Реквием

***

В твоей груди я слышу все сердца,

Что я считал сокрытыми в могилах.

В чертах прекрасных твоего лица

Есть отблеск лиц, когда-то сердцу милых.

Немало я над ними пролил слёз,

Склоняясь ниц у камня гробового,

Но, видно, рок на время их унёс, —

И вот теперь встречаемся мы снова.

В тебе нашли последний свой приют

Мне близкие и памятные лица,

И всё тебе с поклоном отдают

Моей любви растраченной частицы.

Всех дорогих в тебе я нахожу

И весь тебе — им всем — принадлежу.

— перевод авторства С. Я. Маршака сонета В. Шекспира: «В твоей груди я слышу Все сердца».

***

      Лань Ванцзи нахмурился во сне и что-то стиснул в руках. Лежать было тепло и приятно — уютно. Ничего не холодило, не утыкалось меж рёбер и не доставляло каких-либо досаждающих ощущений. Под боком было мягко, а ватная голова, пытающаяся до сих пор сбросить с себя сонливый морок, гудела не так сильно, ибо утопала в спасительной лёгкости подушки. Она обнимала затылок и гладила виски, которые сдавливало от возникшего давления. Глазные яблоки тоже ныли ввиду внутричерепного давления. Одним словом — проснулся Лань Ванцзи от не то чтобы радужных ощущений.              Лежать в кровати было не в его привычке. Всё-таки он с самого рождения рос в клане Лань, где правилами заведено просыпаться и подниматься ровно в пять утра: при любой погоде, при любом самочувствии.              Лань Ванцзи приоткрыл один глаз и отметил, что за окном царила глухая ночь. Цикады неизменно рокотали, сопровождая собой сонливую часть суток. Луна постепенно исчезала, таяла в тумане крадущегося утра и оседала росой на пожухлой траве. Выдохнув через нос, Лань Ванцзи опустил веки, вновь отрекаясь от реальности. Ещё не наступило время подъёма, так что можно ненадолго уснуть — на час-полтора.              Он не помнил, как добрался до цзинши после… После традиционной игры для него. Мысль заставила Лань Ванцзи грубее стиснуть зажатый во сне краешек одеяла: ткань пододеяльника сморщилась и покрылась вмятинами — настолько сильно её сдавливали на протяжении нескольких часов.              Миновало двадцатое января — день, когда Вэй Ин покинул Поднебесную. Этот день навсегда стал для Лань Ванцзи самым отвратительным числом на свете. Каждый раз, стоило ему услышать «двадцать», всё в нём падало, громче разбиваясь. Казалось бы, в его жизни было столько всего, что побуждало жить — именно жить, а не существовать, — но Лань Ванцзи никак не мог к этому «столько всего» прислушаться и начать наконец внимать его наставлениям.              Без Вэй Ина было пусто.              Сычжуй рос послушным мальчиком, светлым и добродетельным. Умным. А что самое главное: счастливым. Пожалуй, его успехи как раз-таки и грели душу Лань Ванцзи, давая понять, что всё, через что довелось пройти перед своим уходом на покой Вэй Ину, было не зря.              А кто такой Лань Ванцзи... Чтобы не порадоваться тому, что всё же в его стараниях был весомый смысл?              Лань Ванцзи старательно пытался по новой уснуть. Но не выходило. Казалось, что раз он проснулся, то более не сможет найти своего желанного беспамятства.              Голова налилась свинцом, и потому отказывалась двигаться, елозя по прохладце подушки, без единой вспышки тупой боли. Лань Ванцзи недоумевал: отчего ж у него так сильно она болела? Вроде как вчера он ничего такого не делал, чтобы спровоцировать «приятные» ощущения по пробуждении.              Вчера...              Лань Ванцзи прокатил на языке вкус этого горького слова, что отматывало время мировой истории на день назад и возвращало его в прошлое: снова в этот серый день. Двадцатое января.              Невольно прокручивая про себя проведённый как в тумане день, он начинал поневоле настораживаться. Воспоминания обрывались резко. Лань Ванцзи не помнил, как покинул храм после игры на гуцине, как прошёл донельзя длинный путь до собственной комнаты, цзинши, и оказался наконец в тёплой постели. Потрогав на пробу простынь, Лань Ванцзи понял, что та прохладна из-за выделившегося пота.              Неужто ему снился кошмар?              Вполне вероятно. Для него не были редкостью страшные сны, наполненные кровавыми образами, чужими красными радужками и сумасшедшим воем флейты. А также... Звенящей тишиной. В основном в такие дни в коридорах снов Лань Ванцзи сопровождала именно она. Одинокое безмолвие, отсутствие даже смутной фигуры рядом. Пустошь. Зыбкая почва под ногами, похожая на крошку из промёрзших насквозь комьев земли. Могильный мороз неизменно стоял в верхнечелюстных пазухах и постепенно просачивался через ткани в клетки, вызывая медленный некроз. Лань Ванцзи порой казалось, что после таких снов он по-настоящему становился на шаг ближе к смерти.              В такие дни после кошмаров он был сам не свой. Рассеянный — больше обычного. Отрешённый. Не воспринимающий солнце и жизнь как таковые. Да, Лань Ванцзи исправно выполнял свои обязанности и даже разговаривал: с братом, дядей, Сычжуем, учениками. Но душой он витал где-то далеко: в тёплом прошлом, которое грело присутствие одного конкретного человека.              Лань Ванцзи шершаво потёрся щекой об огрубевшие тканевые волокна подушки. Наволочка царапала кожу, заставляя её зудеть. Тем не менее эти неприятные ощущения понемногу возвращали его в реальность.              Не в силах больше лежать, Лань Ванцзи сел на кровати. Его немного повело в сторону, и он схватился за голову, поддерживая её. Звон в ушах сделался невыносимым. Перед глазами всё расплывалось, точно мужчина смотрел сквозь замыленную призму.              Свесив ноги с кровати, Лань Ванцзи уставился на босые ноги бесцветным взглядом и сощурился, пытаясь сделать картинку чёткой. Мысль, уже дважды успевшая оформиться в его мозгу, начала настойчиво проситься в головной отдел, дабы быть внимательно рассмотренной.              Почему он не помнил, как вернулся в цзинши? Почему воспоминания обрывались на игре на гуцине? Что произошло?              Размяв шею и вытянув стопы, Лань Ванцзи с ноткой удовлетворения выдохнул через рот. Пытаться сейчас заставить себя думать казалось ему непосильной задачей. Нити размышлений путались, превращаясь в смазанный шерстяной клубок. Догадки ускользали прочь от восприятия и исчезали в Небытии.              «Всему своё время», — подумал Лань Ванцзи и решил для начала умыться, дабы прояснить либо же окончательно пробудить сознание ото сна, сбросив с него его оковы, и наконец попытаться восстановить опущенные события.              Пол холодил босые ступни, но Лань Ванцзи и не задумывался о том, чтобы надеть сапоги. Морозец в каком-то смысле был отрезвляющей составляющей, оттого он и не спешил ею пренебрегать. Трезвость важна. Она помогает держаться в реальности и.… Чувствовать себя, не терять. Ведь бывало и такое, что Лань Ванцзи попросту отключался от всего творившегося в мире, уходя в себя так глубоко, что вернуться порой было донельзя тяжело.              Холод же служил якорем. Помимо всех прочих мотиваций, что привёл Лань Ванцзи в попытках заставить себя жить, он был тем единственным, что побуждало его двигаться с места и чем-то заниматься.              