Застрять в Песке

До места он добирается глухой ночью. Всё ворчит про себя, что так себе из него группа быстрого реагирования. Но тут уж ничего не поделаешь. Среагировал-то он быстро, а вот до места добраться уже стало проблематично, и, как ни старайся, когда тебе перевалило за тридцать, скакать, как в восемнадцать лет, не выходит. Наверняка ведь опоздал – преступник давным-давно сбежал. Такими делами Хокаге заниматься, конечно, не должен. Оно само вышло. Шизуне вроде и по протоколу отчиталась: пятьдесят процента состава команды находится в состоянии, угрожающему жизни; лицо или группа лиц, напавших с особой жестокостью; ещё и этот яд, к которому нет никакого известного противоядия – и не торопил его никто, но Какаши сам ляпнул, что ему по пути, и он сам проверит место, где напали на команду генинов и джонина. Джонину досталось больше всех. Какаши толком не слушал объяснения Шизуне, но по себе знал, что когда нападают на детей, ты рефлекторно уберёшь их себе за спину. Генинов только поцарапали, но яд в крови нашли, и, когда он сошёл на ближайшей к месту нападения станции, получил сообщение, что вывести его никак не могут, и присвоили ему такой уровень токсичности, ради которого им нужно вызвать лучшего специалиста. «Хорошо», – ответил он и дал разрешение вырвать Сакуру из отпуска. Хотя бы до послезавтра ждать не придётся. Только если преступник не успел убежать далеко. Он проверял телефон ещё несколько раз, когда ловила связь, но Сакура больше ничего не писала. Думал сам рассказать, но решил не беспокоить её зря и не волновать. «Какой-то идиотизм», – понимает Какаши, когда резко останавливается и чувствует запах недавней, гнилой крови. Ведь если она вернётся в Коноху и не найдёт его на месте, разволнуется ещё больше. Он бы сам так сделал. Хотя страшного ничего не произошло – Какаши, разумеется, опоздал. – Внутри. Мёртв. Хотя уверенно говорить, что ничего страшного не произошло, – тоже громкое заявление – у кривого разлома в скале, рядом со входом в пещеру, его ждёт Саске. – И тебе здравствуй. Саске молчит, едва заметно кивает головой. – Из госпиталя доложили, что преступник владел ядом, очень токсичным, – предупреждает Какаши. – Заражение через контакт с кровью. – Я его не трогал, – отрезает Саске, – когда пришёл, он уже умер. У него всё тело раздуло, сам посмотри. – Саске кивает в черноту пещеры, больше не двигается. Какая лаконичность движений, думает Какаши. Кого-то напоминает. Хотя у неё, у этой лаконичности движений, совсем разная природа, думает он, когда осматривает труп. Ведь Какаши делает так от показушной ленности, Саске – из своих собственных, неявных убеждений – будто пошевелись он один лишний раз, весь мир тут же развалится. Как палец в заднице, понимает Какаши, сунь тебе кто палец в задницу, и вот ты уже совсем другой человек. – Заказ оформлен не будет? – спрашивает он. Какаши только сейчас замечает, как он стоит в проходе, и его длинная, вязкая тень тянется по земле. – Оплату пополам поделим? – Какой это ранг? «Ц»? – Какой ранг у миссии, где исполнитель нашёл один труп? Ну, жизни исполнителя ничего не угрожает, вооружённого столкновения не было. На «Д» потянет. Саске громко, звучно выдыхает. Зря он с ним так. Нужно бы как-то мягко разузнать у Шизуне, имеет ли право Хокаге запрашивать выписку с банковских счетов третьих лиц, не чужие ведь друг другу люди. Хотя как подумать – Какаши оборачивается на Саске, тот ведёт головой и даже как-то бестолково что-то рассматривает вверху. Никакой лаконичности движений – забылся, пожалуй. Какаши тоже забылся – у него тут дело было – лежит вот ничком, смердит, из чёрных струпьев чем-то подтекает. Какаши отходит от трупа на шаг и не может сразу сообразить, что ему с этим