Застрять в Песке

Сгореть здесь можно за два часа. Да ещё и так сгореть, что на следующей день они навряд ли смогли бы шевелить конечностями и даже одежду носить – такой глубокий жуткий ожог их ждал. Только если бы это «завтра» хоть когда-нибудь наступило. Проведя под солнцем три часа, изредка переворачиваясь с живота на спину и обратно, Сакура уже может заключить, что шевелить конечностями у неё сегодня не получится. Она поворачивается на спину, нащупывает очки, запутавшиеся дужками в волосах, тупо рассматривает влажный пот на животе и падает назад на шезлонг. Если хлопнуть по коже, она чавкнет и будет хлюпать. Это не пот даже – жидкость, испаряющаяся из организма. И запасы её совсем скоро будут истощены, а за пополнением отправился Какаши. И отправился, кажется, уже целую вечность назад. Она глянула на воду в бассейне, та нагревалась слишком быстро и к обеду уже была по-тёплому противной, окунаться в неё не было никакого желания. Можно, конечно, увести у доверчивых соседей огромный надувной разноцветный шар и попытаться на нём сбалансировать, но Сакуре это занятие наскучило ещё вчера. Она решительно не знала, чем заняться сейчас. Перепробовали они всё. На четвёртый день после «свадьбы» Сакура проснулась от звонка матери, отключившись, подумала о чём-то ещё и не нашла в себе никакой злости на Какаши. Она была у него уже к восьми, хмуро прошагала до кровати, увалилась на незаправленную постель, втянула запах с подушки, спросила, не фруктовая ли это свежесть часом. Какаши пожал плечами, ответил – похоже на то. Она достала телефон из кармана и предложила посмотреть сериал про рокурокуби. Какаши, увидев, что по этим невнятным существам отсняли аж шесть сезонов, решительно подумывал отказаться, но сам не понял, как прошла половина дня, они посмотрели большую часть первого сезона, а в его двери колотят уже минут десять и воплями взывают к совести. Особой совести у Какаши никогда не водилось, поэтому через три дня он нашёл им временное убежище для подобных «развлечений» – сомнительного рода мотель на отшибе деревни прямо у дороги, с отвратительными номерами, вызывающими подозрение соседями и самой ужасной коктейльной картой в мире. Иногда ему становилось худо от ароматов, царящих внутри. Он из последних сил делал вид, что заведение это приличное, чтобы Сакура ни о чём не догадалась. Что в ванной пару лет назад никто не уснул, напившись дешёвой кокосовой водки, никто не утонул, никого не забывали там на пять дней, что под простынью, если стащить наматрасник, не обнаружатся сотни образцов чужих генетических материалов. Благо, что мотель был полупустой, и за неполные две недели они смогли перебрать каждый номер и остановиться на том, в котором сопутствующих прелестей обнаружилось меньше всего. Дни веселья Сакура порой пропускала, не приходила к восьми утра, встречалась с ним на церемонии, куда он, за неимением других дел, порой приходил, она ворчала «не сегодня» и проводила день по привычному расписанию гостьи на свадьбе друга. В такие дни Какаши не особо понимал, какое же у него на самом деле расписание и кто он вообще такой. Потому что привычное обнаружилось с другой стороны: её приход в восемь утра, просмотр сериала до одиннадцати дня, пока ребята не начали переживать и искать её активнее, тихие молчаливые сборы, чтобы смотаться куда-нибудь, парочка выпитых коктейлей, воспоминание, что они оба пропустили завтрак, поиск какой-нибудь уличной еды – жирной, острой, сладкой, кислой – без разбора, Какаши не волновало, и, наконец, то, ради чего они по-настоящему и согласились на такой побег. Думая о Сакуре, Какаши не мог назвать её подругой. Думая о Какаши, Сакура бы не сказала, что