Застрять в Песке

Ладно, он соврал. Когда он оставил её у бассейна и ушёл – в четвёртый раз – он соврал. Он надеялся, конечно, что всё так и случится – ну, знаете: танцы с секретаршей, бильярд, нудная история какой-нибудь дамочки. Что с этим что-то получится, что-то выйдет, но вот минует три бильярдных партии, вот он проставляется бутылкой джина – потому что и кий в руке не лежит, и шары какие-то другие, и за эти месяцы он сам стал чересчур щедрый – вот убалтывает секретаршу Казекаге по самой простой схеме, и она уже готова нарушить свой целибат ради самого беззубого, дешёвого внимания, но если Какаши скажет, что ему это приносит удовольствие, соврёт. С три короба соврёт и ещё столько же утащит на своей спине, давясь от вины и сожалений.  Осточертело оно всё, на самом деле. Неделю на четвёртую уже сидело в горле. Точка отсчёта у него, разумеется, сбита и расплывчата, но он помнит, как нашёл, что ничего из того, что приносило ему удовольствие до того, как Сакура ушла, уже не работает. И в этих ощущениях же и застрял – беспричинном, неуместном раздражении.  Он и сейчас сдерживается, придерживая руками захмелевшую секретаршу, только из-за того, что наконец её увидел.  Паршиво-то как, и мявкающая что-то на ухо секретарша погоды совсем не делает.  Потому что она вернулась, а он сил в себе не нашёл всё ей рассказать.  И никогда не найдёт, пожалуй.  Будь Какаши тактиком где-то помимо поля боя, он бы обязательно придумал, как всё повернуть так, чтобы всё встало если уж не на свои, то хотя бы на какие-то подобные места. А ещё лучше… Но нет, об этом слишком рано говорить.  Зато они поговорили. Здорово поболтали, как в старые-добрые. И она смеялась. Ками, как она смеялась. Точно так же, как и раньше – белозубо и широко. – Слушай… – Какаши подталкивает секретаршу плечом, она выпила слишком много, и теперь размазано трётся щекой об его грудь. – А я… Я тощий?  – Ты? – Секретарша вдруг выскальзывает из его рук, отходит на шаг и внимательно осматривает сверху до низу. – Да не похож… А руки подними.  – Так? – Какаши приподнимает руки, разводит их в сторону, что именно она пытается увидеть – не понятно.  – Нет-нет, повыше.  Какаши с сомнением поднимает руку выше, наконец понимает, чего она хочет, и с ещё большим сомнением напрягает бицепс.  – Ну, – выдаёт свой вердикт секретарша, щупая его руку, – не сказала бы.  – Да уж, было бы странно.  – А покрутись, – перебивает она его и жадно лупцует глазами по его брюкам. Какаши чувствует себя маленькой кокетливой девочкой, на которую наконец обратил внимание симпатичный мальчик.  Ему не вовремя приходится вспомнить, кто он такой на самом деле, когда в толпе, между выходом с площадки и фуршетным столом, он видит Сакуру. И секретарша совсем не к месту влажно шепчет ему на ухо:  – Придёшь завтра к бассейну, может, я получше рассмотрю.  Какаши застывает на месте, когда Сакура оборачивается, смотрит на него, в ожидании поднимая брови. Да-да, точно, он должен ответить секретарше. Он отвечает:  – Хорошо. – И для пущей убедительности подмигивает ей.  Секретарша счастливо, игриво щурится, не подозревая, что завтра никогда не наступит, если он будет тут с ней стоять.  – Принесу выпить, – говорит он.  Он ищет её недолго, взглядом бегло прыгает по чужим головам – ни одной правильной, нужной, розовой. Конечно, у него есть ещё миллион шансов отыскать Сакуру в этом забытом богом мире, проснуться утром и начать день заново, не оступиться, прожить его так, как стоит, и сделать всё, что нужно. Какаши замирает над фруктовой тарелкой, старательно делая вид перед смотрящей ему в спину секретаршей, что выбирает вино получше, и понимает, что в самом-то деле шанса уже может и не быть – шанс у него был сегодня, когда она вернулась. И он оставил его одного возле бассейна, упустил, соглашаясь на невозможную встречу. Какой мудак, Ками.  – Я так и не поняла, какое из них лучше.  Он цепенеет от её голоса у себя под ухом, неуверенно, медленно поворачивается. Он так и не понял, что в самом деле у них происходит, но если она вдруг вернулась, то, возможно?.. – Это. – Какаши тянет Сакуре бокал, предназначавшийся секретарше. Какими круглыми глазами та смотрит с другого конца площадки уже не имеет никакого значения.  Сакура принимает бокал, отпивает немного. У Какаши нет никаких слов, чтобы выразить всё, что он чувствует, – захлёбываться кислородом физически невозможно, но что-то подобное с ним и происходит, когда она облизывает губы и, распробовав вкус, два раза мелко кивает и поднимает голову.  – Да, неплохое, – соглашается она, Какаши внимательно следит за каждым её движением, почти ликует.  – Купили пять бутылок для Гаары, – делится Какаши, – но никому не говори.  – Гаара пьёт?  – Я уболтал один раз. Сидели до пяти утра, и когда начало светать, он наконец сделал глотка… три. А если постоянно напоминать ему об алкоголе, то он отнесёт эти бутылки Темари. Есть ещё один вариант… – Какаши оборачивается к остальным людям, показывает на старого дедулю в самом углу площадки. – Вот того деда видишь? Это какой-то сотрудник госпиталя, я так до сих пор и не узнал, благодаря чему его пригласили, он обычно исчезает сразу после церемонии, но иногда появляется и здесь, не знаю, что должно произойти, чтобы он тут появился, но вот когда появляется… В общем, ровно в половину девятого официант со стороны сада будет нести поднос…  – Поднос с чем?  – С лимонадом.  – Правда? – Сакура недоверчиво щурится, всё-таки Какаши так заговорщически шепчет ей это на ухо, что она вовсе не удивится, если всё окажется полной чушью.  – Так точно.  – И что будет с этим лимонадом?  – Если его сбить с пути, неважно как: подозвать или ещё что сделать; он его прольёт на этого деда.  – И что случится?  – Страшное и непоправимое, – с полным ужасом в голосе говорит Какаши. – Темари бросится ему помогать, а он… Ох, Сакура, я столько мата в жизни не слышал.  – А вино тут причём?  – Она заберёт все пять бутылок себе, разругается с Шикамару, и Канкуро, неправильно всё поняв, скажет, что свадьбы не состоится, хотя она, конечно, уже состоялась, но… В общем, если увидишь официанта с подносом лимонада, не отвлекай его, пожалуйста. Мне эту ругань слушать уже совсем надоело.  – М-м-м… – Сакура отпивает, ещё немного смотрит на зачинщика всех бед – дедулю в сером пиджаке, и поднимает взгляд на Какаши: – Ты всё это выдумал, да?  – Нет, что ты.  – Потанцевать хочешь?           Какаши соглашается молча – конечно, Ками, хочет. Тем более, что плейлист самой медленной тягучей в мире музыки никак не заканчивается, и у него есть минут десять, чтобы показать, что валять дурака, разумеется, очень здорово, но на лице у него всё-таки не клоунская маска, а та, которая, возможно, с большой трудностью, но может показать, что в самом деле он жутко по ней соскучился.  Он ведёт медленно, ей стоит только взять его за плечи, чтобы он почувствовал, как с этим простым движением кроится чёрная дыра в его груди. Она вот-вот вздуется и его сожрёт. У него нет никаких шансов, когда слышит, как Сакура открывает рот, щёлкает языком, чтобы что-то сказать, но перебирает пальцами по его спине и не решается. Ей нужно посмотреть в сторону, где секретарша Казекаге старательно делает вид, что не смотрит на них и дела ей до того, чем они занимаются, никакого нет.  – А она что тут делает? – спрашивает Сакура шёпотом.  – Ведёт здоровый образ жизни. – Та как раз прихватывает со свободного стола открытую бутылку вина, вертится по сторонам, пытаясь отыскать чистый бокал. Сакура то ли фыркает, то ли смеётся. – Это я виноват.  – Наверное. Тебе стыдно?  – Нужно подумать. – Какаши приостанавливается, хмурится, заставляет взгляд потеплеть. – Ни капли.  – Ты бросил женщину совсем одну заливать одиночество не самым хорошим вином.  – Я был слишком самоотверженным все эти годы, пора наконец выбирать и себя.  – А ты?.. – Она поднимает на него глаза, отрываясь от секретарши, смотрит внимательно – всё становится серьёзным – Какаши это по её оборвавшимся словам понимает. – Я хотела у тебя спросить, но теперь, кажется, это уже не имеет никакого значения.  – Хотела спросить что?   У неё медленный, резанный, какой-то слишком острый взгляд, вспарывающий и кожу, и внутренности. Какаши бы разорвался на месте, если бы не обращал внимание на происходящее вокруг по старой шинобской привычке.  – Если не решишься сказать сейчас, – говорит он, – то лучше перебраться в другое место, чтобы ты набиралась смелости там.  Толком он посмотреть ей не даёт, меняет их местами, будто ещё ведёт в танце, и тогда-то она видит потенциальную причину их бед – не секретаршу, нет – Наруто – и тот уже вглядывается, с кем это танцует Какаши-сенсей. Сакура прячется за его плечом, пониже склоняет голову, чтобы точно не заметил, и берёт его руку в маленькую холодную ладонь.   С Наруто вообще забавно получилось, особенно в тот период, когда они совсем отчаялись найти отсюда хоть какой-нибудь выход и смирились с положением. Смирилась ли с ним Сакура по-настоящему, Какаши до сих пор не уверен, иначе так и не может понять, почему она вдруг исчезла, и ладно бы просто исчезла – каждому нужно время на «подумать» – но она ведь не просто исчезла – испарилась, как испаряется любая жидкость в этой проклятой пустыни, и оставила его одного чуть ли не от жажды погибать на целую вечность. Но вот когда ещё всё было нормально, и у Какаши получилось показать парочку плюсов временной петли, тогда больше всего проблем они получили, к удивлению, от Наруто. Да, он в курсе, что по утрам её обычно пыталась найти Ино, но то, что после безуспешных поисков Ино шла к Наруто, не знал никто. По чакре Наруто их находил всегда, в какой бы угол отельной территории они не забились. Отвечать каждый день на вопрос, а чем это вы тут занимаетесь, сами понимаете, удовольствие не из приятных. Наруто вообще был обеспокоен их внезапной связью, такой близкой, что ему постоянно казалось, что он упустил что-то важное. Какаши его понимал: вот так одной звёздной ночью уходишь за ученицей на дно ущелья, а в следующий – отрабатываешь удары в гольфе, топишь её в бассейне, крадёшь гольф-машину или вообще портишь чужую свадьбу. Сакура как-то сказала, что Наруто, пожалуй, ещё не успел смириться, что между ней и Саске всё кончено, что даже если бы там по-настоящему что-то было, она бы просто не смогла его вот так вот просто забыть за одну ночь. Честно, Какаши, – сказала она ему тогда, – я пока торчу тут с тобой, у меня эмоций и то больше, чем от всех наших «отношений».  Значит ли это, – спросил он у неё, – что ты в действительности отпустила его?  Похоже на то, – ответила она тогда.  Он помнит её взгляд до сих пор, она договорила, прикусила губу. Она задумалась – убеждал он себя тогда. Но когда Сакура подняла на него глаза и качнула ногой в воде, он увидел в ней столько одинокой печали, что говорить что-то в ответ стало совсем тошно, а ещё он видел её – внимательность. В тот день она очень внимательно на него смотрела, приглядывалась, примерялась, то вгоняя в краску, то заставляя захотеть шагнуть к ней чуть ближе – на такое расстояние, от которого бы Наруто точно завопил: а что это вы тут делаете?  