Застрять в Песке

Он не просыпается до конца, видит слабый тусклый свет под веками, знает уже – не вышло. Полуспящим сознанием не получается вытянуть никаких запахов вокруг себя, но Какаши и так понимает, что когда откроет глаза, повернётся на правый бок, он почувствует не пустоту хлопковой постели, он почувствует этот едкий аромат химикатов в цветном флаконе с бестолковым названием «фруктовая свежесть». Будет пять часов утра, из чужой сумки в коридоре захочется стащить тонкую ароматизированную сигарету, выкурить её, в который раз удивляясь, как рано здесь светает, набрать студёного воздуха в лёгкие и бездельничать целый день. Пожалуй, если так случится, никуда он сегодня не пойдёт. Даже женщину эту выгонять не будет. Выгонит её Сакура, забарабанив в дверь в семь утра. – Есть ещё варианты? – спрашивает она, опустив взгляд вниз. Ей немного совестно заявляться к нему в такую рань, разлучать с неизвестной дамой, которая опять на него наорала, приправила яростную речь добрым словом и громко хлопнула дверью. Сакуре, всё-таки, не стоило приходить спросонья. Никуда они уже не убегут. – Пока… нет, – он тянет, всю силу вкладывает в это «пока», будто можно в этом тупике найти какой-нибудь скрытый, невидимый отворот и через него выбраться из этого лабиринта. – Значит, фиктивный брак это место не считает за исполненное желание? – Судя по всему, фиктивно исполненное желание для него не считается таковым. Исполненным. – И как мне тогда?.. Знаете, я же вообще теперь не уверена, чего именно я тогда хотела. И чем дольше я здесь сижу, тем сильнее мне хочется от моей мечты отказаться. – И ты хочешь от неё отказаться сейчас? Сакура задумывается, пусто на него смотрит, совсем не видит. – Ты больше не хочешь семью, Сакура? Дом, мужа, детей?.. – переспрашивает он. – Детей хочу, – говорит она неубедительно, в её голосе что-то трещит, падает, уверенности в нём совсем не остаётся. – Хочу, – шепчет тихо. – Значит, это всё ещё твоё желание. – И как мне его исполнить здесь? Как я найду себе того, с кем захочу завести семью, разделить свою жизнь, пока торчу во временной петле? Ответ у Какаши, пожалуй, есть. Он не нравился ему, а ей уж тем более не понравится. Но если вспомнить слова старика, представить навскидку, то… Всё так и выходило: всё дело в нём. Дальше Какаши проговаривать отказывается – пускай сама поймёт. А потом она делает что-то совсем невероятное, что-то, чего он никак не ожидал. И помыслить не мог, что в ней так скоро закончатся силы, закончится воля, исчезнет смысл – она, так и не поднимая головы, накрыла лицо ладонями и расплакалась. Она расплакалась, совсем тихо, почти безмолвно, не издавая никаких посторонних звуков, а он стоял и никак не понимал, что ему нужно делать. Ведь если дело в нём, она поймёт всё скорее, чем он бы того хотел. Какаши не успевает даже руку поднять, чтобы её по плечу похлопать, приобнять как-нибудь, успокоить, Сакура рывком себя отталкивает, отворачивает заплаканное, раскрасневшееся лицо, шмыгает носом, бормочет что-то о том, что у неё так всегда – вечно ей не везёт – постоянно она влипает во что-то, на что повлиять даже никак не может. Она обходит его, садится на незаправленную постель, подгибает ноги, упирает локти в колени и начинает качаться. Сама себя убаюкивает, как маленькое дитя, как совсем маленькое, и в себе, и в мире запутавшееся дитя. Какаши от бессилия садится рядом и тяжело выдыхает – м-да уж, влипли, ничего не скажешь. Почему через какое-то время они оба лежат на этой кровати и молча пялятся в потолок, у Какаши лучше не спрашивать. Давным-давно закончился завтрак, Ино наверняка перевернула пол отеля в поисках Сакуры, Чоджи купил в автомате позиций пятнадцать и скоро должен был добраться до барного меню закусок. Сакура ничего не говорит, даже не шевелится. Когда Какаши думает, что она уснула, он боязливо косит взгляд в её сторону, натыкается на открытые, пустые глаза, уставившиеся в одну точку, и быстро отворачивается. От его подушки невыносимо несёт арбузной туалетной водой и прокуренными, жжёными на солнце волосами. Он слышит, как она моргает, как сжимает пальцами