Реквием

***

Под дождя нежного капель,

Под грохот грома колыбель

Шепчу желания, моля

Покинуть душу января.

Кресты везде мерещатся уже:

И в горе, и в монастыре;

Скорбь плутает в манеже,

В ряды роняет по четыре.

Лоб немеет вместо пальцев,

Обивает постамент;

Не узнать нам, сколько зарев

Встретят авторы легенд...

***

      Лань Ванцзи бесцветным взглядом сверлил блестящую плиту, испещрённую иероглифами. Те были неизменно лаконичны — в стиле его родного клана — и смотрелись весьма изящно в полумраке, разгоняемом лишь пламенем редких свеч и зажжённых его рукой благовоний.       Он отвлёкся на секунду, чтобы поставить очередную вспыхнувшую, благодаря его духовным силам, палочку в отведённую специально для этого пиалу. Теперь в ней, посудине, подвешенной под низковатым, с учётом его роста, потолком, пускали ко мрачным вершинам постепенно таящий дымок четыре палочки священных благовоний.       Мужчина нахмурился, найдя таковое число для себя неприемлемым. Помассировав переносицу, Лань Ванцзи оглянулся в поисках ещё одной палочки: хотелось зажечь всего пять, дабы смочь как подобает уважить его память. Всё же число пять символизировало Небесных Столпов — Лань Ванцзи не хотелось, чтобы для него горело четыре огонька, созвучных с набившим ему за эти годы оскомину словом «смерть».       В родовом храме семейства Лань было темно. Внутрь не проникал слабый свет точечно расположенных уличных фонарей ввиду разбушевавшейся стихии. Сырость пела на языке и коже — Лань Ванцзи она ничуть не нравилась, ибо добавляла горечи в его и без того серую реальность.        Со входа доносился редкий скрип и звон — то были печально известные фонарики, что не справлялись со своей задачей и теперь изо всех сил старались удержаться в своих креплениях. Ветер неумолимо качал их, грозясь выдрать с корнем с их насиженных мест. Влага от дождя, остервенело хлеставшего по дорогим крышам и резным толстым входным дверям, невольно попадала внутрь сквозь щели ставней и безжалостно гасила и без того редкое пламя свеч, понуро спящих в жирандолях.       Лань Ванцзи не предпринимал попыток принести хотя бы один фонарь внутрь, дабы в промозглом храме стало чуточку светлее и как будто бы теплее. Должно быть, он знал, что в конечном итоге, несмотря на его усилия, свет вышел бы донельзя скудным и не сыграл бы большой роли, а мнимый уютный жар, который попытался бы прийти с тёплыми мазками на золотых иероглифах, являлся бы не чем иным, как мерзким притворством. Противным до тошноты. Лань Ванцзи не хотелось очередной лжи.              В этом уголке Облачных Глубин уже с дюжину лет было неспокойно. В тот самый день, когда чужое солнце скрылось за горизонтом, впустив в Поднебесную ночь, что-то с треском разбилось в непоколебимой доселе воле, навсегда утратив для себя понятие «тепло» и «радость».        Одинокий храм, державшийся обособленно, был возведён какое-то поколение назад. Оттого именных плит, высотою в пару чи, стояло всего лишь пять штук.        Доселе было четыре.        Лань Ванцзи рассеянно обвёл мокрыми от конденсата пальцами золотые углубления в ледяном мраморе.       Третий дядя — троюродный брат отца. Жена дяди. Отец. Мать.        Он.       На этой плите, куда более чёрной, нежели все остальные, Лань Ванцзи задержался на долгие мгновения. Бесчувственный камень жёг пальцы, грозясь опалить кожу до мяса и пустить по пропахшему противной сыростью студёному храму зловонный железный шлейф. Лань Ванцзи подобное развитие событий не пугало.       Ведь всё то, что могло бы его напугать, уже случилось.       Лань Ванцзи, будто от головной боли, слегка нахмурился и прикрыл глаза, спрятав за ресницами бесцветный взгляд. Прислонившись лбом к торцу каменной плиты, обняв её бока не гнущимися из-за холода пальцами и принявшись внимать отчуждённому безмолвию стелы, он на продолжительные тягучие минуты замер, собираясь с силами.        Нужно сыграть. Сегодня... Особенный день. Он обещал. Обещал, что непременно будет исполнять эту песню для него каждый год в этот день; что наверстает все некогда утерянные шансы и будет, если понадобится, играть до стёртых в кровь пальцев на протяжении дня и ночи соответствующей даты.       В остальные же дни эта песня будет молчать — совсем как он.        Спина распрямляться не желала, вопреки всем его планам. Лань Ванцзи как согнулся в три погибели некоторое время назад, сидя при этом на тонкой шершавой циновке на полу в коленопреклонённой позе, так и продолжал гнуться, не отнимая лба от стелы, испещрённой скудным набором слов, написанных чьей-то твёрдой, пусть и сухой, рукой.              Почерк не полнился эмоциями — в нём так и сквозило безукоризненной строгостью и чёткостью. Зайди сюда поглазеть некий мастер каллиграфии, он бы с уважением кивнул, признав эту работу.       Но ни загадочный мастер фамильного знака Вэй, ни другой сколь ни было заинтересованный взгляд так и не узнал бы — и не сделает этого впоследствии, — сколько сердечной боли и особенного смысла скрывалось за всем этим недурно написанным лаконичным текстом:

«Дорога, по которой ходили тысячу лет, превращается в реку».

