Персональный демон, личный бог

      Если Уилл Бог — то только если личный, такой личный, как оскорбления. Если Ганнибал — Дьявол, демон-искуситель — то явно персональный, столь же персональный, сколько проститутка с тридцатилетним стажем, у которой в паспорте стоит циферка двадцать. А может, и меньше. Даст боже, там есть хотя бы шестнадцать. А боже может и не дать.       Но если, судя по первой строчке уравнения, Бог — Уилл, то он даст. И так даст, и сяк даст. Как будто у него выбор есть. Как будто он выбор ищет. Ночная бабочка, заползающая между шипастых створок венерки-мухоловки.       Это напоминает давнюю историю о людском любопытстве. Знаете, есть в армии такая байка — если слить с машин антифриз и на морозе пролить его на что-нибудь металлическое — будь то лом или арматура, — то все токсины выведутся и к металлу прилипнут, а останется чистый спирт. Выпивка, понимаете, в армии в почёте. Спирт-то он спирт, да только это не тот, что можно пить. А когда начинают разливать, не успевают последние отпить, а первые уже падают. А потом ожоги, больницы, если повезет — инвалидность. Если не повезет — ногами вперед навынос. Слезы не дождавшихся девушек, очередной сбор.       И ведь рассказывают об этом каждому, ни один мимо этого не пройдет. И всё равно — лезут. Взрослые парни под двадцать.       Правило этой байки просто — выживает последний, кто выпил.       — Знаете, Уилл, — чужой голос расплывается в ушах лужами свечного воска на плашке, каплями крови с натяжного потолка. — Богу мало того, что он каждый день выкашивает нас сотнями, — голос пахнет разряженным воздухом, пахнет грозой. Пахнет как лето и мокрая деревенская трава, пахнет как компания подростков и бег по асфальту, пахнет статикой, похожей на стучащие друг о друга сковороды на кухне и громким счётом — от молнии до грома, от света до звука. Движения тоже такие, словно свет опережают звук, лозами впиваясь в кожу, водя и пошлепывая. Как пошлепывают скот перед бойней. — Богу мало устраивать эпидемии и войны, Богу мало злобы в людях, ревности в людях, зависти… — снова шлепок. Тонкие пальцы проникают в блеклую плоть, точно щупленькие корешки врастают вглубь промерзлой земли. — Похоти… — взгляд летит вдоль бедер, скользит по ребрам, жадно заостряется на тёмных горошинах сосков, но пренебрегает ими. Затем нежно обводит ямочку меж ключиц, с наслаждением отслеживает линию сонной артерии, рвано тянущуюся, подобно мгновениям чужого очередного оргазма, подобно линии судьбы режущей ладонь. И вот — лицо. Уилл с готовностью стонет, пытаясь изобразить всех этих поп-див с обложек пухлых журналов, но выходит паршиво и второсортно — за это получает мягкий шлепок. За плохую игру, за игру ли вообще — неизвестно. Плевать, в общем-то. — Прекратите. На чем я остановился? Опять сбиваете…       — На том, что Бог подарил нам похоть… — Грэм с готовностью подтягивается, тянет Ганнибала на себя за галстук, чуть придушивая. Нить сонной артерии расходится гулкими ударами, кажется, профайлер видит их. Лектер удовлетворенно хмыкает, опуская взгляд на разрез блеклых бутонов — бедра.       — Благодарю. Демонстрировать этот — в вашем случае, безусловно — дар не стоит. Вы же не хотите согласия. Вот и не напирайте, а иначе играть свою роль у вас выйдет не очень.       — Если бы вы меньше дразнились, я бы продолжал делать вид, словно нас ничего не связывает, — он тянется вперед, опутывая пальцами чужое лицо, заглядывая сквозь янтарные глаза в глубину застрявших мушек-зрачков. — Вы дразнились, доктор Лектер. Вы напирали. Ухаживали. Растили. Принимайте бабочку. Но это так, между нами, — руки соскальзывают на шею, чуть сдавливают её, наслаждаясь резко округлившимися радужками глаз. — Так я буду изображать из себя недотрогу. Это же и вам нравится.       — Так вот. Но Богу мало того, что мы злые — по его образу и подобию, конечно…       — Доктор Лектер!       — Тише. Богу, кем бы он ни являлся, мало того, что мы убиваем. Придаемся заражению. Сеем смерть, — Ганнибал делает драматичную паузу, но ощутив, что пальцы любовника скользят по грудной клетке, надавливая до белых пятен, позволяет желанию на секунду охватить разум — и ладони подминают под себя чужие бедра, давая минуту передыха, пока Уилл с легкими отнюдь не мужскими — мальчишечьими писками — пихается и откашливается. — Бог подарил человеку интересное чувство — любопытство. Мы лезем на рожон — прямо как вы сейчас, Уильям. Лезем на рожон… И иногда получаем желаемое.       