зажатое между бёдер одеяло. Он старается не думать, что это, между прочим, его одеяло, и вечером ему придётся вернуться в этот номер и спать под этим одеялом. – Может, – говорит она наконец, поднимаясь на один локоть, – нам себя убить? – Мх. – Если мы умрём, может, это тогда закончится? Какаши жмёт челюстью, не хочет сознаваться: – Я пытался. – Пытались? – Вскрыл себе вены. – Как вскрыли? – спрашивает она, он зря на неё оборачивается и сталкивается с этим от любопытства безумным взглядом. – Кунаем, в ванной, в тёплой воде, от запястья до локтя. – И вы уверены, что вы… Ну, умерли? Вы могли потерять сознание или… – Я уверен, что убийство… или самоубийство не помогут. – Но если бы, например, вам убить меня… – Нет. – Но… – Нет. Она осекается, по всей реакции его видит, по тому, как он замирает, как всё тело напрягается, и лицо, та его доступная часть, становится каменным, недвижимым, неживым почти, – лучше такого ему не предлагать. Никогда в жизни не предлагать. И если в следующий раз она хотя бы раз о таком заикнется, он запросто отрежет ей язык. И ни о чём жалеть не будет. – Извините, – бормочет Сакура. Какаши выдыхает, елозит по подушке головой, в груди неприятно колет то ли от вины, то ли от грусти, и, чтобы хоть что-то сказать, он говорит: – Если бы только тебе убить меня. – Что? – Можем попробовать. У тебя под подушкой кунай лежит. – Да вы параноик, – она давит смешок, поднимает подушку, крутит кунай за рукоятку. – И что, прямо здесь вас убивать? – Есть разница? – Какаши ведёт плечом. – Потом расскажешь, что будет, если убить Хокаге. – Так, я… – Она шуршит одеялом, подбирается в кровати, ложится удобнее, чтобы правильно рассчитать удар и сделать всё без ошибки, даже примеряется, где у него сердце, уложив ладонь ему на грудь. – Я – вот сюда, и вы ничего… А если петля исчезнет?.. – Не исчезнет, я же уже проверял. Это не помогает. Я думал… – Он поворачивается, приоткрывает один глаз, видит её совершенно испуганное, смятенное лицо, сам себе улыбается. – Ну… думал, что ты уже сама попробовала. – Я же не чокнутая. – Конечно. Она молча кивает, смотрит на его грудь, переводит взгляд на кунай, удобнее перехватывает в ладони, вся утопает в нерешимости. – Вы можете не улыбаться? Я быстро. Вы ничего не почувствуете. Только не вертитесь. И вообще, отвернитесь, пожалуйста. Я не смогу, пока вы смотрите. Какаши исполняет просьбу лишь отчасти, уводит голову, но перестать улыбаться не может – она, всё-таки, очаровательна в своём смущении и мнимом страхе. Если вдруг петля исчезнет, и это будет последним, что он увидел – что ж, Какаши даже не станет жалеть. Плохо только одно – ей потом никак не объяснить, почему вдруг она его убила. Ещё и лёжа с ним в одной постели. Да и дамочка, разделившая с ним сон этой ночью, наверняка объявится, как только узнает, что в этой кровати, где она сегодня ночевала, убили Хокаге. Ладно, он слишком много думает. Он, к удивлению, не может перестать думать, пока ему это дозволено. Какаши выдыхает, давно ещё говорили – не надышишься. И думать сейчас тоже бессмысленно. – Не могу. Он слышит, как она рвано хватает воздух, отбрасывает кунай в сторону, тот глухо брякает, сталкиваясь с ковролином. Поворачиваться к ней и хоть одним глазом на неё посмотреть – страшно. Страшно – и она такая же – страшно недовольная. – Ладно, – говорит Сакура, собравшись с мыслями, – если представить, что старик нас не обманул, и дело действительно в наших желаниях, какие варианты у нас есть ещё, чтобы разорвать петлю? Больше мы никак не можем его исполнить? – Получается… – хмыкает Какаши. – Сакура, а когда ты там была… Ты не думала, не уточняла… Твоё желание должно быть взаимным? То есть… – Должен ли человек, которого я полюблю, хотеть создать со мной семью? – Она так хмурит брови, будто он невесть что несёт. – Конечно, да. Обязательно. Ведь я, по сути, из-за такой вот невзаимности тут с вами и сижу. Долбаный Саске. Сакура хмурится сильнее, до видимой складки между бровей, Какаши успевает выдохнуть – всё-таки, слишком неосторожно он задал этот вопрос – и замереть всем своим положением, когда Сакура поворачивается