трупом делать. Оставить бы здесь, но токсичный наверняка, вдруг ещё кто наткнётся, или, ещё хуже, сожрёт какой-нибудь падальщик. Он проверяет телефон, связь не ловит, ни звонок сделать, ни сообщение отправить, до ближайшей сотовой вышки пешком часа два, и потом обратно столько же. Нерационально. Эти четыре часа будут тянуться, как до послезавтра. Когда он разгибается и решает отправить сообщение, как только появится связь, чтобы из резиденции отправляли отряд АНБУ для зачистки, ему видится настоящим блаженством оказаться в деревне в ближайшие несколько часов. Никакой погони, никакого преследования, даже драться ни с кем не надо, и ждать до послезавтра – тоже. Какаши пытается вспомнить, когда ещё ему так хотелось вернуться домой. Пожалуй, никогда. Забавно, признаётся он себе, ведь если рассмотреть «вчера» в разрезе, «вчера» он домой возвращаться вовсе не хотел. – Какаши, – окликает его Саске на выходе. Какаши оборачивается, Саске отчего-то опускает глаза вниз, продолжает: – я позавчера отправил Наруто послание, там для… для Сакуры… – Он прерывается, не может закончить. – Она в порядке, – обрывает Какаши. – Всё нормально. – Хорошо, – говорит Саске. – Если… – У неё всё хорошо, не напрягайся. Ему почему-то даже стыдно. Ведь это Саске виноват, что они застряли во временной петле и проторчали там почти год, ведь не отправь он ей это несчастное послание, Какаши бы ни за что за ней не пошёл. Не отправь он ей это послание, Какаши бы никогда не захотел вернуться домой. И теперь перед Саске ему неловко. Но Саске это уже не касается, и коснуться не должно – он свой выбор сделал. – Кхм… – продолжает Саске, – я думал, что она ещё долго будет переживать. – Всякое бывает. – Пожимает плечами Какаши. Никак бы не выразить свою неловкость и убраться отсюда побыстрее. – Всякое… ну да. Когда с Саске они наконец расстаются и проходит ещё немного времени и дороги, Какаши позволяет себе остановиться, выдохнуть, проверить телефон и ещё признаться, что от финальных слов Саске ему стало не по себе. И ещё от того, как он на него посмотрел – пристально, внимательно, будто душу насквозь прошил – такой глубокий взгляд, всевидящий. Это его не касается, повторяет он себе. И ей он уже не нужен. Взрослые же люди. Ты – уж тем более.

***

Он сейчас утонет в своей вседозволенности. Прекрасно, оказывается, быть самым высокопоставленным лицом: ни перед кем не отчитываешься и делаешь всё, что вздумается. Хочешь – идёшь в резиденцию, хочешь – придумываешь отговорки, перекладываешь на кого-то ответственность и растворяешься в тенях деревни, где тебя никто не найдёт, а хочешь – делаешь вот так. Первым делом Какаши отправляется в госпиталь, только приличия ради интересуется на регистрации о состоянии команды, ещё он, разумеется, уточнил у дежурных на воротах, во сколько вышла команда зачистки, нашёл все ответы удовлетворительными и не смог удержаться. Она спит. Уложив голову на локти, согнувшись над столом, жмурясь от восходящего солнца. Свет тусклый, рассеянный. Сакура ворочает головой, шуршит бумагами и, кажется, скоро проснётся. Но Какаши не может и шагу ступить, чтобы как-то потревожить этот беспорядочный сон. Уж слишком красиво скользит свет по её лицу. И ещё – здесь совсем тихо. Ни единого шороха, ни единой души – административный отдел не работает в четыре утра. Совсем никого. Только он, застывший в дверях, она, вот-вот просыпающаяся, и тусклый рябой свет. Если в мире что-то сломается и пойдёт не так, и он опять застрянет во временной петле, это будут самые лучшие часы в его жизни, которые он сможет из раза в раз проживать. Большего уже и не нужно. Только знать, что она вот так тут спит. Она тянет головой, медленно трёт лицо, шуршит бумагой, сквозняк перебирает