они друзья – с ума сошли, вот этот жутко раздражающий тип? Нет, спасибо. Она и учительскую фигуру в нём давным-давно не видела, видел ли он – ученическую – Сакура не узнавала, но Какаши назвал бы их раньше напарниками, а теперь – сообщниками. Они стали именно сообщниками, они думали и мыслили по-разному, за несколькими исключениями тянуло их к одинаковым вещам, а те, к которым не тянуло, друг другу не противоречили, не нарушали никакой баланс. Она знала, чего хочет, он знал, как это получить. Какаши был мыслью – чистой, идеальной мыслью, был движением – прямым и быстрым. Сакура была не мыслью – занозой, жадным неутолимым наваждением, была не движением – пинком под зад. Поразительно точная гармония. Но несмотря на то, что к нему она теперь испытывает удивительно тёплые чувства, какие только можно испытывать к человеку, который косвенно испортил тебе жизнь, вот этот молочный коктейль с монструозной шапкой подтаявших взбитых сливок ей очень хочется затолкать ему в одно место. – Сорок восемь минут, – подводит итог она. – Гладил кошку, – отвечает Какаши, присаживается на соседний шезлонг, с хлопком открывает своё пиво и тянет ноги из-под тени пляжного зонта. – Сорок восемь минут? – Очень любвеобильная кошка попалась. – Думала, ты кошек не любишь. – Она перекручивает трубочку в стакане, мешает сливки, глотает ещё, пытаясь получше распробовать вкус. Отставляет его на столик и хочет забыть этот коктейль, как страшный сон. – Почему бы мне их не любить? – Откуда мне знать? Ты же странный. Читаешь на виду у всех такую литературу, которую мне и наедине стыдно будет читать, ешь только пресное и «полезное». Ты маску носишь непонятно зачем, о чём я вообще говорю? На этом можно было начать и закончить. – Вообще-то… – У тебя нет ни одной объективной причины её носить. Однажды он показал ей своё лицо. Была поздняя ночь, такое время, в которое никто их искать уже не собирался. На территории отеля имелся небольшой амфитеатр для развлечения гостей и проведения всяких концертов. Очень удачно за амфитеатром обнаружилась подсобка с реквизитом аниматоров: костюмы, побрякушки, всякая дребедень для бассейна, целый ящик мячей и длинных резиновых палок, даже запасная сетка для пляжного волейбола имелась в наличии. Они тогда поругались, как же это помещение называть. Какаши говорил, что это, пожалуй, гримёрка. Сакура говорила, что никакого названия у неё нет. Какаши настаивал, что комната без названия не существует и у каждой комнаты оно есть и быть должно. От этой настойчивости на пустом месте Сакуре очень хотелось зарядить ему по голове чем-нибудь. По правде, подошло бы всё, что угодно. Оттуда они умыкнули проектор и стащили один ноутбук. Это был её план – посмотреть кино под открытым небом. Какаши идея не нравилась вообще. Не нравилась и из-за того, что это ему, как полному дураку, пришлось тащить простынь из своего номера через территорию всего отеля, чтобы накинуть её на забор в самом неприметном и незаметном углу, который они только смогли обнаружить. Ему пришлось с самым невозмутимым выражением лица обходить всех бойцов АНБУ и выпрашивать оглушающие печати. И ему, не понимая до конца, что это на него нашло, пришлось искать по всей деревне попкорн и, ещё хуже, спрашивать у персонала, где бы найти микроволновку. Он жевал попкорн, когда это произошло. То есть, он всё время его жевал, но в этот раз что-то изменилось – звук стал более громким, чётким. Сакура обернулась лишь на один момент, на секундочку, желая изначально сделать ему замечание, чтобы жевал потише, но обомлела, застыв, тут же забыв, зачем поворачивалась вообще. Наверное, размышлял Какаши на протяжении нескольких дней, не сумев