуда возвращаться он не хочет.