ламели жалюзи, она просыпается слишком резко. – Ты пришёл? – Вопрос задаётся как-то чересчур бессвязно. Какаши сам не успевает к нему подготовиться, только выныривает из своей вязкой трясины смертельного любования, и в пространстве себя не ощущает – пришёл, наверное, куда? – Ты ранен? – Смотрит она на него странно-серьёзно. Какаши только валко кивает головой и укладывает руку к сердцу на грудь. – Куда? – спрашивает она ещё серьёзнее. Какаши благодарит всех Ками за то, что когда-то давным-давно его что-то ударило по голове, и он решил носить эту несчастную маску и никогда её не снимать. – Здесь где-то, – говорит он с трудом. – Показывай. Он сдаст себя минуты через две, его на больше не хватит. Она слишком очаровательна в этом своём образе форменного шиноби. Слишком строгая, сосредоточенная, серьёзная, беспокойная. Переживает. Ками-сама, за него переживает. Какаши никогда ничего не искал, но там нашёл то, что и вообразить себе не мог. Он с хрипом, еле различимыми вздохами расстёгивается, притворяется, корчит какую-то жуткую гримасу невыносимой боли, придерживает себя за сердце и неловко стягивает жилет с плеч. То ли ещё будет – нужно же ещё целую водолазку с себя снять, прямо через горло. Пока пытается выкрутиться, рискует остаться без маски, без всего рискует остаться – она смотрит ещё внимательнее. – Где? – не понимает Сакура, разглядывая его голый торс со всех сторон. – Здесь, – говорит Какаши и держится за сердце. Что он и говорит: сдаётся. Повержен – победила. Выражение её лица с сосредоточенности медленно превращается в немилость. Он прямо сейчас умрёт. – Ты издеваешься, что ли?! Я же серьёзно. За что, господи? – Она хватается за голову, делает несколько бестолковых шагов, возвращается обратно и рассеянно щупает затылок. – Ты мне наврал, чтобы раздеться? Какаши не отвечает, улыбается одним уголком рта. Она перед такой улыбкой безоружна. Сакура обессиленно опускает плечи, позволяет ему наклонить голову, упереться в её живот и молчать несколько сонных, медленных минут. Она там и здесь так устала, что ни одного гневного слова не найдёт. Он так долго к ней спешил, что все слова по дороге растерял. И будто выяснять уже нечего – всё давно с ними понятно. Какаши долго не решается отнять голову от её живота, лбом утыкается в ткань халата, дышит её воздухом, понимает, с какой бы радостью уснул даже в такой позе, прижимая её к себе теснее. Но здесь всегда всё назло – стоит им здесь закрыться и как-нибудь уснуть, уже через пятнадцать минут они наверняка кому-нибудь понадобятся. Даже самой Сакуре: – Мне ещё нужно отчёт заполнить, – говорит она, проводя пальцами по его плечам. – И подождать экспертизу. Морока полная. – Вы не вывели антидот? – Нет, конечно. – Вздыхает Сакура. – Только органы почистила и поражённые ткани оставила ирьёнинам залечивать. Вообще… Как формула будет готова, отправь её Ямато. Кажется, Орочимару этот яд быстро признает. Может, чем-нибудь ещё поделится. – Есть, капитан. – Не паясничай. – Так ты мне Цунаде напоминаешь. Закрыть глаза, и не поймёшь, с кем оказался в одной комнате. – Ну уж не придумывай, – возражает Сакура. – Цунаде бы давно подзатыльник тебе выписала за такие фокусы. – А ты? Она улыбается кротко, прилично. Тянет руку и проводит по его волосам – гладит. На самом деле, сказала она, когда Какаши уже белого света не видел – так сильно жмурился, я очень сильно хочу на тебя злиться. Но не могу, не получается. И не получится, ответил он ей. И позвал на свидание. Сакура вздохнула с сожалением, теперь им такое количество свободных, пустых дней будет только сниться – он же сам понимает. Какаши всё прекрасно понимал, но слушать её не хотел, ответил «ага» и сказал «сегодня». Сакура ни разу ему не поверила.