Вот и сейчас ступни уже неприятно онемели, и Лань Ванцзи отмер, прекратив бесцельно стоять посреди цзинши. Скользнув в другую часть комнаты, разделённую ширмой, он опустил руки в приготовленную с вечера воду. Разумеется, она была ледяной. Но мужчина не жаловался — так было даже лучше.              Глубоко вдохнув и выдохнув, Лань Ванцзи умылся и с силой потёр лицо махровым полотенцем — да так сильно, что чуть не содрал верхний слой кожи. Зеркало находилось поодаль, но специально идти к нему желания не возникало.              «Внешний вид всегда должен быть опрятным, подобающим», — неустанно повторял он про себя, точно мантру. Та служила напоминанием не потакать своим капризам, а делать то, что необходимо.              Лань Ванцзи решил для начала одеться и уже потом прихорашиваться у зеркала, повязывая ленту. Он двинулся обратно к кровати, подле которой замер лаконичный тёмно-коричневый шкаф.              Тонкие спальные одежды легко продувались. Лань Ванцзи не знал, с чем было это связано. Возможно, их с юных лет закаляли. Возможно, он сам стал излишне чувствителен с годами. Возможно, в том крылась иная причина. В любом из случаев мужчина считал, что в сей миг предпочёл бы, чтобы те были поплотнее — холод, бесспорно, хорош; полезен. Вот только любить его он никак не мог себя заставить.              Лань Ванцзи чуть сильнее нахмурился, когда по коже пробежали мурашки: неприятные, докучливые. Он кратко передёрнулся и распахнул скрипучие дверцы шкафа. Причудливым было то, что Лань Ванцзи отремонтировал его днём ранее.              «И снова он скрипит», — досадливо подумал Лань Ванцзи, прежде чем обратить свой взгляд на аккуратно разложенные стопки вещей: идеально белых, однотонных. Впрочем, среди подобного «многоцветия» легко обнаруживались вещи и светло-голубых тонов.              Лань Ванцзи нахмурился сильнее.              В последнее десятилетие он предпочитал носить исключительно белые одеяния. Иные расцветки ему наскучили, осточертели — в них мужчина с того рокового дня не видел смысла. Одежды голубых тонов Лань Ванцзи выбросил безо всякого на то сожаления.              Теперь же они снова были здесь.              «Но откуда? — помрачнел мужчина. — Сичэнь?..» — вполне могло статься и так, что Лань Сичэнь, его старший брат, решил таким образом попытаться вернуть своего младшенького на сторону искреннего жизнелюбия. Тот не раз старался как-либо поддержать его. Он как никто другой видел, что Лань Ванцзи всё никак не мог оправиться после той зимы, и потому делал всё возможное, чтобы залечить полученные им раны.              Пусть и не преуспевал никак.              Некое тревожное предчувствие, выработанное войной и самосовершенствованием, заставило мозг окончательно проснуться. Что-то было не так — и это чувствовалось на уровне инстинктов. В отличие от всех предыдущих дней, его тело было относительно бодро сегодня утром. Лань Ванцзи уже и забыл, как ощущалась эта ничем не обременённая лёгкость тела.              Лань Ванцзи медленно поднял голову и подогнул онемевшие пальцы. Они, бывшие шершавыми, щекотали своими мозолями относительно нежную кожу ладоней. Поскребя ногтями мягкость рук, мужчина пронизывающим взглядом обвёл комнату. Та выглядела так же, как и всегда: тонущей в подступающем летнем утре. С окна уже начинали проникать внутрь косые лучи: полупрозрачные, невесомые и игривые.              Было так тихо… Как всегда. С «его» уходом Лань Ванцзи слышал одну лишь оглушительную тишину. То не было ново. Вот только мужчина мог ныне поклясться, что улавливал краем уха, как вдали журчали ручьи — малые, лукавые. Они бежали неровными тонкими линиями по горным выступам Облачных Глубин, испещряли их, точно трещины. Шелестела листва распустившихся магнолий. Лань Ванцзи почудилось, что носа коснулся аромат её цветов.              «Но ведь была зима…» — с замершим сердцем подумал Лань Ванцзи и ломаным шагом приблизился к окну. Неловко, шатко отодвинув ставни в сторону, мужчина заторможенно заморгал и сжал в тесный кулак руку, поднявшуюся ко вздымающейся груди.              Полумрак, ведомый ленивым рассветом, разбредался. Щёки щипала живость утра — зябкого, но обещающего впоследствии стать тёплым и куда более приветливым. Лань Ванцзи глубоко вдохнул ту сырую свежесть, пришедшую вместе с отгремевшим дождём.              Неподалёку от цзинши росла раскидистая магнолия — Лань Ванцзи помнил это очень хорошо. Он часто смотрел на неё, любовался её цветом, вспоминая и тоскуя. Мужчина помнил её самую малость вялой, отдающей унынием и усталостью. Вот только сейчас та пестрела своей живостью. Белые цветы качались на слабом ветерке, разнося по округе тот аромат, который и привлёк к окну Лань Ванцзи, приблизившегося как по наитию.              Как был в спальных одеждах, Лань Ванцзи выскочил на улицу. Влекомый заклокотавшим в горле чувством мужчина, чуть спотыкаясь от одеревеневших ног, подобрался вплотную к подножию дерева: величавого, мудрого, как старец, но всё ещё пышущего своей жизнью, благоухающего.              Магнолия была такой, какой он её помнил со времён юности. Тогда ещё не случилось ордена Цишань Вэнь. Их лязгающие сапоги не ступили на непорочные земли, не осквернили их злыми плевками, звоном кровавых клинков и сальным гоготом. Лань Ванцзи помнил, как в те дни беззаботного детства и истинного счастья эта магнолия ещё не знала шрамов на своём стволе, как цвела в полную силу, а не на последнем издыхании — лишь потому, что о ней неустанно заботились адепты клана Лань.              Рука, как во сне, подрагивая, потянулась к идеальному стволу без единой бреши в своей коре. Пальцы в неверии огладили то место, в котором должна была зиять глубокая пролежень.              «Почему… Ты жива?..» — ошеломлённо проскрипел Лань Ванцзи, не находя в себе сил даже на то, чтобы покачать головой. Глаза, подёрнувшиеся задумчивой поволокой, устремились в одну и ту же точку: на кору. Они выискивали в ней то, что ожидали увидеть, пусть и знали заочно, что им суждено потерпеть поражение. Ствол в самом деле был целен и чист, не запятнан слезами войны и разрухи. Магнолия не искала избавления от болезни, захватившей её корни во время нашествия ордена Вэнь. Она… Жила.              Сердце забилось, подобно птице. Стянуло спазмом под челюстью, а в горле встал ком.              Лань Ванцзи медленно обернулся в сторону молчаливой цзинши. Орден Гусу Лань ещё спал, но вот-вот должен был проснуться. Заря обязательно разбудит своих детей ласковым касанием ко гладкому лбу. И тогда проснётся и Лань Ванцзи. Избавится от наваждения пренепременно.              Предчувствие — странная вещь. Бредший обратно в покои Лань Ванцзи напряжённо думал о том, что творилось вокруг. Почему ему внезапно захотелось обратить на окружение своё внимание. Почему захотелось отринуть мысль о пребывании в прострации и машинальном движении. Почему вчера была зима, а сегодня уже лето. Всё его тело натянулось, подтолкнуло его к тому, чтобы обеспокоенно пробудиться.              