Застрять в Песке

Ей всё что-то мешает проснуться: только открывает глаза – и вновь проваливается в сон. Там ей мерещится Какаши. Она говорит ему, что боится заснуть и проснуться без него, а ещё хуже – проснуться нигде. Ты проснёшься, убеждает Какаши, гладя её по волосам. С тобой, спрашивает она. Какаши не отвечает, слабая улыбка мреет на его губах. Сакуре кажется, что все эти сновидения ей просто привиделись, их не существует в реальности, этот сон бесконечный, он никогда не заканчивается, он никогда не закончится: один страх, один ответ, один вопрос. И всё по кругу. «Будешь так долго спать, переспишь, и голова заболит», – говорила ей мать, когда Сакура не собиралась вставать, трясла её за плечи и вынуждала проснуться. – Мам? – хрипло зовёт Сакура пересохшим ртом. Ей кажется, что мать стоит прямо за её спиной и трясёт её за плечи. Будет упираться – и одеяло сорвёт. Никого там нет. И плечи её в порядке. И утреннего холода от сорванного одеяла она не чувствует. Она поднимается и совсем просыпается, когда понимает: телефон не звонит. Отупелое, пугающее понимание. Как когда проспал, и вдруг внезапно это понял. Она механически поворачивается к тумбочке, слабой рукой пытается нащупать телефон на столешнице, проходится ладонью по всей поверхности. Она сбросила звонок и вновь уснула? Но раньше у неё никогда не получалось опять уснуть. И даже если бы она уснула, понимает Сакура, она бы не проснулась, если бы её никто не разбудил. Или если бы не настал следующий день. Телефон лежит под подушкой, никаких пропущенных нет. А мама… Мама звонила вчера. Сакура так и видит: один входящий – вчера. – Что за?.. Она перепроверяет календарь. Откладывает телефон. Встаёт с кровати. Делает несколько шагов по комнате, заглядывает за шторы, находит широкую тень на балконе, которая появляется только к полудню, и даже срывает трубку стационарного телефона, думая позвонить на ресепшн и спросить, какое сегодня число, но останавливает себя. Проверяет календарь на мобильнике ещё раз. Никакой ошибки нет. Двадцать третье июля. У неё грудь давит чем-то тяжёлым, и что-то отчётливо пульсирует по сухим рукам. Сакура не понимает, как двигаться, какую гримасу состроить, стоит ли расплакаться от счастья, или побежать искать Какаши и кидаться ему на шею, потому что он наверняка проснулся, а она проспала до самого обеда. Какаши. Сакура осекается, смыкает изумлённый рот, держит хмурость на лице и понимает, что не особо-то ей и радостно сейчас. Какаши.