***

Он ни о чём не забыл. Честно. И даже то, что солнце успевает встать, отчётливо посветить целый день, укатиться к горизонту и насовсем исчезнуть, совершенно ничего не значит. Забыла на самом деле Сакура. Она заканчивает свою работу к десяти утра, проверяет по рабочему составу, случится ли какая глобальная катастрофа, если она сейчас уйдёт домой, принимает волевое решение досидеть до конца приёмного часа и периодически прикрывает глаза. Ей вдруг становится очень страшно уснуть. Утром сглупила, упала на стол и сама не поняла, как заснула. Но Какаши пришёл. Спас, считай. Потому что страшнее оказалось не то чтобы не проснуться – проснуться во временной петле и всё это себе придумать. Она принимает второе волевое решение: если до конца приёмного часа ничего страшного не произойдёт, она пойдёт домой, поставит на всякий случай десять будильников и проспит часов до шести вечера – Какаши явно раньше этого времени со своим свиданием не объявится. Ничего страшного не происходит. Ближе к двум заглядывает Шизуне, говорит, что Сакура не очень хорошо выглядит и советует уйти. Сакура уходит. Она очень долго идет, чуть ли не у каждого столба останавливается, здоровается со всеми даже не самыми знакомыми людьми, надеется на какой-нибудь короткий, бессмысленный разговор, выбирает самую длинную дорогу и заглядывается на каждую витрину, смакуя каждый свой шаг. Чтобы если это вдруг всё окажется сном, хоть так в нём задержаться. Дома она решает, что засыпать на голодный желудок – не дело. Набивать желудок чем попало – тоже ничего хорошего. Она доходит до магазина, покупает продуктов, варит суп на самом медленном огне и находит себя сильно не расторопной в своих движениях, а когда наконец укладывается в постель, понимает, что сон пропал. Совсем исчез. Сгинул. Его теперь нигде нет. Сакура пытается найти его до шести вечера, разглядывает потолок, упорно лежит на спине, считает всех овец на свете, но солнце садится, потолок чернеет, спина затекает, а овцы равнодушно проплывают мимо. К девяти она перестаёт его ждать, она начинает ждать Какаши: проверяет телефон каждые пять минут, скачивает какую-то идиотскую игру, чтобы убить время, по ошибке уходит отмывать ванную комнату и ужасается от того, что проходит только полчаса с тех пор, как она в неё зашла. Разгребает старые, забытые посылки, примеряет к интерьеру новые светлые полотенца, думает, что неплохо было бы поменять шторку для душа и коврик, долго не может прикинуть, какого цвета они ей нужны, и, когда наконец от досады останавливается на розовом, видит, что времени уже одиннадцать ночи. Телефон молчит. Она быстро злится и быстро обо всём забывает – он ведь наверняка сидит и работает, и делает так каждый день. Ей даже совестливо становится, совершенно очевидно, почему он не хотел сюда возвращаться. И ещё – она забыла. Она что-то хотела у него спросить, но забыла. Пока собирается, в голову ничего так и не приходит. Совсем вылетело, исчезло. Сакура эти ощущения крутит всю дорогу до резиденции, упорно пытается вспомнить, пытается вытащить какие-то обрывки, намёк на мысль – седые волосы. Из всего, что пришло на ум, вытащилось только это – седые волосы. Чьи седые волосы? Зачем ей об этом спрашивать у Какаши? Правда ли у него поседели волосы давным-давно в детстве или это генетическое? Генетическое, конечно, да и не седые они, дура, а п-е-п-е-л-ь-н-ы-е. Ну да, говорит она себе, у тебя у самой розовые. И насовсем успокаивается. Он поднимает на неё глаза тут же, как она заходит. – Ты время видел? – спрашивает она. Выходит резковато, но и Какаши выглядит слишком отречённо, чтобы она не поняла, что он в этом пространстве просто потерялся. Он пробегает глазами ещё несколько строчек на экране, закрывает ноутбук и форменно улыбается. – Сейчас – самое время, – говорит он. Сакура подходит ближе, не доверяя такому странному, пылкому настрою. – Для чего? – спрашивает она неуверенно. – Забыла? Свидание. – Ради него и пришла, – отвечает