Затаив дыхание

      Последние несколько дней превратились в бесконечное блуждание сквозь туман — не физический, а тот, что находится в голове, подпитывая собой тихую, неотступную тревогу. Каждый день начинался с ощущения, будто он просыпается в чужом теле, не принадлежащей ему жизни. Всё вокруг было расплывчато: границы между угрозой и безопасностью, между тем, что можно контролировать, и тем, что ускользает из рук. Были некоторые вещи, которые он уяснил за время пребывания в этом проклятом месте.

Он должен наблюдать за обстановкой.

      Стены здесь словно впитали в себя тишину, а каждый скрип половиц звучал как предостережение. После их последней беседы мужчина не проявлял желания заводить новый разговор — и ему стало легче дышать. Возможно, дело было в том, что тот был слишком занят своими делами или, быть может, потерял интерес, однако это дало небольшую передышку, чтобы внутри всё не натягивалось струной каждый раз, когда слышал голос брюнета, доносящийся из коридора.       По подсчётам Тэхёна, они играли в молчанку уже третий день, и он почти радовался этому — слова мужчины неизменно вызывали внутри инстинктивное напряжение, будто что-то скользкое и чужеродное просачивалось под рёбра, оставаясь там надолго. Тэхён ненавидел этот спокойный, ровный тон. Тот не сомневался.       Невзирая на то, что наступило временное безмолвие, внутри не было никакого покоя: его мысли лезли друг на друга, толпились, путались, а каждый случайный звук с улицы или из недр дома заставлял резко замирать, будто он снова переживал момент, когда впервые открыл глаза и столкнулся с плотным, тяжёлым взглядом. — Он не жил здесь, пока не привёз меня сюда. — его голос прозвучал сухо, без тени живого любопытства. Тэхён, даже не посмотрел в сторону принёсшей еды женщины. — Кто он такой? Не ожидая, что к ней обратятся, экономка на несколько секунд замялась, касаясь ладонями серой ткани брюк. — Я не могу распространяться об этом. Спросите лично у господина Кима. Я полагаю, что Он ответит. — А мне казалось, что мы уже стали ближе, раз до этого вы перешли ко мне на «ты». Её лицо осталось прежним — ни тени улыбки, ни намёка на обиду за колкость. Она позволила себе короткий вздох. — Я клянусь, не скажу ему ни слова о нашем разговоре, — тихо произнёс юноша, не отводя от нее взгляда. — Можете сказать мне, чем он занимается? И тот человек в кабинете… это действительно был его брат?       Её брови чуть дрогнули, и тень пробежала по лицу, выдавшее беспокойство. Губы сжались в тонкую линию, а взгляд стал жёстче — не суровый, а напряжённый, будто она размышляла, стоит ли вообще как-то реагировать.       Он не пытался всматриваться в её действия, но в какой-то момент взгляд машинально зацепился за движение её руки, и то, как приподнялся белоснежный рукав. Чуть ниже её запястья мелькнул неестественно изогнутый след — бледно-розовый, с неровными, будто рваными краями и вдавленными рубцовыми наростами. Она стояла, не подозревая о том, куда он продолжал пялиться всё это время, пока она бессознательно продолжала вспотевшей ладонью потирать брючную ткань. Он даже засомневался — может, это ему показалось, — но в следующее мгновение что-то внутри него резко оборвалось. Что-то заставило его внутренности сжаться в узел. — Послушайте, я не преследую цели навредить вам. Пожалуйста, дайте мне хоть какую-то крупицу информации. Я не доверяю ему, и вы — одна из немногих, кто понимает, что здесь происходит.       Он не просто не доверял этому ублюдку, он даже не допускал мысли о том, чтобы найти в его словах хоть долю здравого смысла. Каждое мгновение поблизости от него выворачивало Тэхёна наизнанку.       Конечно, рассчитывать на какую бы то ни было помощь было бы опрометчиво — женщина, судя по своей манере держать себя, проработала в этом месте много лет. Но даже при этом он не мог позволить себе отпустить последний проблеск надежды, потому что это всё, что у него оставалось. Его губы слегка дрогнули, глядя на то, как она старается казаться непоколебимой. Это значило, что ему всё же удалось достучаться до неё хотя бы на миг. — Вы правильно подметили, что до вашего появления здесь дом долгое время пустовал. Но так было не всегда. Господин родился в этом месте и провёл своё детство. Их семья ценила уединение.       Поняв, что сболтнула лишнего, её тело на мгновение застыло на месте. Лицо женщины мгновенно стало бесстрастным. Её плечи заметно напряглись, после чего она резко развернулась и быстрым шагом направилась к двери.

