Goudverbinding

Густой кисель тумана разлит по набережным, прячет ступеньки, скрывает парапеты, превращает фонари в размытые пятна. Дима в восторге. Он обожает туман и такой густющей дымки не видел ужа давно; их прогулка — словно из сказки. Кажется, весь город вымер. Редкие прохожие вдали похожи на  призраков, сейчас есть только он. Они. Вместе. Хольтовские прохладные пальцы накрепко переплетены с его, и Дима чувствует себя счастливым. Кто же знал, что для счастья ему нужно лишь крепко держать Августа за руку.  Наверное, со стороны они выглядят даже смешно — Диму так и тянет залезть на заборчик, пройтись, балансируя, по аномально узкому поребрику, спрыгнуть прямо в руки Августа и совсем по-мальчишечьи урвать поцелуй в уголке губ. Город принадлежит только им. Каждым новым шагом они изучают его, узнают, присваивают.  С каждым днем, с каждым часом, с каждым шагом они с Августом все ближе друг к другу, поэтому Дима чутко ловит перемену в его настроении. Выражение лица не меняется, со стороны никто и не заметит, но Дима видит, как все более прозрачным становится его взгляд. Словно устремленным вдаль, а на деле — в себя.  Он мягко толкает Августа к кованым перилам, переплетает пальцы обеих рук и внимательно смотрит в глаза. Вот, вроде, и привык уже к тому, что рядом с ним такое чудо, но иногда тот просто оглущающе, обескураживающе красив. Почерневшая бездна глаз со световыми бликами, острые скулы, тусклый блеск линии челюсти, морось тумана, оседающая на безупречной прическе. Август выглядит спокойным, доброжелательным, расслабленным. Внимательным. Но Дима уже знает его слишком хорошо для того, чтобы не замечать напряженные и неестественно прямые плечи.  — Расскажешь, о чем задумался?  Возможно, раньше ответное молчание бы могло зацепить, но сейчас он знает — Август просто обдумывает, принимает решение, поэтому так же спокойно ждет. Зато есть легитимный повод продолжать восторженно пялиться. Хольта иногда хочется затискать, как большого медведя, защекотать, чтобы расслабился, чтобы не загонялся.  — Я могу купить не все, но очень многое…  — Да, — Дима смеется. — Например, Колизей.  Август коротко усмехается и снова серьезнеет:  — И мне совершенно нечего тебе подарить.  Он выглядит таким печальным, что Дима теряется. Тот не просто огорчен, что денег на Колизей не хватает, это больше похоже на обреченность. И в глазах плещется полное принятие этой обреченности, как когда называл себя бракованным.  — Эй, а костюм? Он мне нравится!  — Но ты не будешь его носить, — Август пожимает плечами.  На это возразить нечего. Костюм шикарный, он в восторге, но такой только на официальные приемы надевать, коих было-то полтора раза за всю жизнь. На светскую тусовку, где он вообще ни разу не был. Разве что в театре можно было бы шикануть… надо будет пригласить Августа в Мариинку! Заморочиться и достать билеты на жутко популярного «Щелкунчика». Лучшие билеты для лучшего мужчины. Кажется, он знает, куда уйдет его следующая зарплата.  — Подожди, а зеркало? И ты собирался отвести меня на самый грандиозный шоппинг в моей жизни!  — Зеркало тебе не нужно. И шоппинг тоже. Ты первый, кому мне хочется подарить целый мир, а тебе ничего от меня не нужно.  От Августовской рассеянной улыбки сердце трещит по швам и, кажется, сейчас взорвется. Еще совсем недавно он был, как капризный ребенок: хочу, дайте. Все, что хотел, он пытался купить, будь то люди или вещи, а сейчас переживает, что его подарки не нужны… Уже не ребенок — мужчина. Прекрасный и такой несчастный сейчас, что Дима немедленно готов потребовать себе три Порша и десяток квартир у Дворцовой площади, лишь бы ему стало легче. Но правда в том, что ему и правда это не было нужно. Одежда Диму никогда особо не интересовала, хватало нескольких симпатичных и удобных комплектов, зеркало в шкафу показывало основную часть туловища, в ванной — лицо, этого достаточно, чтобы побриться и собраться даже на свидание с Августом. И все же его подарки — это что-то иное, очень ценное. А самое ценное — Август.  Дима расцепляет их пальцы и берет его лицо в свое ладони.  — Я привык жить на свою зарплату, — мягко произносит он, не сводя взгляда с темных глаз, — мне нравятся красивые вещи, но я не чувствую в них потребности. Я не страдаю от того, что не могу купить Колизей. Но мне от тебя нужно очень много, Август!  Огонек пробуждающегося интереса заставляет смеяться и закинуть руки на шею. Легкий энергетический всплеск сразу напоминает, что многое важнее материальных ценностей. Остается только надеяться, что это ощущает и Август.  — Мне очень нужно, чтобы ты обнимал меня, Ави, чтобы целовал, гладил по спине… И чтобы щупал мою задницу, особенно когда я без трусов! — ворчливые нотки не удается скрыть до конца. Он думал, что Хольт облапает его еще в ресторане, а тот словно и забыл, что Дима сказал во время танца.  — Oh, Gods! Dima… — стонет Август, склоняясь и прижимаясь лбом к его лбу. Когда умелые пальцы резко рвут молнию вниз и рывками выдергивают рубашку из брюк, во рту резко пересыхает. Август засовывает обе ладони под пояс брюк и по-хозяйски сдавливает обе ягодицы так сильно, что почти заставляет оторвать подошвы от гранита.  Блядские боги, а. Он полицейский. Это нарушение общественного порядка, статья… Господь, да хуй знает. На набережной, в самом центре города его голую задницу тискает гражданин иностранного государства, и это то, что он сам хотел. Классно, что никого нет в обозримом пространстве, туман только на пользу, но если их задержат, то ржать будет весь отдел не меньше полугода. И Игорь — громче всех. Но как же сейчас на все это похуй…  Эти руки на собственной заднице уже стали фетишем, и Дима очень рад, что это взаимно. Августу нравится. Он чувствует это в сбившемся дыхании, обдувающем щеку, напряжении шеи и легких укусах протеза, от которых зудят его собственные пальцы. Казалось, в прошлый раз их тела негласно договорились и о способах соблазнения, и о взаимодействии, но сейчас все иначе. От желания заняться с ним сексом, ощутить тот пожар, на который способно Августовское тело, рвет гайки. Наверное, еще чуть-чуть, и ему будет сниться жесткая порнуха с ним, раз уж наяву она недоступна, но растягивать предвкушение, дразнить друг друга, изучать реакции тел и узнавать все больше нового о себе и Августе — упоительно настолько, что нет никаких сил отказаться от этого. И кайфующий от такого взаимодействия Август ван дер Хольт — отдельный фетишем.  Этот фетиш сдавливает и чуть массирует ягодицы, а Диме кажется, что он сейчас разлетится на куски. Он сейчас пьян. И вряд ли от вина, скорее, от Августа и этой безумной ночи.  Можно зарыться пальцами в волосы, с нажимом провести большими пальцами по шрамам в основании шеи, почувствовать волну дрожи, всплеск энергии и тихо рассмеяться:  — Знаешь, это так странно… Меня это дико заводит. Возбуждает, — добавляет он на всякий случай, никогда не знаешь, в какой момент собьется Хольтовский полиглотический мозг. — И при этом успокаивает.  — Я понимаю, — откликается Август, поднимает голову и смотрит в глаза так, как умеет только он: пронзительно, глубоко. — Я чувствую то же самое.  — Значит, если тебе надо будет успокоиться, просто потискай меня за задницу.  Ответный смех прокатывается по набережной и гаснет в пелене тумана. Август смеется долго и от души. Дима немного не понимает, что его настолько рассмешило, но рад, что смех прогоняет остатки растерянности в глазах.  — Я представил, как после разговора с вашими программистами врываюсь в ваш опенспейс, заявляю: «Пошли все нахуй, мне нужен Дима!», а потом стягиваю с тебя штаны, трусы и начинаю сосредоточенно мять твою прекрасную задницу…  В конце тирады в голосе появляются явные мурлыкающие ногти, и Дима тихо хихикает, представляя эту сцену. Тогда бы он точно покраснел, как пить дать, — была бы готовая сцена для романтической комедии.  — Я так люблю тебя, Ави… Знаешь, я никогда не понимал пары, которые постоянно твердят друг другу «я тебя люблю». Это важно, но, если говорить слишком часто, слова словно теряют свою значимость… — Он тянется вверх, касается губами уголка рта и коротко прихватывает губы. — Но тебе хочется говорить это каждые три секунды. И если тебе не нравится, то придется терпеть. Ты сам за мной бегал!  — Бегал, — Август жадно выдыхает ему в лицо. Дима тает, как тает каждый раз, когда Август максимально близко и не сводит взгляда с его губ. Подрагивающая щеточка ресниц скрывает выражение глаз, но даже без этого его поджаривают на медленном огне. — Почти полгода бегал.  «А мог бы обойтись двумя месяцами», — думает Дима и молчит. Когда-нибудь они будут шутить и зубоскалить на эту тему, но не сейчас. Он сам еще не до конца пережил это, однако уже переступил рубеж, кризис миновал. А вот Август только начал вариться в котле чувства вины… Они преодолеют и это, только немного позже. — Твой язык любви — подарки. Я вижу, как тебе это важно, и с тех пор, как ты перестал пытаться меня ими купить, они мне нравятся. Этот костюм… Он прекрасный. Я вижу, ты не просто покупаешь что-то, ты в этот момент думаешь обо мне. Мне нравятся твои подарки, они адресные, персональные. Так-то мой крем — не самый гениальный подарок! — Это хороший подарок! — Август ван дер Хольт возмущен донельзя. — Ты заботишься обо мне. — А ты — обо мне. Я, и правда, не смогу часто носить костюм — мне просто некуда. Но ты угрожал мне шоппингом, давай выберем что-то на повседневку? То, что нам обоим понравится. — То, что тебе понравится, — педантично поправляет Август. — Носи то, что ты захочешь, не надо под меня адаптироваться.  — Подстраиваться, — мягко поправляет Дима и целует Августа в щеку, не дожидаясь, пока тот начнет хмуриться, как обычно, когда допускает ошибку. — Просто хочу тебе нравится. — Ты мне в любой одежде нравишься. А без нее — тем более, — усмехается Август и отстраняется. — И если я сейчас не уберу руки… — Произойдет непоправимое, помню. — На секунду прикрыть глаза и нараспев: — «Первый Ангел вострубил, и сделались град и огонь, смешанные с кровью, и пали на землю; и третья часть дерев сгорела, и вся трава зеленая сгорела»…  — Jesus Christ, Дима! — Яростный взгляд — как удар плети. — У меня не такие полномочия, — Дима ухмыляется. Август, который только что собирался отпустить его задницу, засовывает свои бесконечные руки, кажется, по локоть в штаны и рывком впечатывает в себя:  — Я так люблю тебя… Ни черта о тебе не знал тогда и сейчас знаю очень мало, но невероятно люблю.  Теплые губы нежно прихватывают бровь, скользят по виску, теряются в волосах. Дима жмурится от удовольствия.  — Думал, что я ботаник?  — Сегодня мне не кажется, что я хорошо знаю русский язык, — отвечает Август после паузы. — Ботаника? Я не понимаю.  — Ботаник — это стереотип. Школьник или студент, заучка в очках , как правило, непопулярный в коллективе, слабый физически... — Разве что первые пару дней. — Август разгибается и в этот раз действительно достает руки из его, Диминых, брюк. Костюм идеально подогнан по фигуре, брюки сидят, как влитые, нет ни одного лишнего сантиметра, ни одной лишней складки. На в отсутствии Хольтовских рук остается слишком много свободного места. — Какой ботаник? Ты выглядел очень сексуально. Бронежилет, штаны, перчатки, оружие… Август понижает голос, и когда он звучит так, у Димы медленно съезжает крыша. Тихим дребезгом рассыпается ван дер Хольтовский голос, дребезжит пространство, и эти звуковые волны почти видны воочию. Собственные нервы в этот момент Дима ощущает натянутыми струнами, которые охотно вступают в резонанс. Единственный способ отвлечься — заняться рубашкой и брюками.  — Но библейских цитат я от тебя точно не ожидал!  — Ничего, мы еще обменяемся мнениями по поводу одного места из блаженного Августина, — Дима старается, чтобы в его голосе тоже звучало кошачье мурлыканье, хоть и не такое басовитое.  — Я точно ничего о тебе не знаю, — Август вздыхает.  — Нет, это я поторопился, — Дима ослепительно улыбается, переплетает их пальцы и отклеивает ничего не понимающего Хольта от перил. — Все хорошо, Ави, мы же только узнаем друг друга. Я просто люблю цитаты по случаю. Они сами всплывают в голове.  — Мне это знакомо. — Август не выдыхает, но заметно, как что-то перещелкивается в его голове, он успокаивается. Наверное, действительно офигел от Апокалипсиса, но сбивать его с толку, оказывается, так упоительно… — Идем.  Ради этого королевского профиля, подсвеченного тусклым светом фонарей, Дима готов не только обсуждать блаженного Августина, но и притащить его с того света, если понадобится.