отпустить эту оплошность, она слишком его расслабила. Он слишком близко был к ней и забыл уже, что он шиноби, страшный ниндзя, о котором когда-то слагали легенды, он – Хокаге, между прочим. Сейчас он был простым, не самым полноценным человеком, которому, по большей части, терять уже было нечего. Наверное, это потому, что однажды, поворачиваясь после долгого лежания в кровати, Сакура, вытягивая ноги, заехала пяткой ему в голень, ткнула костяком ладони ему в плечо и, зевая, еле слышно проговорила, что так валяться целыми днями будет скучно. Они были на двадцатой, последней серии третьего сезона. За этим сезоном они спустились на дно ущелья, искали какие-нибудь окаменелости, она сплела ему миленький браслет, они, чисто случайно – правда-правда – устроили пожар в закусочной, узнали, как доят верблюдов, зашли на ферму, где разводили жутких, худющих овец, и Сакура рыдала до самого вечера, умоляя Какаши их всех оттуда забрать. Чтобы она хоть как-то забыла об этой ферме, через два дня Какаши пришлось наврать Саю о каком-то супер-важном происшествии в Конохе, выпросить у него нарисовать ему птицу и увезти Сакуру куда-нибудь подальше от этого места, туда, где ей всё равно не понравилось. Ей не понравилось ни в национальном музее с внушительной экспозицией древних мумий, ни на фестивале уличного танца, в котором даже он, протянув ей руку, решил принять участие, ни в аквапарке, ни в самом знаменитом заповеднике страны Ветра на границе со страной Земли, где из глубоких земляных провалов вырастали красные эрозионные столбы. Какаши таким, конечно, уже не впечатлить, но по его задумке Сакура уж точно должна была. Но она, выйдя к главной смотровой площадке, застыла на момент, замолчала, не давая посмотреть себе в лицо, повернулась, хмуро на него глянув, и не сказала ровным счётом ничего. Сказала она на следующий день: – Что сегодня? Какаши сидел за столом в ресторане, ковырял вилкой завтрак – рулет омлета и две жареные сосиски – и никак не мог сообразить, чем он вообще занимается. – У меня кончились идеи. Тогда он понял, что всё это время она его разводила. На овец ей, конечно, не плевать, но не настолько, чтобы убиваться по ним целую неделю. – Давайте просто полежим у бассейна, – предложила Сакура. Они продолжили лежать у бассейна, продолжили порой заниматься всякой ерундой, сбегать, когда надоедало слушать одинаковый трёп, и врать Саю, когда чувствовали, что засиделись на месте, и толком не поняли, как провели во временной петле два месяца. Сакура, однако, не понимает и ещё одного, лёжа здесь, в затхлой комнатке мотеля, и рассматривая крутящийся потолочный вентилятор, – что это к ней так близко. Она старается часто об этом не думать, но порой оглядывается и находит себя в таком положении, из которого иногда неловко выбираться – стеснительно. Она старается отогнать от себя такие мысли, пытается не удерживать их в памяти, отвлечь себя чем-то другим – какой-нибудь ерундой – потолочный вентилятор, например. Сколько ещё ему нужно гонять горячий, спёртый воздух, чтобы в один момент свалиться с потолка и распотрошить ей лицо. Сакура прикрывает глаза, вдыхает полной грудью, от положения немного затекает голова, кровь густо пульсирует в затылке – интересно, он вправду разворотит ей всё, или так бывает только в фильмах ужасов? – Знаешь, что будет, если долго висеть вниз головой? – Какаши появляется сверху, ей приходится несколько раз моргнуть, чтобы понять, что это такое над ней выросло и что это с ней разговаривает. – Инсульт, – отвечает она. – Один парень застрял под обвалившимся камнем в горах, – говорит он, замолкает, чему-то морщится, уводит взгляд в сторону, – вниз головой, – дополняет