Нарочито громко щёлкнула закрывшаяся дверь. Но Лань Ванцзи не отпустил её ручки. Он продолжил стоять безмолвным изваянием на пороге и смотреть в никуда. В голове не проносилось и мысли. Пространство в ней походило на вакуум, который не населяло сознание. Просто лишь ёмкость для мозга — и ничего больше. В ушах звенела не только тишина, но и благоухание магнолии, что, казалось, хихикала над ним и нарочно приумножала своё цветение, дабы поиграться, поиздеваться над его ощущением беспомощности.              В низу живота стягивался узел. Желудок пал под влиянием судороги — то ли голод, то ли старая добрая тревога.              «Почему мне стойко кажется, что что-то не так?» — прохрипел Лань Ванцзи, рассеянно хмурясь. Настроение было причудливым. Мужчина принудительно собирал себя воедино, вот только тело и окружение двигалось с ним врознь. Как будто всё, начиная от пространства и заканчивая им самим, обязывало его испытывать непринуждённость, степенную безмятежность, истинное умиротворение.              Как будто бы здесь не было места беспокойствам и печали, скорби. Как будто ещё не наступило времени для них либо же, напротив, минуло оно.              Лань Ванцзи схватился за тяжёлую голову. Виски тянуло. Хотелось вынужденно расслабиться и перестать искать двойное пагубное дно в этом утре. Хотелось повиноваться ему, наполнить себя до краёв тем умиротворением, которое сквозило в каждой черте всё ещё спящей цзинши и цветущей магнолии.              Глаза понуро нашли гуцинь, являвшийся его верным соратником даже в самом кошмарном сне. Его «Ванцзи» никогда не подводил, служил опорой, якорем, тем, чему можно — даже нужно — доверять.              «Кажется, я опять перетрудился, — с горечью подумал Лань Ванцзи, обессиленно уронив руку и оставив её болтаться вдоль тела. — Разум играет со мной, равно как и чувство, — он вздохнул. — Выходит, я опять пробыл в беспамятстве долгое время. Раз погода так сменилась».              В последние десять лет его здоровье порядком ухудшилось. Трагедия двадцатого января, наказание кнутом оставили на нём неизлечимый отпечаток. Урон оказался весьма велик. Сердце не выдерживало, Лань Ванцзи постепенно угасал под влиянием некоего недуга. Душевные муки достигали апогея в наступление роковой даты, и он постепенно увядал.              Лань Сичэнь, настойчиво отправлявший его к лекарям, подозревал в нём расположенность к искажению ци. Духовная энергия буйствовала, неистовствовала, доводила Лань Ванцзи до крайней силы истощения. Стоило тоске обостриться, ци не находила себе места в меридианах и ей становилось тесно. Конечно, Лань Сичэнь усердно играл для него на гуцине, однако это не помогало Лань Ванцзи излечиться полностью.              «Пока болен разум, будет больно и тело», — вынужден был признать мужчина. Разум, тело — это не отделимые друг от друга составляющие. Если душа в беспорядке, то и организм, обладающий богатыми ресурсами, может пострадать.              Лань Сичэнь из года в год повторял ему, что надо бы идти дальше, перестать жить прошлым. То, что ушло, не вернуть; сожалений не развеешь, а ошибок былого не исправишь. Нужно преобразовывать настоящее, чтобы получить желаемое будущее. Лань Ванцзи понимал, что в словах его старшего брата имелся резон, вот только по-настоящему отпустить оказывался не в силах. Сердце его неминуемо тянулось в прошлое, душой он вечно витал в деньках — погожих и светлых, — которые озарял собой один-единственный особенный человек. Пускай его бренное тело бродило по земле в нынешнем, Лань Ванцзи провожал ночь и встречал день в минувшем.              Выходит, что на этот раз всё оказалось намного хуже. Посещение храма предков клана Лань всегда оказывало на него пагубное влияние. Воспоминания огромным потоком наплывали на его голову и сердце, смывали своими беснующими течениями, не давая и шанса на то, чтобы выстоять. Лань Ванцзи не знал, почему та атмосфера столь сильно угнетала его, но факт оставался фактом: ему рекомендовалось — притом настойчиво — воздерживаться от посещения усыпальницы.              А он всё равно приходил. Лань Ванцзи знал, что был глуп. Знал, что такими действиями убивал себя медленно, но верно. Знал, что когда-нибудь его сердце не вытерпит и разорвётся. Вот только он не сожалел бы об этом. В его картине мира то не представлялось чем-то превратным, ведь так их встреча могла бы обернуться чем-то посильным.              Лань Сичэнь укорял его за безрассудство. За то, что, несмотря на всё, из года в год приходил в тот храм. Его не волновало, что Лань Ванцзи жизнь не была мила, если его душила мысль о неисполнении данного некогда обещания…              Лань Ванцзи тряхнул головой и проигнорировал поплывшие под веками круги. Хотя бы ради брата он обязан привести себя в порядок. За размышлениями — не слишком радужными к тому же — мужчина пропустил момент, в котором глубокая ночь сменилась на рассвет. Зазвонил колокол, известив о подъёме.              Пальцы дрогнули от досады. Не успел он уделить время игре на гуцине, дабы успокоить душу. Впрочем — рассуждал Лань Ванцзи, — если сказать брату, что опоздал на завтрак лишь потому, что усмирял энергию в меридианах, тот не будет злиться за напрасные тревоги.              Лань Сичэнь излишне опекал его. Боясь, что Лань Ванцзи может что-либо сделать с собой, он неустанно бдел над ним и со всем тщанием контролировал каждый его шаг. Приветствуя деятельность, Лань Сичэнь молил, чтобы Лань Ванцзи изо всех сил старался поддерживать свои тело и дух в абсолютной гармонии.              «Наверное, это он принёс сюда гуцинь, — предположил мужчина, рассеянно огладив пальцами лакированную поверхность. — И меня самого. Сам я точно не дошёл бы, — потерев переносицу, Лань Ванцзи скис. — И всё же. Неужели теперь мне совсем запретят посещать храм предков?»              Собственный недуг нисколечко не волновал Лань Ванцзи. Тот воспринимался им как что-то докучливое, ведь наличие слабости не позволяло в полной мере отдавать всего себя заботе о последнем пристанище возлюбленного. Лань Сичэнь грозился, что в самом деле запрёт его, если он позволит себе довести свой организм до подобной критической точки. В прошлом году всё было в порядке — даже слишком, что настораживало. Лань Ванцзи искренне надеялся, что всё наконец наладилось и теперь вопрос о его посещении усыпальницы даже не стоял.              А в этот раз он провалился в беспамятство прямо у могильной стелы, притом на весьма продолжительный срок.              «Удивительно, как он не отобрал гуцинь», — допустил мужчина самую малость смешливую мысль. Лань Ванцзи полагал, что если им окажется преступлена непозволительная черта, то гнев Лань Сичэня не будет знать границ. Его брат умел быть суровым, когда хотел.              Но «Ванцзи» стоял, сияя своим неизменным великолепием на отведённом специально для него столике, на котором не виднелось и пылинки. Его крепко натянутые струны завораживали, манили. Лань Ванцзи так и хотелось прикоснуться к ним, почувствовать это натяжение под огрубевшими от продолжительного музицирования подушечками.              Однако чувство долга и дисциплина оказались сильнее его желаний. Затолкав вину перед братом и желание объединиться с гуцинем для пронзительной игры, Лань Ванцзи пригладил взъерошившиеся волосы и отправился обратно к шкафу, который так и не закрыл.              