Goudverbinding

В лимузине Дима молчит и ерзает от нетерпения. Зря отказывался от свидания — сейчас ему хочется в этот без сомнения пафосный ресторан, увидеть насквозь официозного ван дер Хольта, есть что-то запредельно дорогое и разговаривать целый вечер.  Красная дорожка, швейцар, резные двери — и за ними, наконец, Август ван дер Хольт во всем своем великолепии. Дима думал про официоз, но куда там — Август сияет сильнее начищенного самовара, ярче солнца. И костюм его тоже новый, по крайней мере, Дима такого раньше не видел. Такого же цвета, похожего кроя, но другого оттенка. Их костюмы выглядят не одинаковыми, но парными, словно подчеркивают их статус. Не хватает только цветов для полного комплекта романтических жестов, но руки Августа пусты, и Дима понимает, что соскучился по его букетам. С того самого флористического штурма Хольт не подарил больше ему ни единого цветка. И не спросишь же, почему, глупо как-то.  Зато Август не боится выглядеть глупо, поэтому отточенным, выверенным жестом, церемонно прижимается губами к его пальцам. Дима ошеломлен. Какие поцелуи в руку, Август, ты чего?! Это слишком!  Впрочем, тому это слишком не кажется, — он улыбается, переплетая пальцы со своими, и вполголоса произносит:  — Мой любимый… Легко. Просто. Непринужденно. У Августа все сегодня непринужденно, а у Димы внутри все вспыхивает, взрывается, температура подскакивает, и он очень надеется, что не краснеет. Это то, чего они оба хотели — говорить друг другу нежности. Просто пока еще не привыкли.  — Спасибо за костюм, — Дима улыбается в ответ, сжимая пальцы и притягивая к себе. — Он очень красивый.  — Тебе понравилось? Я рад, — Август расплывается в улыбке. — Ты великолепно выглядишь.  — Очень понравилось, — честно признается Дима. — И, знаешь, теперь я с большим воодушевлением смотрю на твою идею пройтись по магазинам.  Если бы Август ухмыльнулся в ответ, Дима был бы точно уверен, что именно в этом и состоял его коварный план: заманить его на шоппинг удачной одеждой. Но тот просто улыбается такой ясной и открытой улыбкой, от которой щемит сердце, — просто рад, что угадал с покупкой. И даже если вечер на этом бы и закончился, это уже стоило бы всех усилий.  Дима оглядывается по сторонам, пока его увлекают вглубь здания. Приглушенный свет, неяркая приятная музыка, свечи — и они одни в огромном ресторане. Вполне в духе Августа арендовать ресторан целиком, но сейчас Дима может оценить преимущества такого выбора. Вышколенный до невидимости персонал не мешает, а делить сегодня эти блестящие в полумраке глаза, очаровательную улыбку, широченные плечи, узкую талию и мягкое свечение в тон костюма ни с кем не хочется.  В этом странном меню без цен он заказывает совершенно несочетающиеся блюда и почти наугад: лобстеры, фуагра, трюфели… что он там еще хотел попробовать? Выбор напитков оставляет Августу, не сомневаясь, что тот выберет что-то пафосное, но, безусловно, подходящее ко всему. И когда официант удаляется, достает из внутреннего кармана рисунок. В большом формате он бы не успел закончить, но это даже хорошо, не пришлось везти с собой какую-то папку.  — У меня тоже для тебя есть подарок, — Дима выкладывает перед Августом лист и жадно вглядывается в его реакцию.  Августа хочется рисовать бесконечно. Его образ будоражит сознание и тело, эти черты он не смог бы выкинуть из головы, даже если бы хотел. А он не хочет. И прошлый рисунок Хольту понравился, но как он среагирует на этот: более простой по исполнению и технике, меньшего размера, но для Димы он важен, потому что это часть их интимности. Спина, которую Август доверяет только ему, и поза… В рисунке нет никаких элементов эротики, все пристойно, но это для него — даже откровеннее. И очень важно, как к его работам будет относиться Август. Конечно, ему не обязано нравится все, что Дима рисует, он не обязан восхищаться, но, сказать по правде, Диме очень бы этого хочется. Чтобы было что-то, чем он может впечатлить блестящего голландского миллиардера.  — Спасибо… Это очень красиво.  Август, не сводя глаз с рисунка, нащупывает его пальцы и легонько сжимает. Дима переплетает пальцы со своими и расслабляется. Тот умеет говорить так, что его словам действительно веришь. Тем более, когда он выбирает смотреть на нарисованные линии, а не ему в глаза — это тоже показатель.  — Ты меня всегда так видишь… это обескураживает, — Август наконец поднимает взгляд. В свете свечей его блестящие глаза — тягучий, сладкий, густой гречишный мед. В такие моменты его взгляд завораживает и пленяет, гипнотизирует и очаровывает, хотя Дима и так очарован донельзя. Сделает все, что тот попросит. Но Август не просит, а повторяет: — Спасибо. Твои работы бесценны. Ты говорил, что любишь мою спину и шрамы, но я не думал, что ты видишь их так… На твоем рисунке это красиво.  — Это и в реальности красиво, Август. — Дима улыбается. — Я знаю, что ты не любишь свои шрамы, считаешь их некрасивыми, да и от протеза, думаю, не слишком в восторге, правильно? Конечно, без него тебе было бы легче — без тока, текущего сквозь тело, без опасности ударить разрядом случайно, без кучи ограничивающих факторов, но это безумно красиво.  — Я рад, что тебе нравится, — голос Августа звучит рассеянно, и он все еще не сводит глаз с рисунка. Дима замолкает, продолжая наблюдать за выражением его лица. Они уже так много знают друг о друге, но вместе с тем так мало. К его лицу хочется прикоснуться сейчас, запомнить не только глазами, но и пальцами, на ощупь, собственной кожей. И иногда чертовски жаль, что нельзя заглянуть ему в голову, узнать, что он думает прямо сейчас. От бесшумного появления официанта они оба вздрагивают. Август спешно убирает рисунок, и чертовски интересно: он боится его повредить, или не хочет, чтобы другие видели изображение?.. При мысли об изображении Дима внезапно ощущает укол ревности. Он никогда ревнивым не был, но мысль о том, что кто-то еще может видеть Августа таким, причиняет дискомфорт. Нет, он доверяет, просто его не хочется ни с кем делить. Дима с неохотой высвобождает пальцы, позволяя официанту расставить их тарелки, наполнить бокалы, и даже не пытается вслушиваться в их обмен репликами. Точно приворожил, черт голландский!  А потом они говорят. Говорят столько, сколько раньше не говорили. Дима рассказывает полсотни полицейских баек; часть из них смешит Августа, часть вызывает недоумение, и приходится объяснять смысл. Августу тоже находится, что рассказать, хотя историй о больницах Дима не слышит, да и тему семьи тот обходит стороной. Но сейчас это совсем не беспокоит. Сейчас он чувствует себя бессмертным, словно у них в запасе все время мира.  — Потанцуем?  Дима смаргивает, с недоумением смотрит на протянутую ладонь и понимает, что немного завис в своих мыслях. Интересно, сколько он молчал?.. Первый порыв, когда доходит смысл сказанного, — отказаться. Танцевать?! Он вспыхивает от одной мысли. А вот тело его считает иначе: пальцы сами ложатся в раскрытую ладонь, и, уже вставая, Дима думает: а почему нет? Они почти одни, вокруг свечи, музыка звучит ровно с такой громкостью, чтобы не приходилось к ней прислушиваться, но она не мешала разговорам, а рядом Август. Его Август. И какая разница, что он не танцевал с мужчиной раньше? Это даже не какой-то вальс, который пришлось разучивать к выпускному, — просто медляк. К тому же, его тело само знает, что делать: просто приобнять любимые плечи и двигаться вслед за ними.  В общем, тут и делать-то ничего не нужно было — можно повиснуть на шее Августа ван дер Хольта, но они держатся на пионерском, как говорится, расстоянии. Просто танец. Дима придвигается чуть ближе, чтобы теснее соприкасалась их одежда, чтобы губы оказались как можно ближе к ушной раковине, в которую он тихо шепчет:  — Я без трусов.  Хольт сбивается с шага.  Пока Дима расплывается в довольной улыбке, тот уже восстанавливает движение, склоняется, впивается ногтями в середину бедра и с нажимом ведет вверх, беспрепятственно скользя по брючной ткани, потому что трусы он и правда не надел. А вслед за Хольтовскими пальцами табуном несутся мурашки, расползаясь по всему телу. Дима чувствует, как встают дыбом волоски на затылке, и у него резко пересыхает во рту.  — Зачем ты меня дразнишь?  От этого низкого шепота сжимается диафрагма и густеет воздух. Вдохнуть чертовски сложно, выдохнуть — еще сложнее, но Дима справляется и довольно мурлычет:  — Ну, ты же хотел свидание без трусов… — Он тянет Августа к себе еще ближе, чтобы движения их тел не повторяли друг друга, а стали продолжением. — Хочу, чтобы у тебя гайки сорвало, чтобы ты потерял контроль.  — А ты не думал, что на моем контроле все держится?  Август усмехается, и Дима вторит ему такой же усмешкой:  — Что, например?  — Ммм… Проводка. Освещение. Электроприборы. Ближайший район города?  — Проводку можно починить! — Дима фыркает. — Еще ни разу не слышал, чтобы ты кого-то убил!  — Так, может, именно потому что я держу себя в руках? — вкрадчиво говорит Август.  Дима поднимает глаза и натыкается на взгляд Хольта. Серьезный. Темный. Пронзительный.  Он открывает рот и не знает, что на это ответить.  — Прости. — Август выглядит спокойным, но останавливается и отстраняется. — Со мной опасно.  Со срывом гаек, похоже, он переборщил… Нужно будет все обдумать и обсудить. В конце концов, он так еще мало знает об Августе. Но в одном он точно уверен, — об этом кричит его чутье, сигнализирует все тело:  — Не для меня. — Дима сжимает лацканы пиджака и тянет Хольта к себе. Это звучит очень самоуверенно с его стороны, но он так чувствует. Августу не так уж и просто доверять людям, наверное, он толком никому и не верит. Разве что Отто, но и тут Дима не уверен. Но Август уже доверяет ему. Доверяет самое ценное — свою спину, свой протез. А значит, — и свою возможность двигаться и даже просто говорить. Они привыкают друг к другу, Августовское тело привыкает к его присутствию, вмешательству в личное пространство, и пока все идет отлично.  — Думаешь?  — Уверен.  Дима запечатывает его губы поцелуем, вплотную прижимая к себе. Жаркий поцелуй — лучшее средство, чтобы выбить из головы этого упрямца лишние мысли. Он вцепляется пальцами в шею, вдавливает их в шрамы и жадно терзает этот рот, пока Август не расслабляется, не прижимает к себе так, что с ним Дима готов трахаться прямо здесь — на полу, на столе, да где угодно!  — Я буду дразнить тебя чуть меньше… Наверное. — Оторвавшись, Дима смеется в эти невероятные губы. — Мы справимся с чем угодно, Август. Спасибо тебе за вечер, было очень классно. Пойдем погуляем?  Время, наверное, едва заполночь, из ресторана их никто не гонит (да и попробовал бы кто-то прогнать Августа ван дер Хольта!), но все тело наполнено живой пружинящей энергией. Дразнит-то он не только Августа — себя тоже. Страшно хочется, чтобы он засунул руки в эти тесные брюки, чтобы длинные пальцы впивались в его ягодицы. Их дорога к сексу в этот раз такая длинная, что кажется пока бесконечной, но это так упоительно… И особенно упоительно то, что это нравится обоим.  — Гулять?  — Гулять! Ножками. Ты когда в последний раз куда-то ходил? Небось, постоянно на машине разъезжаешь. Мы же в Питере! Белые ночи, разводные мосты… Отпускай Отто, пусть выспится наконец. Наверняка же, где-то в лимузине неподалеку караулит?  — Это его работа, — Август усмехается.  — Вот и отпусти его. Я смогу тебя защитить от любых хулиганов.  — Точно? — Хольт выгибает свою изящную бровь, и Дима в который раз удивляется, как у него так получается-то. Словно специально тренировался. Хотя, кто его знает, может и тренировался.  — Эй! — смысл сказанного доходит не сразу, Дима возмущенно пихает его кулаком в бок и с удовольствием слушает ответный смех.  — Мой крутой полицейский, — его согревают улыбка и короткий поцелуй в висок, а когда руки размыкаются, становится одиноко. — Но я бы не хотел, чтобы тебе приходилось меня защищать.  — Ты правда думаешь, что я не справлюсь?  — Нет, конечно, — голос Августа звучит удивленно, словно его изумила сама возможность такого предположения. — Просто я не хочу подвергать тебя опасности. Я уже говорил: с удовольствием бы нанял тебе телохранителя.  И правда, говорил, а Дима тогда счел это шуткой. Шуткой это и было, но это не значит, что Август не хочет этого. И все же не пытается продавить его на что-то неприемлемое — это очень ценно.  Дима с удовольствием наблюдает за прямой спиной, обтянутой пиджаком, из-под воротника которого выплескивается яркая подсветка. Может, поэтому и спина у него такая каменная? Постоянно держать себя в узде, не позволять терять контроль. Такое состояние было отчасти понятно ему самому: он тоже старался держать негатив в узде, не давая ему прорваться наружу, — всегда, всю жизнь. А сейчас его профессия тоже ко многому обязывала, но от того, психанет он в быту или нет, не зависели глобальные разрушения или даже чья-то жизнь. И страшно хочется, чтобы с ним Август позволял себе больше — расслабляться, выбрасывать все из головы, терять контроль.  На улице Август оборачивается и улыбается:  — Веди.