она. – Куда пойдём? Она спрашивает, но уже совсем сомневается, разочаровывается в своём вопросе. В самом деле, никуда она не хочет. Ей бы одного – поспать нормально. – Есть одно заведение, – говорит он. – Заведение, – повторяет Сакура обречённо. – Не хочешь ходить по заведениям? Она делает вид, что задумывается, надувает губу и коротко мотает головой. – Тебе в этом заведении понравится, – уверяет Какаши, тянет к ней руку и подталкивает ближе к себе – прямо как утром в госпитале – уткнувшись ей в живот головой. Сакура механически гладит его по голове, думая, что опять чувствует себя на своём месте. Наконец. – Я об этом заведении весь день мечтаю, – бормочет он устало. – И чем занимаются в этом твоём заведении? – Отдыхают. Люди всё время пытались изобрести другой способ отдыха, у них даже что-то вышло, но данное заведение всё ещё ни с чем не сравнится. Это даже для здоровья полезно. Увидишь, сама как врач убедишься. – Никому не скажу, – говорит она, посмеиваясь, – что на первом свидании ты позвал меня спать. – Мы с тобой уже всё на свете переделали, фантазия пока истощена. – С акулами так и не поплавали. – И на речную рыбалку не ходили. – И куда в следующий раз пойдём? На рыбалку или к акулам? Какаши поднимает на неё голову, смотрит смазано, невнимательно. Будто тоже наконец нашёл себя на своём месте и теперь может хоть где-то таким побыть. И, ничего не отвечая, вновь упирается лбом ей в живот. Сакура не перестаёт гладить. – Я отключусь прямо сейчас, если мы не сдвинемся с места, – говорит он. Не говорит даже – перебирает слова. – Ты в курсе, – вставляет она, – что такое твоё движение можно расшифровать, как подсознательный поиск матери? – У каждого движения есть свой подтекст? – спрашивает Какаши, отнимая себя от неё и откидываясь на спинку кресла. – Я думала, что с твоим опытом работы, ты давным-давно это знаешь. – Тупею, – отвечает он, поднимается с кресла, обращает внимание на бумаги на столе и очень быстро не находит в них ничего важного. – От чего? – От любви. Сакура замирает, сжимает губы, дышать перестаёт, а потом видит, как он улыбается – опять одним уголком рта. – Я тебя ещё за утреннюю выходку не прибила. Какаши улыбается во весь рот. Какая прелесть, теперь каждое его действие – повод для убийства. Он давно такого ждал.

***

Если бы Какаши умел петь – он бы пел. Он бы ей целые оды посвящал, столько слов красивых наговорил, но сейчас, находясь в этом зыбком, сатиновом пространстве, он и говорить уже толком не умеет. Ему кажется, будто Сакура хотела сказать ему что-то важное. Он чувствует её слова: как слоны, у которых есть ультразвук и большие уши, свой собственный язык. Он чувствует форму этих слов, их значение, их выражение, даже пощупать может, но совсем их не понимает. Вот они – слова, а что значат – не разберёшь. Они – под его руками – очень важные, но эфемерные, неуловимые. Он гладит их пальцами и улыбается – вспоминает бестолковую поговорку про птиц. Ему очень хочется понять, что же она говорит. Но он смотрит на неё, на слова её смотрит и ничего в них не видит. Рот у Сакуры закрыт, она тихо молчит. Лицо расслаблено, взгляд прямой и спокойный. Она и не собиралась ничего говорить. И если собиралась, ничего хорошего она бы ему точно не сказала. Он понимает по её дрогнувшим зрачкам, разбитой радужке. Он вдруг оказывается в отеле. Пустыня завывает ветрами. Ему нужно ещё несколько мгновений, чтобы понять, почему он тут очутился. Там, дома, ему было так холодно. По-приятному холодно, когда весь день бродил под солнцем и зашёл в прохладу. Ему так напекло голову? Он сошёл с ума из-за жары? Он осматривается, вот – каньон, в том же самом виде, в котором он его когда-то оставил. Ну, вот и всё, говорит старик. «Всё?» – не успевает переспросить Какаши – старик исчезает, будто его здесь и не было. Его здесь и не было, понимает он. Он оборачивается к отелю. Большое, несуразное здание. Отсюда его совсем не видно: ни песочных стен, ни жёлтых