             Онемевшие от сырого холода пальцы отыскали засохший несколько лет назад цветок пиона — тот самый цветок, который он забрал у него из кармана на груди, не спросив разрешения. Тогда чувство вины за, казалось бы, возмутительное, непозволительное действие, поразительно смахивающее на кражу, угнетало, заставляя ощущать себя подлым преступником. Сейчас же данный цветок казался Лань Ванцзи урванным в последний момент лоскутом чужой жизни — напоминанием чужой жизни.       Лань Ванцзи, слабо скобля краем ногтя иссохшие лепестки и внимая их шершавости, понимал и убеждался в том, что человек, у которого он его забрал, был жив; он существовал; он дышал; этот цветок был согрет теплом его груди когда-то.        А теперь он просто-напросто остыл — и это не про цветок.       Горло жгло. Хотелось пить. Ресницы дрожали, задевая пусть плавные, но в то же время грубоватые углубления на стеле, и сходили с ума, не замечая режущих ощущений, которые доставляло подобное шевеление.       Дождь смолкать не желал. Его крупные капли били по ставням и жалили, жалили, жалили... Лань Ванцзи думалось, что те попадали не по оконным раме и створкам, укрывающим залу храма, а по его ноющей голове.       Сгущалась полночь. Лань Ванцзи насилу выпрямился и потёр ладонями осунувшееся лицо — по крайней мере, ему казалось, что оно осунулось. Для него оно было именно таким: безжизненным, серым и сухим. Но в глазах всех прочих прославленный Ханьгуан-Цзюнь существовал — нет, жил, — сверкая былым великолепием. Однако сам Лань Ванцзи знал, что в том, кто всегда «везде, где творится хаос», зияла вязкая чёрная дыра. Невосполнимая. Неизлечимая. Рубцы не заживали — кровоточили. Края раны расползались с течением времени всё дальше и дальше, делая его, Лань Ванцзи, похожим на решето.       Но никто об этом, кроме него, конечно же не ведал.       Пальцы нащупали такую спасительную — особенно сейчас — отполированную поверхность гуциня «Ванцзи». Лань Ванцзи не знал, почему музыкальный инструмент оказывал на него такое целебное влияние, но использовал его по максимуму, дабы удержать себя на «этой» стороне бытия и не ускользнуть вниз: в промозглую, не поддающуюся уговорам лопаты землю. Безжизненную. Наполненную чужими костями, минералами, корнями, живностью и мусором.              К нему.       Лань Ванцзи ущипнул на пробу одну из струн. Звук разошёлся по одинокому храму продольной волной и как будто заставил пламя одной из свеч дрогнуть, а рокот внезапно случившейся в зиму грозы — слегка утихнуть.       Кусачий ветер выл, внимая собирающейся политься музыке и грохоча ставнями. Создавалось впечатление, словно он собирался не только разрушить здание, но и, возможно, даже аккомпанировать. Забавно… Не так ли?..              Глубоко вдохнув прохладу и выдохнув её назад во «всё» плотным облаком пара, Лань Ванцзи бесцветно осмотрел высеченный на плите текст: когда-то он сам написал его.       На плите не было имени. Нет. Должно быть, Лань Ванцзи не позволили высечь его имя. А может, он и сам решил оставить плиту инкогнито, чтобы ни у кого и мысли не возникло всё здесь в порыве злобы и ненависти разрушить. Ведь Лань Ванцзи так долго над ней трудился! Так долго обустраивал пустую могилу…        Подле других плит стояли небольшие урны с остывшим много лет назад прахом. А у этой... Пустота. Только засохший цветок пиона, некогда бывший донельзя пушистым и поражающим своей живостью; некие страницы с разборчивым, но косым текстом — должно быть, тот, кто писал его, делал это на отвали. Тем не менее Лань Ванцзи его хранил. Берёг как зеницу ока. Трепетно складывал на маленький-маленький белоснежный постамент, что находился рядышком со стелой, каждый нашедшийся листок, по которому скользила его рука. Неподалёку лежал — точнее, стоял — чёрный глиняный сосуд без надписи с красной бечёвкой на горлышке. Возможно, в нём и были останки усопшего — подумал бы обыватель.       Но на деле там было вино. Его любимое вино.       Лань Ванцзи поставил его сюда первым делом, не решившись с ходу расстаться со цветком, долгое время служившим закладкой для одной особенной книги и листов чьих-то записей, скреплённых на корешке плотной, но тем не менее тонкой тёмно-красной — как будто нить свежей, только-только пролившейся крови — бечёвкой.       