Мужчина отстранённо моргнул, когда, оказавшись неподалёку от кровати, заметил сапоги, после чего рассеянно опустил глаза на свои ноги. Стопы покрылись пылью и росой. На них было жалко смотреть. Лань Ванцзи поджал губы, устыдившись. В него с юных лет вбивали понятие дисциплины и поддержания идеального внешнего вида. Расхаживать с голыми ногами на улице недопустимо.              Обернувшись, Лань Ванцзи осознал, что развёл грязь в цзинши. От его ног остались на натёртых до блеска половицах не приятные глазу следы. Мужчина длинно выдохнул. Похоже, утро сегодня в самом деле не задалось — больше обычного.              На носочках пробравшись к бочке для омовения, в которой имелись остатки воды для умывания, Лань Ванцзи наскоро омыл ноги и обулся. Так как он всегда убирался в цзинши самостоятельно, не пришлось ломать голову над тем, как бы устранить беспорядок.              Смыв следы своего рассеянного утра, Лань Ванцзи облачился в привычные себе белые одежды и взялся за ленту. Рассеянно оглянувшись на зеркало и окинув нечитаемым взглядом символ своей добродетели, зажимаемый собственными пальцами, Лань Ванцзи пришёл к выводу, что у него нет сил на то, чтобы нарочито внимательно прихорашиваться. В конце концов, он повязывал ленту на свой лоб каждый день на протяжении вот уж тридцати лет. Лань Ванцзи вполне способен сделать то же самое без зеркала, притом безукоризненно.              Смотреть на себя не хотелось. Лань Ванцзи знал, что увидит там сухое выражение лица — блеклое и тоскливое. Настроение и так не блистало своей живостью. Его падение ещё ниже от вида глубокой печали, застывшей в собственных глазах, уж точно не входило в его планы.              Убедившись, что всё в полном порядке, Лань Ванцзи глубоко вдохнул и выдохнул. Становилось понятно, что серьёзного разговора не избежать. Как бы ни хотелось ему опустить эту часть, приходилось уживаться с мыслью, что брат будет недоволен его безрассудством и глупостью.              Двинувшись было к двери, Лань Ванцзи встал как вкопанный. Его зрение всегда было остро. Будучи заклинателем, вынужденным выглядывать нечисть в темноте ночи, он оттачивал свою зоркость всеми возможными способами. К тому же одарённый от природы Лань Ванцзи никогда не жаловался на то, что какая-то мелочь ускользала от его внимания.              И сейчас он не смог посетовать на небрежность в наблюдении. Мимолётно, но крайне точно Лань Ванцзи уронил глаза на дверной косяк. Тот был идеально ровен, чист — впрочем, как и вся утварь, что в цзинши, что во всех Облачных Глубинах. Вот только так не должно было быть. Лань Ванцзи отчётливо помнил, как после единственного особенного скорбного пьяного беспамятства появился на дереве маленький след от чего-то. Никто не мог ему рассказать, как именно тот образовался. Но ясно одно: то было небольшое углубление: тоненькое, длиною с мизинец ребёнка, оставленное точно от меткого удара чем-то острым.              Сейчас же сей участок опустел.              Лань Ванцзи гулко сглотнул и потёр глаза, прежде чем снова воззриться на косяк. Он буравил его пристальным взглядом, разглядывал и так и сяк. Вот только ничего не менялось. Оставался очевидным факт: никакой отметины не присутствовало.              «Но как же так? — растерянно недоумевал мужчина. — Я же помню!.. Он всегда… Всегда был там…»              Память у Лань Ванцзи была самая что ни на есть превосходная. Даже увидев что-то один раз, он был обречён запомнить это на всю жизнь. То была причуда у всех достойных заклинателей высокой руки — одновременно и тягость, и величайшее благословение, сильно облегчавшее рабочую рутину.              Каждый раз проходя через дверной проём, Лань Ванцзи неизменно натыкался глазами на эту злосчастную отметину.              Натыкался…              «Я не могу ошибаться! — отчеканил убеждённый в своей правоте мужчина и порывисто оглянулся в сторону магнолии. Посмотрев на неё поверх плеча, Лань Ванцзи гулко сглотнул. — Мне не могло померещиться. Там тоже нет следа, — он сжал зубы и кулаки. — Игра разума или же странность? В чём причина?..»              Страшнее всего было предположить, что он сходил с ума. Происходящее всё больше и больше походило на абсурд, больное наваждение. Лань Ванцзи начинал чувствовать, как голова ходила кругом. Он терпеть не мог ощущать себя растерянным, ведь то значило уязвимость и слабость, и, как следствие, неспособность защитить тех, кого любишь.              Длинно выдохнув через нос, Лань Ванцзи насилу расслабился, когда в очередной раз прозвонил колокол: пора было на завтрак.              «Я обязательно поговорю с братом, — уверился он. — Так или иначе, Сичэнь заметит, что со мной что-то не так. Лучше обсудить это сразу».              Окинув подозрительным взглядом цзинши и выглядывающую из объятий ставней магнолию, и неприкосновенный дверной косяк, Лань Ванцзи шагнул в зябкое утро. На улицу начинали выплывать ученики — безликие, однообразные. Мужчина даже не всматривался в них, не считая необходимым тщательное их изучение. Машинально двигаясь по направлению к залу для трапез, Лань Ванцзи лавировал между потоков адептов, не замечая ничто и никого вокруг.              Кажется, его приветствовали — притом неоднократно. Вот только из-за гула, скопившегося в ушах, Лань Ванцзи не слышал их в полной мере. Звуки доносились до него как из-под воды. И, ежели быть предельно честным, он не испытывал сожаления за своё недостаточное внимание к остальным.              — Что-то вы поздно сегодня, второй молодой господин Лань, — улыбнулся ему один из старших адептов. Лань Ванцзи мазнул его нечитаемым взглядом и чуть резче обычного вдохнул сквозь зубы. — Всё в порядке ли?              Лань Ванцзи натянуто распрямил плечи. Смотревший на него адепт никак не мог быть тем, кого он знал. Определённо, черты принадлежали его давнему знакомому. Вот только…              «Почему моложе?»              — Да, — сдавленно ответил Лань Ванцзи, понимая, что от него ненавязчиво требовали каких-то слов.              Должно быть, его тревога и напряжение стали заметны со стороны, потому как старшего адепта не удовлетворило беглое подтверждение состояния «нормы». Он продолжил испытующе глядеть на него — так пристально и вдумчиво, словно нечто эдакое знал. Вполне возможно, что вина лежала на подсознательном испуге Лань Ванцзи, который приукрашивал всё во сто крат. Он не мог сказать наверняка.              Не дожидаясь прекращения разговора со стороны, Лань Ванцзи двинулся дальше, выискивая глазами Лань Сичэня. В зале — сводчатом и баснословно просторном — скопилось много народу: привычное для клана Лань утро. Каждый из учеников просыпался чётко в пять, трапезничал ровно полшестого. Они неизбежно оказывались в одном и том же месте в одно и то же время — как уж тут не случиться столпотворению?              Впрочем, мельтешения и суеты как таковых не наблюдалось. Ситуацию неправильного хаоса видел только Лань Ванцзи, который поневоле всё больше и больше замечал лица прохожих. Нет, те не являлись демонами, не обладали бесовскими искорками на дне глаз. То были обычные ученики — благопристойные, чистые и нежные. Вот только их вид наводил немыслимый ужас на Лань Ванцзи.              