Да, она допустила ошибку. Однажды уже попадалась на этом.

— Подождите! Не спешите так, давайте просто поговорим — ну, хоть немного!       Его губы не успели сомкнуться, когда она стремительно покинула комнату. Послышался короткий, уже до боли знакомый звук запираемой двери.       Тэхён выругался — тихо, но с ощутимой на языке горечью. Он впился ногтями в ладони, испытывая покалывание на тонкой коже.       Тэхён, в первую очередь, злился на себя, поскольку следовало быть терпеливее. Упустил шанс узнать ещё больше. Просто потому, что не смог как следует расположить её к себе. Он всегда действовал напролом, говоря о том, что думает, поскольку ненавидел двусмысленность. Стоило ей произнести то, до чего он и так догадывался, его лицо вытянулось в поиске ещё какой-то зацепки. Женщина это почувствовала, напряглась и поспешила поскорее удалиться.       Тэхён сидел на кровати, оглядывая принесённую на подносе еду. В чаше дымился мягкий белый рис. На соседнем блюдце юноша обнаружил овощи — ярко-красные, наверняка пряные и слегка сладковатые. Он бы также проигнорировал и салат, если бы только не чувствовал внутреннюю тошноту, из-за чего в итоге переборол себя.

Еда казалась совершенно безвкусной.

Тошнота подбиралась к горлу. Медленно. Он отодвинул тарелку. Больше не мог.       Прокручивая в голове слова женщины снова и снова, ему всё-таки удалось вынести что-то важное из этого разговора. Для начала, теперь его догадки были развеяны. Это значило, что помимо этой, достаточно крупной территории, брюнет владел ещё другой недвижимостью. Наверняка где-нибудь в Сеуле. Кроме этого, Тэхён чётко услышал слова о детстве мужчины. И пусть информация не была действительно содержательной, однако юноша сделал для себя вывод, что, эта семья не хотела привлекать к себе внимания, и слова о затворничестве лишь подтверждали это. Однако кое-что всё же оставалось загадкой — было ли это добровольным семейным решением… или же это было попыткой намеренного отстранения от внешнего мира?

***

      Солнце стоит ярко и высоко, тёплые лучи мягко касаются кожи, согревая лицо. Голубое небо, покрытое облаками, широко простиралось над лесом. Воздух был свежий, окутанный запахом влажной земли. Казалось, весна наступит уже совсем скоро, однако кости ещё могли продрогнуть от пронизывающей прохлады, что скрывается в тени деревьев, не тронутых теплом.       Джехва знала это место слишком хорошо. Порой, в её уме закрадывалось предположение, что, когда ей придёт время уйти из этого мира, она станет деревом и врастёт своими корнями в этом лесу, навсегда оставаясь частью его истории. Много лет своей жизни она посвятила одной семье — работала усердно, исполняя свои обязанности с достоинством. Она пришла к ним уже будучи достаточно зрелой, но в ней ещё оставались лёгкие отголоски молодой девушки, которые первое время прослеживались в её робком блеске глаз и простоватом выражении лица. Она застала время, когда дом, в котором она впоследствии провела многие годы, был наполнен людьми. Джехва наблюдала за всеми в доме, но в то же время понимала, что каждое её действие, каждый вздох также находится под вниманием. Она помнила дни, наполненные тишиной и спокойствием, но были и те, что не отпускали её — даже если бы она хотела забыть.       Несмотря на хорошие моменты, она не была уверена, слышала ли когда-либо в этом доме искренний детский смех, или видела хотя бы миг чистой семейной любви. Чтобы ни происходило в пределах массивного забора, она не смела лезть не в своё дело. Она знала своё место и обязанности. Её деятельность строго контролировалась, и женщина, к тому же, старалась никогда не обманывать себя: она не была высоконравственной. Не была лучше других.       Из раза в раз, глядя в пустые зрачки госпожи — к которой она, даже если бы захотела, не смогла стать ближе, Джехва могла позволить себе лишь практически безмолвно прошептать «простите», а затем беззвучно раствориться в тени, оставляя попытки завести с ней разговор. В этом доме и вправду было сложно дышать. Казалось, воздух был настолько плотным, что лёгкие скорее свернутся в спазме, чем наполнятся кислородом. Этот запах пробирался глубоко под кожу, въедался и пропитывал собой кровь.       Когда-то она хотела уйти. Покинуть этот дом, чтобы больше никогда не видеть щемящего сердце забора. Стереть из памяти этот лес, пение беззаботных птиц и семью, которая, подобно отравленному сосуду, была наполнена отчуждением. Чернотой. Сгустками боли и шрамами. Иглы, связывающие нитями членов семьи, прокалывали каждого, кто оказывался за дверьми этого дома. Они вонзались остриём в горло и царапали стенки внутренних органов.       Когда-то она хотела уйти. Только вот не могла. Все секреты, скрывающиеся внутри порочного организма этого места, удерживали её мёртвой хваткой. Ей бы не позволили. Она знала слишком много. Каждое воспоминание стало плесенью, заполняющей вены изнутри, прорастающая сквозь плоть. Джехва помнила, хотя предпочла бы забыть. Она выбирала жить дальше вместо того, чтобы стать свободной хотя бы на несколько часов. Свобода. Даже мысль об этом сводила с ума. Но её путь был другим. Она, когда-то давно, ещё не осознавая этого, выбрала этот дом, где каждый день был как гниющий хлеб — вязкий, горький, разлагающийся в желудке.       Джехва знала, что в этом месте был рождён ребенок. Душа, которая ещё не успела расцвести, иссохла, впитала в себя застывшее непринятие, презрение и мстительность. Этот мальчик, впервые представший перед ней, когда уже погрузился в учебные дни, ничем не напоминал обычных детей. Его глаза словно вбирали в себя самую суть этого истлевшего места. Они были пропитаны чем-то жестким, не свойственным для ребёнка его возраста.       Она понятия не имела, как он рос до её появления. Она не видела, как этот мальчик учился ходить или держать ложку. Не слышала его плача, не знала, учили ли его любить. Но то напряжение, что охватило её при их первой встрече, оказалось намного сильнее беспокойства, которое она испытала при знакомстве с главой семейства и его супругой. Даже дымка времени не смогла растворить эти воспоминания. Перед глазами у Джехва до сих пор виднелся бледный силуэт, тонкие руки и взгляд, слишком осознанный для его возраста. Она ждала чего угодно: детской робости, попытки спрятаться, капризов, но точно не того, что тот будет молча стоять и взирать на неё, как на нечто неодушевлённое. Мальчик не одарил её даже слабым проявлением любопытства. Нет, это было совсем другое. Не интерес – оценивание. Уже в тот момент ей показалось, что он испытывал к ней лишь внутреннее отторжение. Брезгливость. «Мне нравится смотреть на закат. Словно небо истекает кровью…»