***

Он объявляется на обеде. Он ей не скажет никогда (хотя, может, когда-нибудь и скажет), но он и на завтраке появился. И встал так же в пять утра, нихрена не выспался, и пока ждал начало завтрака успел в голове тысячу вариантов диалога перебрать, потому что всё это – и подъёмы в пять утра и способ мыслить в нескольких тысячах вариантов – его старая-старая привычка. Присмотрись к себе, Сакура бы поняла, что у неё этот образ мышления из-за петли появился. У Какаши он с самого детства, чуть ли не с пелёнок. И в каждой вариации она давала ему по морде. И хорошо ему от этого вовсе не было. Потому что вчера он себе пообещал, что в петле она больше не проснётся. И в петле Сакура не проснулась – она проснулась здесь, в новом дне, в по-настоящему новом дне. И не велика проблема понять, из-за кого всё это было и кто действительно виновен в их заминке. Вот и она наверняка поймёт, кто их здесь задерживал. Ведь дело было давно не в ней и не в них, всё дело было в нём. Потому что тогда, позавчера, в дне, которого уже не существует, которого никогда не существовало, она не обманула, она правда для себя всё решила и всё, что могла отпустить, уже отпустила. И Какаши знал об этом ещё до того, как она озвучила это вслух. Наверное, он знал об этом, когда она ушла. Продолжи бы она за него цепляться и не оставь одного на несколько месяцев, он бы ни за что не поверил. Но она исчезла и решила для себя всё настолько, насколько возможно решить, чтобы вернуться обратно. А вот он ничего не решил и ничего отпустить не смог. И проблема даже не в этом эгоистичном желании никогда не выбираться из петли – она ему надоела день на двадцатый. И когда Сакура это поймёт – а поймёт она очень быстро – она обязательно ему вмажет. Или сделает, как сделала. Он успевает съесть порцию риса с жареными овощами, омлет, подумать над остывающей тонкацу минут двадцать, так ли она нужна ему в желудке, выпить чашку кофе, уйти из ресторана, за каким-то углом выкурить сигарету, вернуться, выпить ещё одну чашку кофе, плюнуть на всё и один раз – последний раз – взять с раздачи жареные пончики. И с тахикардией наверняка бы успел свалиться, но тут не тахикардия – тут уже целый инфаркт, полный разрыв сердца – ни желудков, ни клапанов – она появляется в проходе, лавирует между столами, замечает его, и, не успевает он поднять руку в приветствии, хмурится и отворачивается. Какаши переваривает увиденное ещё минут двадцать. Хотя что тут переваривать – тонкацу он так и не съел. Но на самом деле кое-что всё-таки есть – она же появилась, как обычно. В таком же виде, в каком он её уже тысячу раз видел: растрёпанном, помятом, несобранном, несуразном и его обескураживающим. И очень сердитом. И у него нет никаких сил ему сопротивляться. Она бананы накладывала. Когда он подошёл. Так подумать, нелепее занятия не найти: вот он подходит, вот связка маленьких бананов, мокрых от конденсата, вываливается из щипцов. Кожура скользит, не цепляется, Сакура не управляется с ними, одной рукой придерживает крышку холодильника, ей же, на сгибе, держит тарелку и прижимает её к телу. И пыхтит. Самый неудачный момент, чтобы подойти, но отступать ему уже некуда. – Сакура, – зовёт он. Сакура не обращает никакого внимания. – Кто этот идиотизм придумал? – ворчит она вслух. На завтраке бананы не выкладывали – это что-то новенькое. – Сакура, насчёт вчера… – Или насчёт сегодня? – говорит она. И его удивляет – он за эту долю мгновения успел засомневаться в своём существовании. – И это тоже, – подтверждает Какаши. – Я бы многое хотел с тобой обсудить. Думаю, нам ещё есть, что друг другу сказать. – Я из-за тебя здесь двести дней торчала, – отрезает она. – Не знаю, на что ты рассчитываешь. Я очень сильно на тебя злюсь. – Прости. Она закрывает крышку холодильника, берёт тарелку в освободившуюся руку, а после, замерев на месте, поднимает на него взгляд. Такой взгляд, который вынести он не в состоянии. – Если ты захочешь поговорить, – говорит он, – я должен уехать отсюда через час. Нужно возвращаться в Коноху, я должен был вернуться раньше вас, здесь не задерживаться. – И что, ты мне предлагаешь поехать с тобой? – Если ты хочешь, конечно. – Какаши на это даже не надеялся, его даже на улыбку пробивает. – Я буду рад, если у нас будет возможность всё обсудить. Она отходит от холодильника, качает головой. – Я просто на тебя злюсь. Если дашь мне понять, что выбрались мы не из-за того, что ты меня пожалел, или выдумал что-то такое, что наши желания стали несовместимы, я через какое-то время просто перестану на тебя злиться. И всё. «И всё», – понимает он. Но отупело отступает на шаг и даёт ей пройти. Ни «хорошей дороги», ни «жду нашей следующей встречи», ни «пошёл к чёрту, мудила». Он возвращается в номер, собирает два костюма в сумку, заминается ненадолго, вспоминая, были ли у него ещё какие-то вещи или всё выдумка временной петли, ждёт целый час у телефона, не рискуя от него отходить, она не звонит. Внизу в лобби, пока ждёт трансфер до вокзала, набредает глазами на магазинчик с ювелиркой. Той бижутерией, которая его до состояния панической атаки довела за минуту, и зачем-то заходит внутрь и берёт серьги, которые в прошлый раз присмотрел. Понятия не имеет, для чего, – носить же всё равно не будет.