Он что-то похожее испытывает и сейчас, когда она держит его руку в своих маленьких холодных пальцах. Это он её украл или она его увела? Ему нужно перебить её, когда она начнёт говорить, и извиниться? Он должен молча её слушать или ему стоит настоять на своём, если её решение ему не понравится? Какаши должен её отпустить, позволив дальше пытаться найти лазейки из временной петли, или?..  Сакура едва крепче сжимает его пальцы, когда на пути попадается какой-то бордюр вместе с поворотом, и Какаши понимает всё уже тогда.  Она и не планировала ничего говорить.  Хотела – возможно, когда передумала – без понятия.  Она подводит его к тому же месту, где они расстались сегодня днём – это их место, они нашли его давным-давно, до него Наруто добирается дольше всего. Пожалуй, у него всё никак не вяжется, что они могли забыть у этого старого крошечного бассейна, где из всех людей только они, да садовник, случайно перепутавший участок работы. Не застрянь они в одном дне, и садовника бы наверняка не увидели. А ещё этот мерзкий старик в здании за барной стойкой, у которой, кроме вина и фруктового пива, больше ничего не достать.  Если Наруто всё-таки заметил их, у них есть минут сорок на болтовню. А если те травокуры из Суны до него доберутся – все два часа. После них Наруто не спросит, что они тут делают – Наруто спросит, почему они не взяли его с собой, ведь там ему скучно и одиноко. Какаши уже проверял, что случится, если не отобрать у Наруто косяк. Забавно, но лишив себя Сакуры, он был готов с ним согласиться: ему – тоже.  Когда она подпинывает шезлонг и опускает спинку, чтобы они смогли сесть там вдвоём, Какаши жалеет, что не успел прихватить с собой никакой бутылки вина, не додумался накачать на телефон пиратской, медленной, тягучей музыки, чтобы продолжить то, на чём они остановились. Ему бы очень хотелось оказаться к ней чуть ближе, чем на том расстоянии, что можно считать приличным. Ладно, решает он, он действительно хочет оказаться с ней на неприличном расстоянии.  Вот прямо сейчас, пока она передумать не успела.  Но стоит Сакуре поднять на него глаза и приоткрыть рот, намереваясь что-то сказать, вся решимость тут же пропадает.  У неё, впрочем, тоже.  – А мы… – начинает она.  – Да, – соглашается он.  – Ты тоже так думаешь? – она широко улыбается – у него сейчас остановится сердце. – Ну, возразить здесь трудно.  Какаши почему-то вспоминает тот разговор, перед которым она узнала о судьбе своей помолвки. Она сидела точно так же, он – на том же расстоянии. Она – в боевой готовности, он – на грани алкогольного опьянения, но всё-таки ещё не там. И даже если всё, в чём он себя обвинял, – правда, она выглядит гораздо счастливее.  Ей бы не давать никаких ложных надежд, но Какаши в них уже завяз по самые уши, и если Сакура не притупит улыбку на своём лице, он останется там навеки, он поселится в этой надежде, обустроит себе скромненькое жилище и будет давиться от радости, как от гордости давятся люди, переезжающие в крутой район.  Она вздыхает – начинается.  – Я хорошо обо всём подумала…  – Подожди-ка… А ты… Ну… Ничего не нашла?  Сакура пожимает плечом, улыбка у неё теперь наглая.  – А ты думаешь, я бы тут ещё сидела? Если тебе будет от этого хорошо, то да, ты был прав, Какаши. Из этой дыры нет выхода. Наверное. Ну, кроме того, который предложил нам этот грёбаный старик. Но мы же оба понимаем?..  – Разумеется. – Конечно, он всё прекрасно понимает. Он ей об этом первый и сказал, что если всё дело обстоит так, как им тогда объяснили, – выхода у них нет. Какаши устал убеждать себя в этом.  – Так что, – подытоживает Сакура, – я ничего не нашла. Глухой тупик. Но выбор-то у нас ещё остался?  – Он никуда и не девался…  Сакура вот с этим не соглашается – пристально щурится: да что ты говоришь?  