Все были на пару дюжин лет моложе.              «Где Сычжуй? — напряжённо думал Лань Ванцзи. К тому моменту как пришёл он сам, юноша уже должен был пожаловать. — Почему ни Сычжуя, ни Цзинъи нет?»              Ни одного лица из тех, что сопровождали его на протяжении последних лет. Все были родными, но в то же время чуждыми. Хотелось тотчас обнажить Бичэнь, однако Лань Ванцзи усилием воли вынуждал себя идти ровно и непринуждённо.              Вдалеке показался дядя — уж кто-кто, а этот мужчина остался таким же. Но Лань Ванцзи не смог успокоиться.              «Мне нужен брат. Где он? Где же?»              Натянутый взор летал над головами адептов и всё больше усложнялся. Лань Ванцзи казалось, что он очутился во сне, который постепенно рушился под гнётом узнавания. Критическое мышление вынуждало усомниться в верности происходящего, и от этого становилось не по себе.              «Спокойно, — приказал себе Лань Ванцзи. — Ты всего лишь накручиваешь себя, — мужчина принудительно начал выполнять дыхательные техники. — Гармония в душе. Именно. Смута ни к чему. Лишь тот, кто подчинит разум и чувства, сможет узреть истину. Суета не поможет мне понять, что происходит, — Лань Ванцзи с кислой ноткой в мысленном тоне подумал. — К тому же, быть может, всему виной моё больное воображение. Всё-таки я проспал довольно-таки долгое время. Месяца четыре, не меньше».              — Ванцзи, — кивнул ему завидевший его издалека Лань Цижэнь. Его спокойный взор лучился безмятежностью: возвышенной и гордой. Мужчина преспокойно восседал за столом и наслаждался звуками утра. Он не притронулся к пище, несмотря на то что наверняка уже долго сидел здесь. Возможно, дожидался его и Лань Сичэня.              — Дядя, — хрипло поприветствовал Лань Ванцзи и кивнул, после чего потёр горло и кратко нахмурился.              «Что с моим голосом?..» — стоило наконец обратить внимание на свою речь, напряжённо подумал мужчина и изнутри покрылся иглами инея.              Заметивший перемены в нём Лань Цижэнь обеспокоенно спросил:              — Ванцзи, всё в порядке?              Лань Ванцзи убрал руку и кивнул, всё же оставляя построение домыслов на потом. В меру спешно он присел за стол подле дяди. Тот незамедлительно обратился к нему:              — Ванцзи, ты не заболел ли?              Лань Ванцзи качнул головой в отрицании, искоса поглядывая в сторону Лань Цижэня. Тот выглядел так же, как он и помнил, вот только… Ощущался иначе. Словно того не обременяли невесёлые думы, словно мужчина пребывал в крайне светлом расположении духа — чего не замечал в нём Лань Ванцзи все последние года.              Лань Цижэня нельзя было назвать слишком уж чёрствым человеком. Вынужденный пережить множество тягот и не оставляющий себе шанса на мягкость характера он стал в меру надменной и циничной личностью, не допускающей небрежности в том или ином деле. Многие за глаза говорили, что у него каменное сердце, вот только, что Лань Ванцзи, что Лань Сичэнь, доподлинно знали, насколько то на самом деле ранимо. Они знали, что, несмотря на всё, дядя очень любил их и желал им одного лишь добра.              Лань Цижэня так же, как и Лань Сичэня, отнюдь не радовали его походы в храм предков. Пусть он и не говорил, мужчина весьма сильно волновался за него, стоило начаться разговорам об искажении ци. Лань Цижэнь проводил с ним великое множество бесед, зачитывал ему священные учения и играл на музыкальных инструментах, пытаясь, так скажем, вразумить и наставить на путь истинный.              Те помогали восстановить равновесие его физического здоровья, однако исцелить душевные раны — никак. Лань Ванцзи по-прежнему витал в облаках и оставался глух к ухищрениям мрачного Лань Цижэня.              Что ни говори, а когда твой близкий человек пребывает в унынии и постепенно скатывается в пропасть, подвергаясь влиянию недуга, но ты ничего не можешь сделать, то это угнетает. Видящий свои бесконечные провалы Лань Цижэнь стал более нелюдимым и резким, нежели в былые года. Война и вытекшая из неё скорбь любимого племянника подкосили его больше, чем ему хотелось бы.              Лань Ванцзи однажды узнал, что тот наведывался в храм Гуаньинь.              Заклинатели — безбожники. Они не поклоняются небожителям, не возводят им храмов. Они считают это дурью, исключительной глупостью. Совершенствующиеся посвящают себя мастерству клинка и изгнанию тёмных сил. Они не надеются на богов.              Лань Цижэнь относился к резким критикам идеи возведения до абсолюта своего величия небожителей. Он всегда видел в том глубочайший обман, вредоносность для развития человеческого мира. Если будешь надеяться на высшие силы, то что же для достижения цели сделаешь ты сам?              И этот циник молился за его благополучие в храме богини милосердия Гуаньинь.              Стоило ему узнать об этом, Лань Ванцзи на протяжении долгого времени молча сидел подле Лань Цижэня на коленях, прислонившись лбом к его плечу, точно маленький ребёнок. Дядя ничего не говорил ему, не пытался вновь наставить или объяснить свои стремления. Тогда он лишь погладил его по макушке и тихим, чуть надломившимся голосом сказал:              — Отпусти его.              Однако Лань Ванцзи не мог. Как бы ни пытался, не мог. Он любил Вэй Ина душой, сердцем и всем остальным своим телом: каждой его частичкой. Это было настолько всеобъемлюще, настолько проникновенно и важно, что даже воздух и солнце становились незначительны.              Улыбка Вэй Ина согревала. Делала его живым так, как никто и ничто другое доселе. Лань Ванцзи казалось, что до встречи с ним он просто лишь существовал, а не жил в полной мере.              Вэй Ин научил его смотреть на мир иначе, не однобоко. Видеть в нём краски, имеющие различные тона. Одной своей улыбкой он переворачивал в Лань Ванцзи всё. Этот человек заставил его вылезти из своей скорлупы, посмотреть на то, что окружало; многое понять и переосмыслить. Если бы не он, Лань Ванцзи так и пребывал бы в своём закоченелом состоянии, не зная, что есть жизнь, что есть её особенная прелесть.              Вместе с ним вырастал вокруг Лань Ванцзи свет. То было пасмурно, а вдруг — солнечно, вроде и не холодно совсем. Вэй Ин обращал сырость приятной свежестью, зной — уютным теплом, мороз — прохладцей.              Такого, как он, не существует больше. Вэй Ин такой один.              И Лань Ванцзи потерял его. Сделал всё — или ничего, — чтобы позволить этому человеку перестать сверкать так же, как и раньше. Он лишь смотрел на него издалека, не предпринимая каких-либо попыток подставить своё плечо, удержать. Он позволил ему погаснуть и оставить этот мир.              Оставить его.              Разве… После такого… Можно забыть?..              Такого, как Вэй Ин, нельзя вычеркнуть из своей памяти. Его улыбка, он сам внедрялись глубоко: по самые кости. Его образ отпечатывался на тыльной стороне век, отчего не получалось подвергнуть влиянию забвения эти изумительные черты.              