***

– То есть, это он вас всё время здесь удерживал? – переспрашивает Ино. Сакура кивает. – Но… зачем? – Я не знаю. Он меня сильно выбесил, чтобы я сейчас в этом разбиралась. – Избегающий тип привязанности, – понимает Ино. – Мудаческий тип привязанности. Пусть катится, куда хочет. Вернусь в Коноху, отойду, и поговорим. – Встречаться будете? – поддразнивает Ино. Сакура спускает очки на нос, даёт понять – та ходит по тонкому, очень тонкому льду. – Ну что?! Хочешь сказать, что так возьмёте и всё забудете? Да я в жизнь не поверю. Уж не знаю, как Какаши-сан, хотя если учесть, что он со всеми своими заморочками всё же к тебе сегодня пришёл, то всё с ним понятно, но и с тобой ведь всё тоже понятно – вы друг друга так не отпустите. Отойдёшь, и сойдётесь, как миленькие. Глядишь, через полгода ещё одну свадьбу праздновать будем. Вот что, Сакуре никогда не нравился здешний апельсиновый фреш. Мякоть, прикольная, конечно, но вкус как у порошкового сока – даже непонятно, из чего они его всё же делают. Именно поэтому ей так хочется вылить весь стакан Ино в декольте. – Девчонки. – К бортику бассейна пристаёт Канкуро, щурит глаза. – В волейбол не хотите? Сакура ничего не отвечает, отставляет фреш в сторону, молча спрыгивает в воду и лупит по мячу так, что Наруто, которого постоянно отправляют на его поиски, на третий раз вслух бурчит о её дисквалификации. Отпускает её через сорок минут. Она и две партии умудряется проиграть, и проплыть весь бассейн от борта к борту под водой раза три, ни разу не вынырнув, и выслушать от Канкуро, что физическая сила – это круто, конечно, но только в том случае, если используется с умом. «А если будешь так хреново играть, я к тебе нити чакры привяжу». Если бы нити чакры отключали мозг, она бы без раздумий согласилась. Но её отпускает. Достаточно быстро для такого импульсивного человека. Сакура просто проходит мимо шезлонгов к своему, замирает на долю секунды, присаживается на лежак, и всё никак понять не может, реальна ли картинка перед глазами: в паре метров от неё, согнувшись под пляжными зонтами, две девочки, расположив широкую коробку между собой, ковыряются в бисере. Браслеты плетут.

***

Я перестала на тебя злиться Приходит ему на подъезде к Суне. Какаши, кажется, пялится в телефон несколько минут, не понимая, правда ли она ему это написала. В сердце по-приятному колет.

Я рад. Здорово.

Напомни, когда возвращаетесь?