Какаши говорит то, что ему выгодно. А выгодно ему, чтобы она не вспоминала, почему решила от него уйти.  – Я ведь о тебе ничего не знаю, Какаши-сенсей…  – Только не так, Ками.  – Не называть тебя сенсеем?  – У людей какая-то болезнь, честное слово. Говоришь не называть тебя «Господином Шестым», они всё-равно продолжают, то «Хокаге-сама», то ещё хуже - «Хатаке-сама». Уж если кто-то говорит «Хокаге-сама», у меня ещё есть шанс, что меня с кем-то перепутали. Шизуне вот, к примеру, никогда меня не слушает, я ей это года три объясняю. Или тебе. Уже сколько? Года два?..  – Я думала, тебе нравится.  – Тебе нравится «Сакура-чан»? Или «Сакура-химе»?  – Только попробуй… Ради бога, Какаши, хоть ещё одна приставка к моему имени, и я тебя придушу.  Ну точно – принцесса. Вздорная такая, расхлябистая, неаккуратная, у которой из рук всё валится и гороховый стручок под задницей жить мешает.  Сколько времени они потратили на эту ерунду?  – Без проблем, Са-ку-ра. Теперь, спустя десять лет знакомства, мы наконец разобрались, как нам стоит друг друга называть. Что там следующее?  – Ты апельсиновый сок любишь?  – Я… не знаю?  – Тогда нам не о чем разговаривать, – она вздыхает, уводит взгляд в сторону, и он готов поспорить, что будь в её глазах лазеры, вот тому кусту, на который она смотрит, не поздоровилось. – Кошмар какой, я знаю тебя десять лет, и только сейчас узнаю, что ты не любишь апельсиновый сок.  – Разве это что-то значит? – Ты выберешь клубничное или черничное моти?  – Чер… – он только открывает рот – она на него смотрит. Она на него смотрит, и Какаши тут же меняет своё мнение. – Что это вообще решает?    – О, Ка-ка-ши, это многое решает.  – Действительно? – Он правда не может понять. Да, пускай он и пройдёт мимо всех полок со сладостями и пакетированными соками, но мимо неё он проходить бы явно не стал. – Хотя не отвечай, я знаю.  – Правда? И что же это значит?  – Что тебе нравится обсуждать со мной всякую чушь.  Она улыбается, прячет улыбку в уголках губ, её усмиряя. И ещё раз – смотрит. Она на него смотрит, и Какаши понимает: Сакура любит обсуждать с ним всякую чушь, а вот на серьёзные темы, кажется, нужно говорить уже ему.  Только вот он тоже не из таких – у него тоже смелости не хватит, чтобы открыть рот и всё ей сказать.  Поэтому Какаши не особо думает, когда наклоняется к ней и открывает рот вовсе не для разговора. Сакура застывает, опешивает, не отвечает, не знает – как. Давление в груди вновь даёт о себе знать, когда она приоткрывает губы, а через пару движений забывается вовсе, позволяя языку влажно скользнуть внутрь. Ками, не давайте пространству исчезнуть, не упускайте время, потому что ему жизненно важно знать, что она действительно ответила. И что сказала на его:  – Это – да? – Тоже.  – Нужно ещё подумать, – сбито шепчет Сакура.  Какаши дал бы ей это «ещё» на подумать, но решает хоть раз в жизни понять его по-своему: притягивает её ближе и вновь целует. Глубоко теперь, пытаясь в него, этот смазанный, влажный, пьяный почти поцелуй вложить всё, о чём думал, пока её с ним не было.  – Ну, ты подумай получше, – говорит он, стараясь не улыбаться, не показывать, что за этим на самом деле стоит. – А то у меня завтра свидание. У бассейна. Буду показывать… всякое.   Сакура осоловело облизывает губы, сжимает, вторя его безуспешным попыткам на убийство улыбки.  – А она вообще в курсе?  – Пока – да. Если ещё не уснула, если уснула, то уже будет проблематично объяснить ей, что мы договорились с ней о встрече вчера, тем «вчера», которое для неё ещё не наступило. Но я своего не упущу, Сакура. Он говорит. Он говорит это, выдавливает её имя, и Сакура понимает, что тогда они ошиблись. У них могло что-то получиться. И что своё Сакура теперь тоже упускать не намерена.