Лань Ванцзи всё ещё помнил, что у Вэй Ина был прямой нос со слабой-слабой горбинкой. Помнил, что на свету да сбоку удавалось увидеть, насколько длинны его ресницы. Помнил, что у Вэй Ина был аккуратный подбородок, высокие скулы — мягкие, не строго очерченные, как у него самого. Когда Вэй Ин улыбался, у него на щеках виднелись ямочки, делая его похожим на солнечного зайчика. А смех… Как же Лань Ванцзи хотелось услышать его вновь! Попервой ему виделись в том переливы колокольчика. А впоследствии именно цветы напоминали Лань Ванцзи о звуке нежного смеха.              Лань Ванцзи жил им, дышал им. Сердце билось от простой мысли о том, что где-то по земле ступал и он тоже. Будоражило предвкушение, завязанное на скорой встрече, на возможности посмотреть в лучистые глаза — такого особенного серебряного цвета! — и увидеть в них те искорки озорства, которые пленили его в ту лунную чарующую ночь.              Разве… С учётом всего этого… Можно забыть?..              Лань Ванцзи не понимал, не находил ответа. Отпустить — задача не из лёгких. Сердце грызли сожаления, бесконечный запас «а вдруг», «а что, если» и «почему». Слёз с годами не осталось, равно как и знания причины собственного дальнейшего существования. Ничего не давало ему того, что мог бы подарить Вэй Ин. С его смертью Лань Ванцзи как будто бы погрузился в пустоту, в которой не звучало и вздоха. Всё замолчало. Словно Вэй Ин наполнял мир собой, словно тот резонировал с его настроениями и подстраивался под него.              Разве можно было забыть, отпустить, когда не представляешь себя без него?..              …Лань Цижэнь не слыл тем, кто допытывается без имеющейся на то необходимости. Очевидно заметив, что Лань Ванцзи пребывал в скверном расположении духа, не предполагающем к праздным беседам, мужчина замолчал, намереваясь погрузиться в трапезу. В конце концов, сегодня ещё очень много дел.              Лань Ванцзи незаметно вытер о подол одежд покрывшиеся холодным потом ладони. Он гулко сглотнул и затравленным взглядом покосился на тарелку перед собой. В горло не лез и кусок, однако, как он всё ещё хорошо помнил, правилами запрещалось мешкать за столом. Не раздумывая, Лань Ванцзи принялся механически есть, старательно прожёвывая каждый ломтик тофу.              Странностей было слишком много. Лань Ванцзи не мог отделаться от мысли, что просто-напросто накручивал себя. Обстановка складывалась такая, что не получалось сосредоточиться на своих волнениях. Собственное состояние отливало аморфным спектром. С течением времени желание рваться вперёд и досконально изучать истину стремительно таяло.              Минула всего пара минут, прежде чем Лань Ванцзи понял, что, в принципе, трапеза шла весьма сносно. Тошнило куда меньше, чем обычно, и потому удавалось даже насладиться приёмом пищи. Лань Ванцзи не отрывал носа от тарелки и не глазел по сторонам, и параллельно заставлял себя думать, несмотря на приливающее состояние утренней неги, неизменно встречающей спросонья.              «Мне не могло показаться. Ощущения не лгут. На магнолии и двери не было отметин. Я слишком часто натыкался на них взглядом, чтобы сейчас смочь заметить их отсутствие, — Лань Ванцзи отчеканил. — Я ещё не настолько выжил из ума, — пригубив травяного отвара, помогающего оставаться бодрым и собранным, мужчина пытливо сузил глаза, всматриваясь в резные двери поверх идентично разодетых голов. — Этот Лань Ляньшан куда моложе, — Лань Ванцзи помрачнел. — Он выглядит, как юноша, хотя это далеко не так. Нынче он взрослый мужчина, начинающий седеть. Это не может быть игрой моего воображения».              Выпрямившись, Лань Ванцзи задвинул на второй план свою привычную рассеянность.              «Дядя тоже не кажется мне таким же, как и всегда. К тому же присутствуют и другие неточности, — мысленный голос едко добавил. — Такие как смена времени года, к примеру».              Вокруг было достаточно тихо. Ввиду того что все сохраняли тишину за столом, не наблюдалось гомона. Лань Ванцзи мог услышать пение птиц вдалеке или же биение собственного сердца.              «Снова разошлось, — отметил он свой быстрый пульс. — Нужно успокоиться. Нынче я слаб здоровьем, и потому нельзя лишний раз тревожиться. Ничего не случилось. Всё поправимо, всё решаемо, — Лань Ванцзи длинно выдохнул через нос и уверился. — Нужно найти брата, и тогда всё станет ясно».              — Ванцзи, — окликнул его Лань Цижэнь, когда Лань Ванцзи, покончив с завтраком, поднялся на ноги. Мужчина, повернувшись к нему, в ожидании продолжения замер. — Совсем скоро прибудут на обучение ученики из других орденов, как ты помнишь. Мне понадобятся материалы для уроков. Могу я попросить тебя проверить список пособий? Быть может, ты что-то добавишь. У тебя всегда дельные замечания.              Лань Ванцзи уважительно поклонился:              — Сделаю, дядя.              Более не говоря и слова, мужчина двинулся на выход из зала, уповая на свою хвалёную внешнюю невозмутимость.              «Что не так с моим голосом? — неосознанно ускорил шаг Лань Ванцзи. — Чуть хриплый, но по всем очевидным признакам юный, — он нахмурился и стиснул руки в кулаки. — Вдобавок ученики из других орденов не должны были приезжать. Даже летом. Подобные договорённости заключаются сильно заранее. А я ничего не слышал по этому поводу. К тому же… Будь это в самом деле так, дядя и брат поспешили бы загрузить меня работой как можно скорее, дабы не оставить времени на «все эти глупости», — постепенно встающее солнце ущипнуло за щёки, вынудив Лань Ванцзи слегка сощуриться и замедлиться, чтобы не вызывать подозрений. — Слишком много всего, чтобы быть правдой. Нужен брат. Куда он запропастился?»              — Ванцзи? — донёсся до его ушей откуда-то сзади нежный, точно ласковый май, щебет. Он внушал чувство умиротворения, спокойствия и уверенности, вот только у Лань Ванцзи похолодело нутро, стоило его услышать. — Ты уже позавтракал? — голос юноши наполнился ничем не прикрытой виной. — Вот это я припозднился. Не стоило мне так задерживаться на утреннем обходе.              Лань Ванцзи медленно обернулся с каменным выражением лица. Неподалёку от него стоял не кто иной, как Лань Сичэнь, который привычно тепло улыбался ему. Это был именно его брат: те же мягкие черты, такие похожие на его, и та же улыбка. Лань Ванцзи не мог ошибиться.              «Но почему юный?» — мужчина невольно отступил на один шаг.              — Ванцзи? — чуть округлил глаза Лань Сичэнь, заметивший его настроение. — Что-то случилось?              — Я… — одними губами произнёс Лань Ванцзи, во все глаза смотря на человека перед собой. Он безошибочно видел в том своего старшего брата. Это несомненно были его голос, его лицо, его манера общения.              Но возраст…              — Мне пора, — проскрипел Лань Ванцзи и, порывисто поклонившись, припустил в сторону библиотеки, не оборачиваясь и не откликаясь на зов Лань Сичэня. Всё начинало походить на глупый фарс, на некую изощрённую шутку, созданную лишь бы позлить его.              Лань Ванцзи буквально летел по безлюдным тропкам Облачных Глубин и чувствовал, как стучала кровь в висках. В ушах звенело, а ужас леденил внутренности. Сколь бы часто он ни вдыхал, воздуха в лёгких всё равно не хватало.              Состояние растерянности достигло своего пика, и потому Лань Ванцзи катастрофически нуждался в уединении, сулившем ощущение безопасности, дабы всё как следует обдумать.              