он. – Нашли через пятнадцать часов. Вскрытие показало асфиксию. – Да, это если раньше не умрёшь от инсульта. Сначала сосуды в глазах лопнут, потом, если с кровоизлиянием обошлось, можно задохнуться, – поясняет она, она же, в конце концов, врач, – потому что вес органов брюшной полости выше веса лёгких. Будут давить, и задохнёшься. Он что-то неразборчиво бурчит, протирает мокрые после душа волосы полотенцем, выбирает кассету из коробки для древнеисторического магнитофона, который они купили сегодня в лавке со всякими старыми, никому не нужными развалюхами, вставляет её в кассетоприёмник, щёлкает кнопкой и заваливается на кровать. Песня Сакуре совсем не нравится, не такая, под которую можно избавиться от своих навязчивых мыслей – солист призывает некую детку зажечь его огонь. И говорит, что сомневаться не нужно, что поздно оправдываться, что нужно действовать, и что действия их должны быть испепеляющими, погребальными – до полного конца. Последнее Сакура, конечно, сама выдумывает, не было в песне таких слов. А вот ноги Какаши, которые она не видит, разумеется, но чувствует их присутствие рядом с собой, и – ещё хуже – её – одна под подушкой, другая, согнутая в колене, где-то совсем близко с ним – совершенно точно есть. Она возвращается мыслями к потолочному вентилятору, думает, что бы ещё такого в их номере могло её убить: фен в ванную случайно не свалится – фена здесь нет, с полок ничего тяжёлого на голову не упадёт – нет ни полок, ни ничего тяжёлого. Умереть, конечно, можно, упав с высоты своего роста, но, запрокинув голову сильнее, Сакура сомневается, что здесь у неё есть шансы. Но даже если в какой-то момент вентилятор перехочет быть потолочным или всё взлетит на воздух, она наверняка просто-напросто проснётся новым утром в семь утра от звонка матери. – Давай вернёмся назад, – говорит она. – В пять часов вечера? – отвечает он отвлечённо, еле слышно шуршат страницы его книги. – Нас там живьём сожрут. Она переворачивается на живот, садится на колени и забирает растрёпанные волосы за уши. Навряд ли это её отвратит – здесь скучно до ужаса. – Я схожу. По его реакции не особо понятно, что он чувствует по этому поводу – Какаши только чуть склоняет голову, двигает бровью, пожимает одним плечом. Она бы тоже назвала их подельниками, только иногда у неё возникает капризная детская мысль, что ему плевать, с ним ли она или нет. Что с ней, что без неё – он бы всё равно занимался тем же самым – сливал время в унитаз. Она выходит из номера, спускается по лестнице на улицу, кивает соседям, тянущим пиво у бассейна, поворачивает на дорогу и совсем мрачнеет. На пустом горизонте зреют слабые сумерки, здесь солнце противится до конца, светит до последнего луча, толком не слабеет, глотает последний воздух и ныряет во тьму. Вокруг ни души, Сакура никого не встречает ни возле овечьей фермы, ни у второго во всей деревне магазина, даже холодком по спине пробирает от того, каким пустым кажется мир, и как глухо тянутся вымершие улицы вглубь наступающей темноты. Она обходит две улицы, чтобы специально зайти с того конца на территорию отеля, где ей с большей вероятностью никто не попадётся, там только изредка можно встретить какого-нибудь курящего местного рабочего или двух-трёх туристов, перепутавших право и лево. Она проходит вдоль ряда горшков миниатюрных пальм, видит, как издалека светят бледные софиты – банкет только начался. В целом, у неё ещё получится выдумать себе какое оправдание, сделать жутко сожалеющий вид, по-настоящему обидится на неё только Ино – ни Шикамару, ни Темари уж тем более не устроят из этого никакой трагедии. В целом, Какаши бы тоже мог прийти. Но то, что пропали они