Ганнибалу всегда казалось, что голубые глаза какие-то бесчувственные. Мутные. Без красочной подоплеки это — пустышки, дешевые камушки, стекляшки в золотой оправе. И тут — пятьдесят оттенков голубого, осколки неба, сунутые меж век, черный километровый лёд, под которым одно большое Ничего — но давящее массивом, как принижают великанов потолки церквей. Тихий омут воспоминаний, киноплёнка, сжатая между висков.       Крыло бабочки, лежащее на бумаге под стеклом. Иголки пронзают крыло железным ядом, золотом ржавчины рисуя на тончайшей поверхности круги, точно на полях. На концах иголок выступают капли голубой-голубой крови, и Лектер проникает под иглы, со свистом северным ветром облетая границы стекла, влюбленно вникая губами в иссине-черное, в небесно-голубое, в кристально-изнеженное и по-ледяному твердое. Осколки льда и трещины на нём похожи на человеческие сухожилия и вены, снег подобен кожному покрову. И руке. Может порезать, а может приласкать.       Полумесяцы ногтей врезаются в кожу, как беззубые десны. Следы похожи на отметки степлером по бумаге или драной коровьей коже, когда в нем нету скоб. Уилл не кусается. На то, чтобы кусаться, есть кое-кто ещё.       Это раздирает. Где там девочки-подростки, романтизирующие засосы? Ложь. При слове «засос» у Грэма появляется вообще лишь одна ассоциация.       «...Очень часто на месте укуса посередине остаётся синяк — засос…»       Криминальные хроники — и тут достанут, родимые.       Мухоловка давит бабочку обеими стенками своей «пасти», сначала потихоньку, едва касаясь. А когда же крылья всё осознавшей бабочки разрезают горловину — сжимает, ломая хрупкое тельце и пуская невидимую синюю кровь по деснам с едкими шипами, скачет на нервах и жалости, мягко убаюкивает, вонзая нож в спину. Сплетает клеть из поступков — если захочется, то можно и поглядеть на бабочку, чего она стоит. Вглядеться в сухопарый хоботок, в сломленные погорелой надеждой лапки в глупые шарики глаз. Какая разница? Клей с нижней стенки облипает крылья и животик, тянет грудку на себя, не давая трепыхаться. Её убивает вакуум.       А если бабочка замирает, а после ввинчивается в узкие стенки убийственным жалом, утекая слюной вглубь и тяжестью сжимая себя, свою пыльцу давая в расчёт жизни? Все знают, что бабочка без пыльцы не летает. Но быть идеальным — не только родиться летать, но и уметь согнувшись поползти. Ползти в глубину грязных молитв и пурпурной лжи, горячего языка вдоль мёртвых ушей и наслаждения быть объектом чужого мнения. Мнения похотливого и вынужденного. Что делать, если бабочка обрывает крылья?       — Ну же, — Уилл почти жалостливо шипит, вздымаясь вперёд, обхватываемый чужими руками и ищущий поддержки у казавшегося столь далёким стола. Руки вьются кольцами удава, жалостливые стоны переливаются гранями масла на грязных трубках двигателя. — Пожалуйста. Опусти меня и охлади мой пыл. Я совсем обнаглел. Прошу тебя… Вас.       — Проси усерднее, — мычание доносится из-за плеча, где острые клыки ищут клоки мяса между кожей и костью.       — За удовлетворением своих садистских наклонностей обращайтесь в эскорт.       — Я люблю тебя, а не эскорт, — Ганнибал поднимает голову и перед взглядом Грэма мутнеет. Кажется, он чуть-чуть удивлен тем, что крови на и без того алых губах любовника нет. Ему даже жаль. Он уже было представлял, как чужие клыки разрезают лопаточные ткани, как вонзаются внутрь мяса, распуская его отвратительными кровавыми ломтями, сворачивая кожаные полоски в изящные розы, тонкие косы, грязные реки, ему казалось, словно он спиной чувствует, каждым выпирающим сквозь кожу позвонком осознает горячие капли красной-красной, нет, цвета сажи, нет, такой, какой представляются невооружённому глазу чёрные тюльпаны — вот такой страсти. Как она скатывается, оставляя засохшие слезные ручьи, которые потом под чужой смех придется отмывать. Но лишь взгляд разносится мутью, профайлер опускает голову — и тёмные пряди отлипают от вспотевших висков, мокрыми молниями скрывая тяжёлое дыхание. Пытаясь скрыть. От Дьявола ничего не скроешь.       Уж если Уилл ведёт себя столь персонально, но столь обожествляемо, то он — Бог. А раз влюбиться в Ганнибала — отдельный счёт, то он личный. Наверное. Пожалуй. Почему бы и нет. Персональный Бог сменяет маску, личный демон с наслаждением утопает там, где нету ничего.       