карнизов, даже крышу не найдёшь. И дорожки к отелю нет. Здесь совсем ничего нет – одни вздыбленные камни и голая земля. Он собирается ступить ближе к камням, чтобы взобраться наверх, но оступается и чувствует, как ухает воздух позади – перил на площадке тоже нет, даже самой площадки не существует. Он идёт по камням, переступая отчего-то неловко и неуклюже, точно и не шиноби совсем. Ты – шиноби, повторяет себе Какаши и вспоминает, как правильно переставлять ноги. Высота здесь не выше метра, но когда он оказывается наверху, ему кажется, что он не через два камня перепрыгнул, а кое-как взошёл на целую гору. Почему-то бросает в холод, здесь очень холодно, хотя солнце светит, ветер шуршит песком, и всё должно быть, как прежде. Хоть бы и отель, на самом деле, всё же стоит на месте. Когда он подходит к нему чуть ближе, что в поле зрения попадают и первые этажи, он оборачивается назад – и дорожка, и площадка, и перила там же, где он их помнил. Это сон, понимает Какаши. А если это сон, и он уже это понял, значит скоро всё закончится. Он подходит к территории, проходит через открытые ворота, не находит ответвления дорожки к гольфовому полю и не может вспомнить, видел ли он его вообще. «Зачем тебя здесь построили?» – звучит в голове чужой вопрос. «Откуда он там появился?» – спрашивает Какаши у себя. Он бредёт по наитию, не сразу понимает, куда ведут его ноги, но выходит через заросшие кусты к заброшенному маленькому бассейну и всё осознаёт. Шезлонги – те же самые. Кусты пострижены точно так же. Всё осталось, как прежде, только вода мутновата, и борты постепенно зеленеют, вода слишком синяя, тёмная, чтобы разглядеть налёт в углах. Он точно там был, Какаши этот бассейн наизусть знает – каждый стык плитки. В баре рядом никого. Какаши не рискует заходить, как смутнённый разглядывает очертания стойки из-за стеклянных дверей и проходит мимо. На всей территории ни одного человека, он чувствует странную, спокойную тревогу. Как будто все вымерли. В лобби играет привычный, знакомый джаз. Какаши прислушивается – где-то звенят стаканы, бренчит тележка для багажа и шуршит ковролин, в ней, этой какофонии знакомых, призрачных звуков, раздаются шелестящие голоса. Он не решается проверить, ему кажется, что пойди он в их сторону, обнаружит то, что видеть ему совсем не хочется: там и гробовая тишина и свой надрывной всхлип от сжатого горла, и стрекот визгливых птиц, и слишком много крови, у которой нет никакого рокота. Кровь – она тихая, беззвучная. Какаши кажется, что пойди он на звуки – он встретит одну лишь тишину. Он вовремя вспоминает, что это только сон, и нужно всего лишь дойти до точки, до какой-нибудь несуразицы или чего-то настолько страшного, что всё сразу рассыпется. Там, куда его зазывает отель, нет никаких несуразиц и ничего страшного – это всё он уже когда-то видел. Он игнорирует все призывы и проходит мимо, напоследок звякает открывающаяся дверь лифта, из него никто не выходит. Какаши проходит на улицу, взглядом задерживается на потемневших от пыли кадках с сухой землёй, ловит запах жаркого дня, какой бывает возле отелей, которые знакомы только с солнцем, выходит из-под навеса по устеленной дорожке и замирает – где-то здесь должна быть деревня. Он её тоже отчётливо помнил, каждую её улицу, такие отели не могут стоять посреди пустыни совсем одни – «кто тебя здесь оставил?» Что ты пытался тут найти? Забавно, сбивается он одной мыслью, он изучил здесь каждый угол, а названия отеля не скажет. Наверное, думает он, остановившись на месте, у него должно быть очень странное название. Такое, каким никому и в голову не придёт его назвать. Потому что никому бы не пришло в голову построить его здесь. Никакой деревни рядом не было. Даже дороги, по которой он вчера уехал в Суну, – тоже не было. Какаши задирает голову, пытается прочитать название, чувствует, как приближается к той точке, после которой всё поплывёт, исчезнет и вернёт его туда, где он должен быть. «Где я должен