вдвоём, натолкнёт всех на вопросы, и, хуже всего, вопросы возникнут у Наруто. А ей ужас как не хочется проходить это заново – сталкивалась уже, спасибо. По-честному, Сакура понятия не имеет, зачем она сюда пришла. Она и не понимает толком, где находится. Не в её местоположении проблема – нет, в её ощущении себя в мире. Где-то шуршит листва высаженных деревьев, раздаются звуки, привычные для отелей: голоса, шорох, цокот обуви о вымощенные дорожки; а всё такое искусственное, что у неё никак не удаётся понять, куда она попала сейчас – как когда ныряешь под воду и пытаешься расслышать, что происходит на поверхности, различить звуки из другого мира. У бара возле дальнего бассейна всё ещё горит свет. По наблюдениям, их старый знакомый заканчивал работу к началу банкета и до конца своей смены разливал напитки на фуршете, но он почему-то здесь – бокалы не натирает, зато чем-то гремит, полусогнувшись над нижним ящиком. Она ничего не заказывает, присаживается за стойку и принимается рассматривать то, что рассмотрено уже давным давно. Старый знакомый оборачивается на неё один раз, говорит «добрый вечер» и завершает немногословный разговор. По приличиям бы ему спросить, желает ли она чего-нибудь, но у Сакуры в кармане только фантик от сосательной конфеты, разряженный телефон и спутавшиеся наушники, так что её даже отпускает, когда он продолжает заниматься своими делами. Он, в конце концов, наливает ей стакан воды и, протерев свою шею, как-то неловко говорит: – Я всегда чувствую, когда человек хочет пить. – М-м… – тянет она, глотает воды и тихо отвечает: – Выпить. – Что? – Когда человек хочет выпить. – Хотите выпить? – Не знаю. – Как у вас продвигается? – переводит он тему. – С вашими желаниями, – дополняет. – Никак. – Сакура жмёт плечом. – Я теперь и не понимаю, чего хочу на самом деле. Если первый месяц я сомневалась, но всегда говорила себе «что за глупости, подруга, мы этого хотели всю жизнь», то теперь я действительно не знаю. Действительно. – Желание нельзя изменить. В том, что загадано, всегда скрывается наша суть. Разная, если не приглядываться, но всегда одинаковая, у неё всегда один и тот же корень. По-настоящему, все мы хотим одного и того же. – Неужели? Желание Какаши-сенсея весьма… идиотское. – По-настоящему, – продолжает бармен, – все мы хотим одного – любви. Она фыркает про себя, раздувает ноздри и даже не знает, что на это ответить. А Саске-кун? Разве Саске-кун хочет любви? Она выходит на почерневший двор и никак не может сообразить, что ей только что сказали. Саске-кун не хочет никакой любви, он вообще живёт в каком-то своём мире, недоступном, эфемерном, никому не понятном. Даже Наруто чаще всего врёт, когда говорит, что его понимает. Нет, решительно решает Сакура, никакой любви Саске никогда не хотел. Вот только если, думает она, если бы в его детстве ничего не случилось, и его семья не погибла от рук его брата, то наверняка Саске вырос бы другим. Вырос в хоть какой-нибудь любви, а значит… Значит ли это что-нибудь сейчас, Сакура без понятия, она только одно знает – Саске не захотел её любви, он её отверг, и она оказалась здесь – во временной петле с Какаши-сенсеем, который уж точно никакой любви и подавно не хочет. Она даже думать об этом не будет, нет-нет. Обратно она возвращается к девяти вечера. Во дворе мотеля глухо, бестолково болтается в хлорированной воде сорванный лист, трещит автомат с газировкой у стены, за забором мяукает кошка, Какаши-сенсей лежит на кровати почти в той же позе, в какой лежал, когда она уходила, магнитофон крутит какую-то старую песню. Изменилось только одно – у него глаза закрыты – спит. А если он спит, то, не толкни его Сакура раз