Адепты ордена находились на утренних учениях, и потому в библиотеке никого не было. Лань Ванцзи позволил рваному выдоху сорваться с губ и ухватился за торец стеллажа с великим множеством свитков и трактатов. Ноги подрагивали, не желая удерживать его в вертикальном положении. Понимая собственную слабость, Лань Ванцзи зашёл вглубь здания настолько, насколько мог, и затерялся среди книжных рядов. Присев на циновку, мужчина схватился за висок и нервно потёр его.              «Лето вместо зимы, отсутствие отметин на магнолии и двери, молодые адепты и Сичэнь, мой собственный причудливый голос, приезжающие в скором времени ученики из других орденов… Всё это… Не имеет места быть на самом деле, — Лань Ванцзи стиснул до онемения пальцы и прочистил горло, на пробу прочитав вслух названия буддистских трактатов, попавшихся ему на глаза. — Я не ошибся. Он и впрямь юный».              Лань Ванцзи подскочил на негнущиеся ноги и метнулся к двери, ведущей во внутренний двор библиотеки, атмосфера обособленности которого располагала к думам о возвышенном и медитациям.              На маленьком участке, ограниченном коридорами всё той же библиотеки, располагались только прудик и заросли чёрного бамбука и глициний. Имелись плиты, на которых частенько медитировали адепты, пытающиеся как следует разобраться в себе. Ввиду того что здесь концентрировалась энергия ян, совершенствующиеся клана Лань считали, что в столь одухотворённом месте грех не заниматься культивированием и просветлением.              Присев подле зеркальной поверхности прудика на корточки, Лань Ванцзи с замершим сердцем взглянул на своё отражение. Из воды на него смотрел юноша, чьи черты не тронули потери и глубокие печали. Одни лишь глаза, принадлежавшие тому самому мужчине, выдавали в нём самозванца.              Во рту пересохло. Лань Ванцзи почудилось, что земля ушла из-под ног, вот только в действительности он остался в неизменном сгорбленном положении. Медленно распрямившись, мужчина потерянно замер.              «Это невозможно, — Лань Ванцзи поджал губы и решительно ущипнул себя за запястье, которое от приложенных усилий не смогло не отозваться болезненным импульсом. — Я не сплю, — напряжённо заключил он. — Но и на явь это не походит. Окружение… И люди, наполняющие его… Не могут быть настоящими».              Лань Ванцзи медленно закачал головой:              «Это всё морок. Это всё фальшь. Я взрослый мужчина, — он кинул взгляд на собственный размывающийся силуэт и подогнул онемевшие пальцы. — В таком случае почему я выгляжу, как юноша? Почему всё такое другое?»              Вопросов было больше, чем ответов. Пока что всё выходило так, что Лань Ванцзи внезапно пробудился во сне, из которого не представлялось возможности выбраться. Он оказался заложником собственного разума и больше не мог вернуться домой. Перспектива обернуться пленником разыгравшегося недуга отнюдь не радовала и вынуждала лихорадочно соображать.              «Накануне я играл «Забыть о сожалениях» Вэй Ину. Я был в храме предков. Потом… Потом… — вспоминал он. — Мир потемнел. Я потерял сознание. На улице шёл дождь, несмотря на январь, — Лань Ванцзи отчеканил, будучи уверенным в своей правоте. — Был январь, — окинув взглядом пестреющую своим цветом флору, мужчина нахмурился. — Не лето. Однако именно его я наблюдаю. Всё кардинально переменилось и теперь выглядит так, как во времена моей юности».              Ресницы Лань Ванцзи в слабом понимании взлетели ввысь.              «Это осознанный сон? — он ущипнул себя ещё раз. — Непохоже. Ощущения не притуплены. Больно. По-настоящему. Значит, я пребываю в состоянии бодрости. Вот только всё намекает на то, что это именно грёзы. В реальности я взрослый, равно как и все остальные мои знакомые».              Лань Ванцзи опустил руку вдоль тела и убеждённо заключил:              «Я пребываю в осознанном сне. Иначе и быть не может. Это объясняет сменившуюся обстановку вокруг меня и прочие странности. Однако. Мне не даёт покоя то, что я могу испытывать настоящую боль. Я не жалею прикладываемых сил. Согласно теории, человек, заключённый в собственные грёзы, может испытывать боль, но не сильную. Я же чувствую. Вдобавок мои ощущения по пробуждении весьма яркие. Перемена погоды, жар или холод объектов воспринимаются мной в полной мере, не блекло».              Размышляя, Лань Ванцзи вроде как приходил к единственно верному ответу, но, начиная думать в этом направлении, обнаруживал нестыковки, которые рушили изначальную версию случившегося.              «Лекари твердили, что я стал расположен к искажению ци. С каждым разом моё самочувствие ухудшалось. Вчера я провалился в беспамятство. Накануне брат играл мне мелодии Покоя и Очищения. Они предполагают сон без видений. Значит, грёз я не должен был встретить наступающей ночью, — Лань Ванцзи настороженным взглядом ещё раз обвёл окружение, пристально вглядываясь в малейшие его проявления. — Вот только именно их я, кажется, и наблюдаю».              Лань Ванцзи с усилием потёр глаза и, собирая своё сознание по крупицам, вдумчиво отчеканил, делая акцент на каждом слове, дабы ничего важного не пропустить:              «В методике борьбы против злых сущностей, способных увлекать в осознанный сон, сказано, что если жаждешь выбраться на сторону яви, то необходимо попробовать прочитать текст или заснуть, — пальцы, тёршие лицо, дрогнули. — Я безо всяких усилий читал названия трактатов, когда проверял звучание голоса. И ничего не изменилось. Ни на цянь. Могло ли статься так, что сей метод попросту не сработал? Или же причина в том, что я не сплю?»              Бессилие накатывало всё увеличивающим свой размах волнами.              «Путаница. Невозможно досконально понять, в осознанном я сне или же причина кроется в ином. Если я начну поступать так, как мне несвойственно, моё окружение в любом случае будет реагировать так, как предположил бы я».              Лань Ванцзи принялся часто моргать:              «Одной из методик также является частое моргание. Мозг подумает, что это сигнал к пробуждению, и тогда я проснусь, — когда заболели глаза, мужчина прекратил данную попытку. Тем более что ничего в очередной раз не изменилось, несмотря на все его потуги. — Громко говорить мне не позволит моё воспитание. Если я всё же не сплю, таковое поведение принесёт определённые проблемы, — Лань Ванцзи медленно вдохнул и выдохнул. — В таком случае остаётся попробовать уснуть. Если не поможет, это будет значить единственный вывод: я каким-то образом сменил реальность».              Так как этот закуток можно было назвать безлюдным, Лань Ванцзи не побоялся именно здесь попытаться проверить свою самую последнюю версию без каких бы то ни было рисков. Сюда могли пожаловать только старшие, но те, как он хорошо помнил, предпочитали иные места для медитаций. Если в самой библиотеке на него ещё могли наткнуться, то здесь — нет.              Устроившись в позу лотоса в основании одного из деревьев глициний, Лань Ванцзи прикрыл глаза и вынужденно расслабился, настойчиво абстрагировавшись от каких-либо размышлений.       