к нему и ничего не говорит. Она ничего не говорит, молчит, ни одной эмоцией не даёт понять, что обо всём догадалась, только смотрит – внимательно смотрит, пристально, сканируя не то что тело его – душу. Она смотрит не на Какаши, она смотрит внутрь него, видит насквозь, и наверняка знает, что там, у него внутри, всё сжимается сначала от страха, а после от какого-то невнятного сожаления, потому что потом она открывает рот и с крупинкой ужаса, долей недоумения, грузом возмущения спрашивает: – Это же вы? Какаши понятия не имеет сказать: ну да, наверное, он. – Мы всё сделали верно вчера, – продолжает она, – это вы должны им стать. Такая задумка у этого места, да? Иначе же зачем тогда Гааре устраивать свадьбу сестры здесь? Вы должны стать частью моего желания, как я стала частью вашего. Потому что иначе найти подходящего человека невозможно. Я должна… Какаши обнаруживает, что телом он давно сидит на кровати, ждёт её вердикта, онемевши вжавшись в постель, в руках дрожат мышцы, хотят что-нибудь сделать, дотронуться до её плеч, хотя бы дёрнуться в её сторону, ведь сейчас она встанет на колени, сползёт с кровати, попятившись назад, споткнётся обо что-нибудь, и только потом еле слышно проговорит: – Я должна… Должна обо всём подумать. Она уходит. Хлопок входной двери ещё долго дрожит в ушах, перебивает все шумы. Какаши не может ни разогнуться, ни подняться на ноги, чтобы пройти по номеру задумчиво и молчаливо, разогнать мысли, не может даже опуститься назад, чтобы в голове, или даже шёпотом, сказать себе, во что он влип. В конце Сакура не договорила, что это с ним она должна захотеть построить семью, чтобы выбраться отсюда.

***

Когда он вспоминает Сакуру, он представляет её лицо: изумлённое, испуганное, желающее поскорее исчезнуть. Когда Сакура растворяется в воображаемом тумане, в воспоминаниях некстати появляется давний случай. Ей только исполнилось тринадцать, они были на недельной миссии, и ему выпала честь сообщить мальчикам, что ближайший день путь они продолжать не могут. Какаши пробыл в комнате Сакуры минуты четыре, справился, как она, и напомнил, что если ей что-то понадобится, она всегда может попросить о помощи. Он вышел оттуда, закрыл за собой фусума без всякой задней мысли, оставалось только сказать ребятам, что сегодня они остаются в рёкане. Но им этого не хватило. Они спросили, почему. Какаши ответил честно, не находя в этой причине ничего предосудительного. Они опять не поняли. И всю оставшуюся часть миссии странно поглядывали на Сакуру, а иногда – Какаши всё слышал – Наруто даже пытался над этим подшучивать. К следующей миссии Сакура ни с кем не разговаривала, ни на кого не смотрела и ото всех шарахалась. Ведь то, что для него показалось сущим пустяком, для неё пустяком вовсе не было. Всё дело в её первых месячных. И когда ему приходится смотреть на её затылок, ни разу не поднявшийся за всё время церемонии, приходится смотреть на её опущенные плечи, которыми она никак даже не двинула, сидя на банкете весь вечер, и когда он, специально концентрируясь, вслушивался в каждый разговор за её столом, у Какаши невольно всплывает это ощущение её молчаливой отстранённости, в которой сам он и не сказать, что виноват, но виноватым себя совершенно точно чувствует. А что, если бы это не он тогда пошёл за ней? Если бы он взял и повернул не туда, а, например, к бару. К бару же он всё равно собирался (та дамочка не в счёт), ничего не мешало ему свернуть в другую сторону и вообще не столкнуться с ребятами. Он мог и настоять, что раз Наруто – вестник неприятных новостей, то ему и следует эти новости сделать более приятными. В конце концов, у Наруто всегда лучше выходило поддержать товарищей, а из Какаши утешитель получался неважный. Он же ей тогда и не сказал ничего толком, ни приободрил, ни пообещал, как всё наладится и станет хорошо. Ни-че-го. И чего говорить сейчас, тоже понятия не имел. И за весь день так и не смог определиться, стоит ли ему считать себя в этом виноватым, оправданно ли это чувство или надуманно. Оказалось, что в этом смятении он провёл весь день. Очень сумбурный, растёкшийся по