пятьдесят, он уже не проснётся. Они однажды проверили – она заснула на сериале и так и не проснулась за весь день. Она снимает обувь, бросает её возле кровати, забирается, кое-как отряхнув ноги – хорошо, что Какаши спит, за такие грязные ноги в постели ей бы точно влетело – и укладывается, просунув локоть под подушку. Пока он спит, у неё есть уйма времени, чтобы подумать. Хоть до самого рассвета думай, или даже весь следующий день думай, всё равно не проснётся. В мини-холодильнике есть две или три банки газировки, есть маленькая бутылка джина, где-то есть его кошелёк, денег в котором ей хватит на целый месяц, а то и на два, если ужмётся и спать эти два месяца никогда не будет, есть целая коробка кассет со старомодной музыкой, а ещё есть маленькая, крошечная вероятность, что старый приятель прав, и даже такой человек, как Какаши, по-настоящему хочет только любви. Сакура смотрит на него, на чёткий профиль, будто кем-то выточенный – такие идеальные пропорции лба, носа и подбородка ещё поищи. Смотрит, как мерно поднимается грудь, как может дёрнуться веко или голова склониться. Видит, как дрожат ресницы, и один глаз открывается, Какаши поворачивается в её сторону. – Так пялиться неприлично, – говорит он. – Вы не спите, – роняет Сакура, хочется сразу отодвинуться, она почему-то слишком близко к нему лежит. – Не сплю, – говорит он, она в эту неловкость врастает, с ней сливается, ощущает, что если постель не утянет её в себя, она просто-напросто исчезнет. Сакура не исчезает, Какаши – тоже. Он вроде и смотрит, но смотрит как-то наискосок – то на неё, то на потолок, то вообще мимо. Кассета продолжает жевать старые песни, гудит мини-холодильник, в ванной капает прохудившийся кран, выгляни Сакура на улицу – там тоже наверняка ничего не изменилось. Она знает, как это называется: замерший момент, его остановившееся время, тянущиеся в пустоту секунды молчания. – Я подумала, – начинает она, Какаши оборачивается с почти интересом, – я подумала… а если бы у нас получилось? – Получилось? – Исполнить наши желания. – Мы же пробовали… – не понимает Какаши. – Не так попробовать, по-другому, не с кем-то, а вот с… с тобой. – Со мной? – переспрашивает он. – Ты имеешь в виду отношения? Она не говорит «да» – не хватает сил – она глотает звук согласия. – То есть, ты имеешь в виду себя и меня? – переспрашивает он ещё раз. – Такие отношения? Между нами? Сакуре хочется умереть от стыда – да, да! она имеет в виду такие отношения. – Угу. Какаши фыркает, снисходительно говорит: – Не получится. – Почему? – Почему? – он спрашивает, будто это должно было стать чем-то само собой разумеющимся. – Ну, сама посуди, для семьи я никогда не годился – это первое. Второе – ты сама себе не веришь… – Сакура хочет что-то возразить, Какаши продолжает: – Ты всё ещё не определилась, как меня называть. Ты постоянно сбиваешься, то на «ты», то на «вы», вроде и хочешь считать меня другом, но получается у тебя с трудом. И происходит это только потому, что ты меня, на самом деле, жутко смущаешься… – Ничего я вас и не… – Не смущаешься? – Нет, – говорит она, почти твёрдо, почти не дрогнувшим голосом. – Хорошо. – Он поворачивается на бок, стягивает маску и громко тяжело выдыхает. – А так? От его лица дышит жаром, между ними сантиметров пятнадцать, слишком близко – Сакура жмурит глаза. – Достаточно. – Она ложится на спину, пытается не косить взгляд в его сторону и на лицо его не смотреть – для неё это чересчур. – Я понимаю, о чём вы. Вы правы. Это так, но ведь это не значит, что шансов нет. – Шансов нет, – говорит Какаши. – Но ты же не можешь быть уверен, в нашей ситуации со многими вещами можно примириться, ну, не получится ничего