«…вы тоже считаете, что у меня проблемы с головой? Не врите, я вижу это по вашим наглым глазам…»

«Почему люди злятся, когда узнают правду?»

«Думаете, я не понимаю, что моя мать притворяется спящей, когда я захожу к ней в комнату?»

«…не нужно спрашивать разрешения, если можно просто забрать…»

«Они наказывают меня. Пытаются искоренить во мне всё, что им кажется чуждым. Но здесь лишь они слабые…»

      Её обязанностью, помимо содержания дома в порядке, стала необходимость приглядывать за ним. Поскольку тогда она была избавлена от необходимости готовить, времени было достаточно, однако… у неё абсолютно не хватало сил поладить с этим ребенком. Практически всё время он держался отстранённо и совершенно не придавал никакого значения её существованию. Для него она не была гувернанткой или же наставником. Она оставалось лишь прислугой. У него не было друзей. Лицо его матери бледнело, когда он приближался к ней, словно он высасывал из неё силы. Со стороны казалось, точно он забрал у неё всю красоту.       Мужчина, возглавлявший это семейство, оставил в памяти Джехвы лишь смутные очертания. Он не жил здесь. Приезжал. Ночевал. Уезжал. Его присутствие ощущалось скорее по отсутствию. Женщина искренне не понимала, что он чувствует к своей супруге, однако в её провожающем взгляде Джехва не видела ни злости, ни раздражения. Он выражал нечто иное — безмолвное спокойствие. Госпожа не стремилась к его близости, и в ней совершенно не теплилась супружеская любовь. Её сердце также было закрыто и от материнской боли — кровная привязанность не находила в ней отклика.       Про второго ребенка этой семьи женщина не знала практически ничего. Тот с раннего детства жил в столице. Экономка понятия не имела, почему в этом месте всё именно так, как оно было, однако Джехва крепко держалась своей роли. Она не переступала черту.       Она считала, что все эти внутренние переживания давно застыли внутри нее. Стали твёрдым камнем, который никому было не в силах даже пошатнуть. Джехва знала, каким может быть Сокджин. Она понимала, на какие поступки тот способен и…глядя на простодушное лицо юноши — новое лицо с ещё пока доверчивыми глазами, которое увидел дом спустя много лет, женщина вспомнила, как тяжело на сердце оседает сожаление.

«Я не стану защищать тебя.»