Музыка поначалу выходила неровной. Онемевшие пальцы работать не хотели, но в то же время нарочно себя ломали, заставляя мелодию литься. Вскоре Лань Ванцзи стал с гуцинем единым целым и смог настроить душу на течение сочинённой им некогда песни.       Их песни.       Лицо Лань Ванцзи неизменно было бесстрастно. Его прекрасные по-зимнему заострённые черты гармонично смотрелись с трауром одежд. Сухие губы обескровели — даже больше обычного, отчего можно было подумать, что Достопочтенный Ханьгуан-Цзюнь нездоров. Облака пара, срывавшиеся с губ, уходили во «всё» тяжело, прерывисто.        Но мужчина не обращал на это внимания. Весь он растворился в процессе игры для него: их песни, которую Лань Ванцзи пообещал исполнять в день, ставший роковым десять лет тому назад.        Он обещал... Обещал, что сделает всё, чтобы хотя бы на немного, но облегчить его существование на той стороне; что память о нём будет вечна: она непременно сохранится и во мраморной плите, и в мелодии, звучащей здесь каждый год.               А также... В его сердце.       …Осел пепел на дно пиалы и в тот же миг потемнел из-за попавшей туда невесть каким способом воды. Огонёк потух, не выдержав влажности. А затем ещё один... И ещё... В драгоценных вставках на здании и оконных резных нефритовых рамах отражались редкие грозовые вспышки — такие яркие тем не менее... Они гуляли и на стройных иероглифах, выведенных тоскующей рукой, и на точёном профиле...       …Слетела последняя нота. Струна гуциня колыхнулась и замерла. Лань Ванцзи отнял дрожащую руку от инструмента и рассеянно поднёс её к глазам. Ладонь — такая белая и похожая на холст — вмиг заиграла новыми, правда, чересчур мрачными алыми красками.              Шмыгнув и загнав в лёгкие привкус железа, Лань Ванцзи закашлялся и схватился за задребезжавшее сердце. Его стук отдавался в висках и каждом фэне черепной коробки.              Картинка перед взором помутилась и засветилась, впоследствии почернев, — совсем как свинцовые белила на устаревших картинах. Она так делала уже довольно долгое время, однако Лань Ванцзи не то чтобы обращал на данные признаки внимание. Возможно, ему было всё равно. Возможно, ему было просто не до этого.       Но сейчас всё усугубилось настолько, что проигнорировать так же, как и прежде, пропустить мимо ушей не вышло.       — Что?.. — отстранённо прохрипел Лань Ванцзи, смотря на пролившуюся из носа кровь как на что-то феноменальное и не поддающееся объяснению. Словно расцветшие на нездорово белой коже красные следы никогда в жизни не были ему знакомы.        Голова быстро становилась ватной. Безусловно, звон не желал её покидать, оттого возникал возмутительный диссонанс, заставлявший Лань Ванцзи хмуриться. Он не понимал, что именно происходило с ним; почему вдруг показавшийся из-за «угла» недуг свалил его, стоило отыграться последним нотам.       Но это не было важно. По крайней мере, для него самого.       Лань Ванцзи по этому поводу ничуть не беспокоился, хотя, определённо, стоило бы. Он завалился вперёд, потянувшись к плите и впившись пальцами в мрамор. Тому было безразлично, что у него искали чьего-то давно исчезнувшего тепла. Камень продолжал безучастно взирать на то, как несгибаемый мужчина всё туже и туже сворачивался в клубок, подтягивая колени к груди и держась за дёргающееся в конвульсиях сердце.        Золотые глаза искрили — то ли от слёз, то ли ещё от чего.        Лань Ванцзи постепенно переставал осознавать себя, где он находился и что в минувший миг делал. Воспоминания начинали напоминать собой сплошной хаос; омут, что затягивал его в свои пучины с головой. Призраки прошлого холодили, остужали тело, пребывающее в настоящем, и уносили Лань Ванцзи по своим течениям мёртвого дурмана куда-то далеко-далеко.       Вероятно, в прекрасное далёкое назад. Туда, где этому возвышенному мужчине, чьего сердца столь небрежно коснулся скрипящий холод, было донельзя хорошо.       Мысли замедлялись, начиная гулять по мозгу как по толще плотной массы. Лань Ванцзи слышал, как в предсмертной агонии заходилось сердце: его рвало и метало, дёргало из стороны в сторону, заставляя ци в меридианах буквально кипеть, сводя своего хозяина с ума и тратясь на некие заклинания, известные одному только подсознанию.       Лишь одно было незыблемо в стремительно угасающем разуме и начинающем господствовать хаосе:       «Вэй Ин... Я так по тебе скучаю…»