потом – главное же отсюда выбраться, вдруг мы сможем обмануть эту штуку. Тебе никогда не казалось, что курортные романы всегда более удачно складываются тех, что случаются в обычной жизни? – Тебе откуда знать? Ты же не?.. – Что бы ты знал, с Саске мы встречаться стали не сразу. Только два года назад… Мы же и не встречались толком, так… перекинулись парочкой фраз. И два раза я ездила в страну Чая. – У тебя там был роман? – Сакура всё ещё не хочет смотреть в его сторону – знает, как он лыбится и ржёт над ней. – Был. И целых два. И знаешь, что я заметила… Эти романчики даются легче. Даже если человек не очень, всегда кажется, что у вас столько общего, таким интересным он выглядит, а домой приезжаешь, и сразу тоска – никого подходящего, никто тебя не выслушает, не уделит столько внимания от безделья, не будет вести себя так, будто каждая встреча – свидание. И если бы мы притворились, что это курортный роман – кто знает, может, что-нибудь и вышло. – Сначала убеди себя в этом, – хмыкает он. – А тебе? Как тебе это ощущается? – Как глупая затея? – спрашивает Какаши. – Но я, по крайней мере, могу на тебя смотреть. – Ты бы мог меня поцеловать? Ей страшно, но она смотрит. Смотрит в его сторону и видит, как он замирает в смятении – рот полуоткрыт, в нём слова, которые он хотел сказать, но не успел, глаза странные, застывшие. – Нет, – говорит он. – Ясно. – Сакура сглатывает. – А если я попробую, оттолкнёшь? – Нет, – отвечает он через продолжительное раздумье. Она кивает сама себе, жуёт губы, прикрывает глаза, пробует вслушаться в музыку, чувствует, как дрожь собирается в подбородке. – Я не буду пробовать, – говорит она тихо. – Мне тоже страшно. Поэтому у нас ничего и не выйдет, да? Какаши соглашается, они ещё какое-то время лежат, не двигаясь. Даже, кажется, музыка отходит на второй план – всё опять под водой, а то, не меняющееся – вновь в другом мире. Только он рядом. Сакура его теперь ощущает. Она не одна барахтается в пустоте, Какаши тоже находится там, близко – без касаний, без движений, но возле неё, это едва уловимое тепло чужого человека можно ощутить кожей. – Я теперь с тобой не усну. – Выдыхает она. – Оставить тебя одну? – Только вернись часа через два. Какаши удивляется, но, прикинув, молча кивает и, задержавшись ещё на какой-то момент, молча уходит. Сакура прикрывает глаза, методично качается из стороны в сторону, пытаясь наконец осознать, о чём с ним только что говорила. Действительно ли она предложила ему такое, действительно ли завела такой разговор, действительно ли сама думала, что между ними такое возможно. Странно, решает она, разглядывая бледный в приглушённом свете потолок, а ведь теперь она ощущает совсем другое. И оно, это чувство, ей теперь покоя совсем не даст. Она поднимается с кровати на негнущихся ногах, проходит в ванную, долго смотрит на побелевший от налёта смеситель, думает принять душ, но тогда ей придётся раздеться, а если разденется… Сакура просто умывает лицо, доходит до холодильника, достаёт бутылку джина, делает два смелых, долгих глотка, ставит новую кассету, возвращается к кровати и, пролежав минут десять, понимает, что всё было бесполезно – отвлечься не получилось. Она находит свой телефон, последней отчаянной попыткой ставит его на зарядку и выключает тут же, когда вспыхивает экран и приходит двадцать уведомлений от ребят: ты где, ты как, Сакура, ответь. Сакура не хочет отвечать, Сакура хочет одного – а как решиться, совсем не знает. Ладно, говорит она себе. Ладно, она поднимается с кровати, снимает шорты и бюстгальтер, с жалостливым стоном возвращается в ванную, вспомнив о грязных ногах, забирается под одеяло и утыкается носом в его