быть?» – спрашивает он у себя. Слоны, знает он, общаются друг с другом инфразвуком, который человеческое ухо не способно распознать. Своим собственным языком. У Какаши нет такого языка, у Какаши никакого языка нет – он ни одного слова разобрать не может. Он чувствует её слова, ощущает их форму, их значение и течение, но ни одного не понимает, пока смотрит на вывеску на самой крыше, задрав голову. Так ли должно выглядеть это название? Зачем этому отелю понадобилось название? Кто его здесь построил? Что я тут искал? Он не может прочитать, ни одного иероглифа разобрать не может. Крайний, последний здравый смысл подсказывает, что это нормально, – ты в другой стране, тут, возможно, есть слова, о которых ты не знаешь. Но Какаши чувствует, что именно эти слова он обязан знать, он по-другому ни на что ответить не способен: Сакура. Он знает, что там написано, но в упор не видит – потерял. Что у вас было, интересовался старик. Ничего, просто хотел найти её, отвечал Какаши. Нашли, спрашивал старик. Нашёл? Лифт так и остался открытым – его дожидался. Какаши залетает внутрь, ослабевшими пальцами нащупывает кнопку своего этажа. Движения его то механические, то расплывающиеся. Он, кажется, дошёл до этой точки. Только ему нужно найти Сакуру, она где-то здесь, его ждёт. Он найдёт её и они отсюда уберутся. Никогда больше не вернутся в эту петлю. Он выходит в коридор, пытается вспомнить, в какой стороне его номер, прислушивается к звукам, запахам, ощущениям. Он телом её чувствует – она точно здесь и повсюду, будто бы он в её теле, отель – её пульсирующее, живое существо. Если так, ему её никогда не найти, он уже нашёл её – везде. Какаши валкими, непослушными ногами идёт до номера. Каждый шаг – как по палубе угодившего в шторм корабля. Это сон, повторяет он себе. Но здесь, в этом сне, ему так страшно её не найти. Никогда из него выпутаться и её потерять. Шуршу листочками, отвечала она ему тихо, потупив взгляд в землю и зарыв носки ботинок в сухие листья. Шуршишь листочками, повторил он. Его как камнем придавило. Придавило и прижало к месту, когда он вспомнил эти её слова и услышал хрустящий шорох листьев, а следом – её смех, укрытый ладонью: только никому не говорите. Какаши открыл глаза, вцепился в стену коридора и вспомнил, что в пустыне нельзя шуршать листьями. Он найдёт здесь её, они отсюда уйдут и пройдёт ещё несколько месяцев, прежде чем они смогут тайком отправиться в парк и сворачивать с протоптанных, расчищенных тропинок. Он готов взвыть и остаться здесь навсегда: когда он открывает дверь в номер и заглядывает внутрь, на кровати лежит какая-то незнакомая женщина. Даже не женщина, точнее – её силуэт. Какие-то очертания женщины, совсем незнакомые. Какаши вглядывается в её облик и никак не узнаёт. Но чувствует – Сакура тоже здесь. Он чувствует её запах, её присутствие. Он садится на кровать, как ненормальный пытается расправить складки одеяла, найти её там, между ними, даже ощущает тепло, которое от них исходит, такое близкое, мягкое, по-сонному горячее. Но Сакура больше не здесь – она не часть этого отеля, и он не находится в её теле. Её там нет. Это – не там, это – здесь, понимает он, когда смотрит на окно. Слабый сквозняк надувает плохо задёрнутые шторы, льётся тусклый, тонкий свет. Со спинки стула свисает её серая футболка, с сиденья выглядывают голубые джинсы, она уже давно не стесняется и не пытается выглядеть прилично, поэтому носки она вчера скомкала и бросила рядом с кроватью. Какаши знает, что стоит ему приподняться, он их увидит. Он вновь проваливается в мерклую дрёму, выныривает из неё, обрывая себя – он не должен думать о носках, он должен найти её. Она же тут, совсем близко, рядом, почти под кожей, на коже – он чувствует её тепло, запах её тела и волос. – Сакура, – зовёт он её. Щупает мятую, тёплую постель. Находит. Она поднимает веки с дрогнувшими бледными ресницами, рассматривает что-то перед собой, встречается с ним взглядом и улыбается. – Утро.