Он долго смотрит на свой ответ, думает, что это, пожалуй, слишком грубая формулировка, и он не совсем это имел в виду, и что она опять сейчас обидится и ничего ему отвечать не будет. Послезавтра, отвечает она. Послезавтра, крутит Какаши в голове. Так долго, думает он, закинув голову на спинку кресла. Диктор объявляет станцию. В душном вагоне не осталось никакого воздуха уже через двадцать минут, как поезд отъехал, и ему приходится прибегать к шинобским фокусам, чтобы не грохнуться в обморок. Какаши выходит на перрон, думает, что тут будет уж точно полегче, заходит в здание вокзала и понимает, что пересадка займёт почти два часа – час и пятьдесят минут. Ему тут разительно нечем заняться всё это время. Если бы она стояла рядом, наверняка бы сказала что-нибудь про мороженое, или завалилась в зал ожидания, распутала наушники и нехотя, заметив, что взгляд его блуждает в никуда, предложила один. Не пожалела, в конце концов, когда бы он сделал вид, что её музыка ему понравилась. – Не хотите забрать договор сейчас, чтобы по почте не ждать? – спрашивает Гаара рядом. Какаши опускает к нему глаза, сверяется с расписанием. – Минут сорок займёт, туда-обратно, – говорит Гаара, когда видит, что Какаши не спешит соглашаться – ему опасно делать такие манёвры. – Хорошая идея. – Улыбается Какаши. – Время пролетит, не заметите. Часы сейчас очень быстро идут. Времени сильно не хватает, – говорит Гаара к чему-то. Какаши трясёт головой – слишком таинственно это прозвучало. Времени-то действительно не хватает, он и не понял, как провёл в поезде два часа. Наверняка в спешке и не заметит, как пройдёт пересадка. И как до дома доберётся, тоже не поймёт. Оглянуться не успеет. Им требуется даже меньше, чем сорок минут. Новый договор готов через полчаса. Гаара заранее позвонил в резиденцию и к их приходу всё уже было выполнено, оставалось только по-быстрому подписать. Какаши в жизни не вспомнит, что они там обсуждали, – обсуждение-то было позавчера, но подписывает всё без заминки. У него остаётся больше часа. Думает он недолго – заходит в кафе-мороженое. С перегревшейся головы берёт три шарика: шоколадное, фисташковое и клубничное. Сакура когда-то мешала их в одну жидковатую, подтаявшую массу, запускала ложку, говорила, что это самый божественный вкус, и тайно мечтала о жареной картошке во фритюре. Какаши только бровью смог повести. И сейчас ведёт, себя не понимая. После одного шарика ему звонит Шизуне – очень срочное дело, Господин Шестой. Какаши хочет возразить, чтобы она его так больше не называла, но Шизуне говорит, что за срочное дело, и времени на возражения у него не остаётся.