подушку – мыло и кожа – ничего лишнего – ничего личного. Ладно, она попробует один лишь раз, и больше ничего такого делать никогда не будет. Она давит пальцами на промежность, вовсе не удивляется, что трусы уже влажные, и что ощущения совсем не те, и что хочется чувствовать всё голой кожей. Ей хватает лишь нескольких минут, чтобы довести себя до оргазма – странного, дрожащего, смазанного оргазма, с одной рукой между ног и другой, вцепившейся в соседнюю подушку. С размытым видением перед глазами, что он совсем недавно был здесь и насмешливо на неё косился. Ладно, победили, Какаши-сенсей – она действительно возбудилась. Сакура откидывается на спину, сбивает одеяло в ноги, убирает волосы со вспревшего лица, поднимается с кровати и идёт в душ. И мастурбирует ещё один раз. И ещё один раз, вернувшись в постель. Какаши приходит ближе к двенадцати, как и обещал. Во дворе тихо, в комнате темно, музыка выключена, шуршит вентилятор по воздуху. Сакура лежит, повернувшись спиной и укутавшись в одеяло, – даже головы не видно. – Ты спишь? – спрашивает он. Она отвечает не сразу: – Нет. – Сакура раскрывает одеяло, оголяет плечо. Какаши это плечо не особо нравится. Что-то зловещее скрывается в её обнажённой коже. – Я вернусь в отель, – говорит он. – Останешься здесь? – Да. Сейчас не хочу вставать. – Хорошо. Спокойной ночи. Он собирается уходить, но она его останавливает: – Погоди. Она поднимается с кровати, медленно переступает по ковру, на него не смотрит. Какаши замирает с дверной ручкой в пальцах и не может понять, что к нему движется – нечто, белое растрёпанное приведение в трусах и майке на голое тело. – Я должна попробовать, – говорит она, приподнимается на носочки и касается его губ. На одно движение, на одну секунду, через маску. Моргнув и вперив глаза после. – Прости, – говорит она, сжимая сухие губы. Какаши сам моргает, сам смотрит на неё, разглядывает, не понимая, кто перед ним стоит. Он думает, что на этом всё закончится, что за актом быстрого, смутного любопытства ничего больше не последует, но Сакура тянет пальцы к его лицу, проводит большим по скуле, поднимает край маски и, не стянув её даже до конца, касается его губ ещё раз. Более открыто, более влажно, но всё ещё на пробу, на интерес. Она отстраняется, смотрит на него, решается на ещё одно движение. Но Какаши его знает – знает, каким будет этот поцелуй – он будет глубоким, открытым, совсем не любопытным, таким, какими бывают настоящие поцелуи – и останавливает её, держа за плечи. Он и отпустить её не может, понятия не имеет, как Сакура отреагирует после. Чтобы завтра всё было нормально, и она опять пришла к нему со своим бесконечным сериалом, она должна сейчас улыбнуться, сказать, что он обещал её не отталкивать, рассмеяться, Какаши бы улыбнулся тоже, ответил что-нибудь смущённое, извинился и ушёл. Или взял бы её с собой, и они всю ночь играли в бильярд, кидали дротики в доску, пили тёплое пиво и уснули под утро. Может, даже в обнимку на шезлонгах возле бассейна. Может, он бы и сам её тогда поцеловал, дав слабому пиву себя опьянить, а мыслям исчезнуть. Но он не может, он не может ничего сказать, ни извиниться, ни уйти, ни взять её с собой – ничего из того, что сделает завтра нормальным. – Ты хотел идти, – напоминает она. Какаши соглашается, кивает, отпускает её плечи, смотрит напоследок ещё раз и выходит за дверь. Далеко он не уходит – Сакура из окна видит, как он садится на лавку у забора, чешет подбородок, приспускает маску и медленно курит, выдувая густой дым под свет фонаря. Обратно он, впрочем, тоже не возвращается. Поднимает глаза к их окну, встречается с ней взглядом. Сакура улыбается. Завтра всё будет нормально.