Его пряди заворачиваются прочь, голова невольно поднимается и двигается назад, больно сводимая шея хрустит. Уголки губ летят вверх. Но вместо ожидаемого насилия, вместо указания на своё место, Грэм получает изящные касания вдоль бёдер и затем, другой рукой — щипок за местечко чуть пониже левого соска. И всё. На его лице читается обида — и Лектер, пряча глаза любовника рукой, приникает к чужим губам, жадно распуская руки и пихая тело на стол, мгновенно слетая с обманчивых губ — не забыв их до крови прикусить, конечно — на ключицы, носом водя по тонкой коже вдоль изгибов пергаментной бледности, концами цепляющейся за кадык. В ямку между ключиц ложится мокрый язык, слюна липнет на створках сознания, будто вливаясь в мозг. Язык поднимается выше — Уилл запрокидывает голову, чувствуя жар вдоль кадыка. Руки сжимают рубашку на чужих плечах, флис неприятно скользит между костяшек. Внезапно профайлер отстраняется, странно моргая.       — Ты меня… Укусил?       — Я знаю, — руки с силой разжимают бедра, раскладывая их «бабочкой».       — Крови много? — голос Грэма дрожит — и непонятно, то ли от веселья, то ли от страха. В любом случае, Ганнибал от этой дрожи испытывает столь же противоречивые чувства.       — Нет. Она останавливается и тёмного цвета. Расслабься, я бы не стал прокусывать сонную, — ладонь с лёгкостью опускает чужую голову вниз, стучит лопатками об стол. Капли кое-как разворачиваются, летя не к ключицам, а по шее вбок, стуча по столешнице — неслышно, но оба мужчины на секунду замирают, приспуская неслышный таймер. Кажется, они слышат сердца друг друга громче, чем свои.       — Давай. Прошу тебя. Пожалуйста, — голос вьется лентой, хрустит на зубах крыльями бабочки-ночницы, ощущается безумием под языком. — Не заставляй меня просить, это слишком сложно. Ну! — в вальсе вкусов мелькают злоба и разочарование, рука щиплет кожу вдоль бедер. Бабочка лезет под пресс двух челюстей.       Сначала отвергая, а потом влюбляясь в собственное отвержение. О чем может думать голова, осененная превосходным воображением и столь же политая грязью?       — Он хочет привлечь внимание, — Алана провела рукой по волосам, накручивая кудри локонов на пальцы. Внезапно брови её поползли вверх, а веки задрожали. — Это ухаживание, Уилл… Это ухаживание!       Грэм коснулся кончиками пальцев внутренней стороны своего бедра, чувствуя странное ощущение… Наполненности. От этой наполненности его тошнило, но разве не отрицание слова «нет» — лучшее ухаживание по старым традициям?       А вот — брызжет кровь. Уилл отрывается от внешнего мира, он ничего не ощущает, нежность стягивает его целиком и полностью. Головка чужого члена льдом тыкается куда-то между ног, рука обвивается пальцами-змеями вокруг пениса, почти ласково проходясь вдоль и вбок, вдоль и вбок. Затем — подлет вверх, и ноги коленями расходятся всё шире и шире. Взгляд Грэма замутнен, он ничего не ощущает — и в этом вся прелесть, на его взгляд, секса. Да. Перед его взором сейчас места преступлений, потом — званые ужины. Бренчание бокалов, звуки речи.       Рука касается головки, подавая член назад, после — вперёд. Во взгляде Лектера читается чисто научный интерес. Грэм ничего не видит.       — Все в порядке? — палец жмет под живот, член проходит между большим пальцем и указательным. — Или нежность… Действительно причиняет вам такой дискомфорт, Уилл?       — Опять на «вы»? — профайлер содрогается всем телом, резво врезается полумесяцами ногтей в плоть, под которой будто разгорается пламя, а затем словно сам надсаживается вперёд и вверх, сжимая зубы и все равно издавая сквозь них сдавленный стон.       — А почему бы и нет?       — Введи до упора.       — Нет, Уилл, — тонкие пальцы отпускают член и давят на ребра, как будто пытаясь их сломать. — Но если ты хорошо попросишь…       — Но это уже не то будет… И будет мерзко, — он разочарованно поджимает губы, но тут же запрокидывает голову, пряди липнут к щекам. — Да… Да, вот так. Хорошо, хорошо, великолепно, ты божественнен. Грубее и глубже. Или возраст не позволяет?       — За такие слова я тебя съем.       — Лучше оближи, — Грэм в ту же секунду краснеет, понимая, что перегибает палку. — По-моему, ты улыбаешься. Плохо видно.       — Ты прав, я улыбаюсь, — откуда-то снизу доносится шлепок. И ещё. Далее ладонь задерживается на ягодице, пальцы сдавливают кожу до белесых пятен и двигают прочь, пристраивая Уилла по-удобнее. — Ноги пошире.       — Думаешь, не влезет?       — Думаю, что вид твоих нормально раздвинутых ног будет приятен не только физически, но и эстетически.       Профайлер вздыхает, кивает и, откидывая голову, позволяет взгляду замутиться.       В его голове хрупкие крылья любопытной бабочки рвутся между шипами челюстей голодной мухоловки.