***

– В смысле не работает? – спрашивает Сакура. – Сегодня не работает? – Вообще не работает, – повторяет бармен. – У нас нет такого сотрудника. Вы, боюсь, перепутали. – Но он вчера здесь работал. Прямо за этой стойкой. А вечером банкет обслуживал. Вино подавал. Бармен ведёт головой, смотрит куда-то в сторону, там спрятан стационарный телефон. – Вчера здесь я работал весь день, – невозмутимо отвечает бармен. – Напарник только на обед подменял. Я… Я могу, конечно, уточнить. Но у нас нет таких сотрудников. Как, говорите, он выглядел? Сакура фыркает – вот как, значит, её здесь слушают. Нет у них такого сотрудника, ну да. – Старый, роста ниже среднего, кожа не загорелая, бледная, будто недавно приехал. Волосы седые, с залысинами, глаза обычные. Бейджик не носит. Имени не знаю. Странно, правда, что бейджа он никогда не носил. Они ведь даже имени его не знали. А видели его столько раз. И чуть реже – разговаривали. На «ты» могли, наверное, перейти, если бы сильно приспичило. А сейчас он исчез. Как сквозь землю провалился. И Сакура теперь не вспомнит, правда ли все сотрудники носили этот несчастный бейдж. – А он не мог… ну, уволиться? – спрашивает она у бармена. – Если он у вас работал, не могли бы вы мне дать его номер? Или хотя бы имя сказать? Бармен думает, подозрительно щуриться себе не позволяет – гость превыше всего. Сакуру сейчас разорвёт от этих формально вежливых взглядов. – Если он у нас работал, это нужно уточнять у отдела кадров. Но я не думаю, что они вам сообщат. Нам самим-то запрещено давать личные номера телефонов гостям. Такие правила. Я вам ничем помочь не смогу. Может, только шеф знает. – А вы спросить не можете? Он опять смотрит в сторону – на телефон. Думает недолго, набирает номер, ждёт пол минуты. – Алло, третий бар, – представляется он, – ты не знаешь, у нас вчера на банкете был пожилой сотрудник? За вином. Ему что-то отвечают, Сакура слышит только шорох из трубки. – Сколько ему лет примерно? – уточняет он у Сакуры. – Шестьдесят. – Жмёт Сакура плечами. – Шестьдесят, – пересказывает он. Слушает. – Ага, ну да, и я о том же. Ладно, спасибо. – Он кладёт трубку медленно и педантично, до щелчка. – Слушайте, у нас вообще… Не нанимают пожилых сотрудников. Отель больше молодёжный, всему обслуживающему персоналу до сорока. Политика такая. Может, вы обознались? Сакуре уже нечего на это отвечать. Всё, что могла, она сделала. Всего-то хотела спросить, как так вышло, что петля разорвалась. Она выходит из бара, проходит мимо бассейна, вода пусто болтается по бортам, от здания укладывается широкая, прохладная тень. Она минует три дорожки, добредает до поворота к гольфовому полю, сворачивает в другую сторону и доходит до границы территории – ниже по дорожке только пустыня и разлом в земле. Она оборачивается к отелю. Какое же здоровое, несуразное здание. Зачем оно здесь? Кому оно тут понадобилось? Подумать так, никто в здравом уме не соорудил бы его здесь – ни удобной дороги, ни выдающихся достопримечательностей, никакой инфраструктуры – просто здоровое здание посреди пустыни. Она опирается на перила смотровой площадки, но смотрит не как обычно – смотрит на сам отель. За неровным ландшафтом его почти не видно, не знала бы, что оно там стоит, никогда бы не поняла, что оно существует – песочные стены, жёлтые карнизы на фасаде, кирпичная крыша. Ничего путного в голову не приходит. Для чего его тут построили? Она отворачивается, рассматривает тени, уходящие вглубь земли. По дну ветер трёт вздыбленные камни песком, пускает его со свистом. Мы выбрались, думает она. Поздравляю, отвечает бармен. Он улыбается самой загадочной улыбкой, в ней ни намёка на поздравление. Вы же мертвы, спрашивает она. Значения никакого не имеет, говорит он. Мёртв ли я, существовал ли вообще, кто теперь знает. Он многозначительно смотрит на небо. Ещё голубоватое, предзакатное, по которому только начинают ползти рыжие просветы. Что он там выглядывает, не понимает Сакура. Всё всегда вело к одному, неожиданно говорит он. Но вы уже об этом знаете. Почему у нас получилось, спрашивает она. Потому что, отвечает он. Его односложный ответ растворяется густым, призрачным эхом. Всё дальше и дальше. Настолько далеко, что Сакура уже через пару секунд не находит в себе никаких сил злиться на него за такой ерундовый, односложный, ничего не говорящий ответ. В конце концов, его просто никогда не существовало. И они его очень быстро забудут. Надо же, ещё полчаса назад она была уверена, что ему было под шестьдесят. Может, ей оно показалось? Может, ему всё же было до сорока? Какой залом был у морщин, сильно ли углубились залысины в волосы? Такая уж сильная седина в них была? Были ли они вообще седыми? Нужно спросить у Какаши. Пока она не забыла. Её намерение сбивается звонком – только достаёт телефон из кармана, на него тут же звонят. – Да? – Ты где ходишь? Нигде тебя найти не могу, – говорит Ино. – Слушай, тут такое дело… Сая вызывают в Коноху, говорят, что-то срочное, ему нужно тебя доставить. Вроде бы на команду генинов напали. Какой-то новый яд. Приходи быстрее. Сакура мигом убирает телефон в карман, отступает от перил, ни на что уже не обращает внимания и быстро уходит по тропинке к отелю. Она уже никогда не вспомнит, кем был тот человек, которого она пыталась здесь найти.