часам день, когда ничего выдающегося не предпринял, а вдруг очнулся и обнаружил, что уже темно, уже включают музыку попроще, чтобы молодёжь могла поразвлечься, уже кому-то пора воздерживаться от крепких напитков, уже и Гаара порядком заскучал настолько, что либо с ним сейчас заведут разговор, и он останется, либо, если говорить никто не изволит, он уйдёт тотчас. Какаши говорить воли не имел – ни воли, ни желания, ни толковых слов. Он погружался, углублялся в свои мысли, а когда кто-то его отвлекал, он выныривал на поверхность и, рассматривая ту густую бездну под гладью мыслительных процессов, не находил в ней ровным счётом ничего. Кроме, пожалуй, одного: – Ты меня теперь будешь избегать? – Он находит её там, где она любит сидеть по обыкновению, когда хочет побыть одна, грызть свиные рёбра, пить вино из заляпанного от грязных пальцев бокала и странно, задумчиво пялиться в никуда. – Я вас… – Она дёргается, толкает бокал носком туфли, тот чуть не падает. Она возвращает его на место и договаривает почти уверенно: – Я вас не избегаю. Какаши её тону совсем не верит. О том и говорит. – Хотите верьте, хотите нет, мне-то что? Это ваши проблемы. – И то, что ты меня избегаешь – тоже моя проблема? – Ну, если бы я вас избегала, то, если так подумать, это была бы наша проблема. Но её-то нет. А ваши выдумки меня не касаются. – Посмотри на меня. – Что? – Посмотри на меня. Поверни голову и посмотри. У неё дергается горло. Какаши видит. Видит ещё, как поджимаются губы, как тянется ткань юбки по колену, когда она вдавливает пальцы в свою ногу. И как дыхание её меняется с рьяного, вздорного на тревожное, замирающее – тоже замечает. Сакура наклоняет голову вниз, совсем как раздражённый, злой ребёнок, которого кто-то вздумал отчитывать, держит её так недолго и, не разгибая шеи, поворачивает в его сторону злыми, ощерившимися глазами. Что он и сказал. Что-то в её глазах меняется, незаметно совсем. – Злиться на вас бесполезно, – говорит Сакура, – да и обижаться тоже. Вы же ни в чём не виноваты. Но я всё равно злюсь. Просто так, – добавляет в конце. – Ладно, – соглашается он, – это не хуже того, что я себе представлял. Он понимает, что по-хорошему должен подняться и уйти, оставить её одну, но ноги едва слушаются, никак не сгибаются и не разгибаются, а чтобы на них ещё и стоять можно было – Какаши себе и представить не может. Они, кажется, вовсе утратили данную функцию. Все силы разом исчезли. Бывает такое, наверное, когда напряжён весь день, а после обнаруживаешь себя чёрт знает где, без всякой способности к движению, в той компании, где лучше заткнуться и не говорить ни слова. С этим у него никогда проблем не возникало. Тянет назад: откинуться на лежак, удобнее подпереть затылок локтём, уставиться на звёзды. Здесь они яркие, отчётливые. Он может разглядеть пару созвездий, припомнить их названия. Сакура перебьёт, назовёт дураком, скажет, что называются они совсем по-другому. Он ненадолго подумает, что пройдёт пара дней, и всё станет, как раньше. Сам себе чепухи наобещает. Появится, наверное, тоска по дому, долгое смирение с тем, что в их дне ничего не изменится, что захочется иногда дождя, иногда – услышать, как журчит вода в реке, они соскучатся по шумному шороху листьев от ветра, соскучатся по ребятам, с которыми теперь и нельзя толком поговорить. Признаться, Какаши уже начал скучать по еде, здешняя слишком островата на его вкус. Тоже острое не люблю, согласится Сакура в один из дней, решив питаться только мороженым. В конце концов останется только это – тихая покорность положению, жаркий день, ветреная чёрная ночь с бесконечными звёздами. – Мы же отсюда не выберемся? – спрашивает она, поворачиваясь к нему. Сакура тоже лежит на спине, болтает босой ногой по воздуху. – Если своё желание я могу исполнить только с вами, мы никогда не сможем разорвать петлю. Сказать абсолютное «нет» Какаши прямо не может. Ему хочется оставить им хотя бы какой-то шанс на надежду, даже если тот будет заключаться только в том, что сейчас он не ответит ей «нет». – Наверное, – говорит он. Наверное, она думает, что именно этого он всегда и хотел.