***

      Проснулся Лань Ванцзи резко. Так, словно его выдернуло из некоего кошмара. Подскочив на месте, мужчина часто-часто задышал, широко раскрыв слепые, не проснувшиеся толком глаза. Мужчина рвано поднёс трясущуюся руку к груди и уловил сумасшедший ритм скачущего туда-сюда сердца. Облизнув сухие губы, он гулко сглотнул и, невзирая на слабость расслабленного тела, порывисто поднялся на ноги.              Было в меру жарко. Так как Облачные Глубины располагались в окружении гор, здесь никогда не было нарочито душно. Однако Лань Ванцзи сейчас казалось, что с него сходило семь потов. Ветерок нисколько не холодил разгорячённую кожу, на которой нехотя подсыхали небольшие капли влаги.              Пригладив распушившиеся волосы, Лань Ванцзи в некоторой степени отчаянно закружил вокруг своей оси, походя на вышедший из строя волчок, что крутился, крутился и никак не мог наконец замереть.              — Почему… — не сдержавшись, проскрипел он, стремительно холодея изнутри. — Всё так же, как и было до моего сна…              Он определённо заснул, стоило по давней методике успокоения духа расслабиться. Лучи солнца, падавшие на его лицо сквозь раскидистую крону пышно цветущих глициний, согревали и порождали негу. У Лань Ванцзи не было иного шанса, кроме как оставить сторону яви.              «Как бы ни желал отрицать, факт остаётся фактом. Ни один из методов не разрушил окружающую меня действительность. Это не сон, — он отчеканил. — Не сон, — замерев на месте, подле пруда, Лань Ванцзи бесцветным взглядом уставился на своё слегка дребезжащее от лёгких порывов ветра отражение. — В таком случае неужели я и впрямь сменил реальность и теперь нахожусь в прошлом? — подобно болванчику, он покачал головой. — Это невозможно. Так не бывает».              Однако пока что всё выходило так, что всё-таки бывает. Всё намекало именно на это. Как бы Лань Ванцзи ни пытался доказать обратное, истина отбрасывала его к отправной точке и тыкало носом в реальное положение дел. Не в его принципах было отворачиваться от правды, какой бы та ни была, и потому Лань Ванцзи в конечном итоге оказался вынужден обессиленно признать:              «Но как это возможно? — мысли, точно белки, замельтешили в его черепной коробке, застучали, заскрипели своими острыми коготками по её изнанке, досаждая разгорающейся головной болью. — Мог ли я…»              Лань Ванцзи не стал заканчивать домысел.              Всё становилось более-менее очевидно. Ощущения, которые он испытал перед тем, как провалиться в беспамятство. Наставления лекарей, отрицательная динамика в лечении. Как и в прошлых аспектах, нити расследования неминуемо текли к одному-единственному выводу.              «Меня настигло искажение ци».              К его превеликому сожалению, то был лишь вопрос времени. Невозможно истязать себя без конца и в конечном итоге не столкнуться с последствиями. Лань Ванцзи был всего-навсего человеком. Вполне естественно, что болезнь всё же настигла его. Каким бы сильным он ни был, если травить себя на протяжении многих лет и ничего не предпринимать — только лишь усугублять, — то получишь на выходе вполне себе ожидаемый результат.              Не только брат и дядя, но и лекари — лучшие в их ордене — неустанно повторяли ему о вреде столь сильной скорби. Душевные муки не проходили бесследно. Они отягощали сердце, изнашивали его, порождали изъяны в доселе непоколебимой целостной конструкции.              Даже самый богатый ресурс когда-нибудь обречён опустеть.              И вот он иссох. Чем больше Лань Ванцзи вспоминал, разбирая роковое событие на фрагменты, тем отчётливее понимал, что его всё-таки настигло искажение ци. Каким бы качественным ни было его лечение, то являлось простой отсрочкой, не больше.              «Значит, — сухо констатировал порядком успокоившийся Лань Ванцзи. — В той реальности я умер».              Хаос мыслей резко стих. Точно все отрывистые фразы разом вытащили из его головы и выбросили, оставив на их месте стрекочущую тишину. Лань Ванцзи просто-напросто смотрел на своё помолодевшее отражение и ни о чём не думал. Его естество наполняли аромат цветов, свежесть от пруда и летний ветерок.              Более не издав и звука, не породив и мысли, Лань Ванцзи танцующе развернулся на носке и двинулся обратно в библиотеку.              В абсолютной тишине он с поразительным спокойствием на сердце добрёл до запретной секции. Та не охранялась, поскольку ввиду строгой дисциплины в ордене и взращиваемых в сердцах адептов моральных принципов делалась ставка на благовоспитанность учеников. Помимо, мало кто знал дорогу дотуда и пароль, служащий ключом от двери.              Вплыв внутрь, Лань Ванцзи направился к стеллажам, хранившим всё, что только знал их орден об искажении ци. Конечно, в своё время брат и дядя заставляли его читать многие книги об этом недуге, дабы «напугать» и заставить тем самым взяться за голову. Однако Лань Ванцзи, если и читал или слушал, то делал это вполуха. Он не считал, что им делается что-то неправильное.              Умышленно, если это не касалось обещаний, данных Вэй Ину много лет тому назад, он никогда не причинял себе вред. Никогда. Лань Ванцзи исправно тренировался, не переступая черты и не доводя себя до исступления. Всегда следил за тем, чтобы он был сыт и тепло одет в зиму.              Единственное, что отравляло его, — его любовь. Конечно, Лань Ванцзи, если бы очень захотел, оправился бы. Но проблема заключалась в его нежелании отказываться от своих чувств, от своих сожалений. Он лелеял в себе раны, нанесённые той трагедией. Берёг, как самую важную ему вещь. Не потому, что получал от них изощрённое удовольствие. А потому, что память о том не давала ему забыть, какую ошибку некогда совершил. Это служило своего рода наказанием для самого себя. Также Лань Ванцзи считал, что если Вэй Ин вот так жестоко погиб, то он просто-напросто не имел права жить припеваючи.              …Несмотря на то что эту часть библиотеки не слишком часто посещали, в помещении пыльно не было. Затхлость не забивалась в пазухи, и потому удавалось спокойно дышать полной грудью. Сквозь прикрытые ставни пробивались косые солнечные лучи, интенсивность света которых всё нарастала с течением времени.              Так называемые «зайчики» прыгали на удивление прямо на том стеллаже, который и нужен был Лань Ванцзи, услужливо подсвечивая текст, дабы ему не пришлось ломать глаза. Окинув беглым взглядом прочитанные им в будущем прошлом книги, мужчина устремил своё внимание на те свитки, которых ещё не касалась его рука…       

…

             …Изучение книг в конечном итоге ровным счётом ничего не дало. Искажение ци описывалось общими фразами, во всех источниках отличалась лишь формулировка или расписывались дополнительные предпосылки к возникновению.              Но ничего из того, что было ему нужно.              Лань Ванцзи не знал, сколько времени прошло с завтрака, но, если честно, он не порывался исправлять свою неосведомлённость. Ему не было интересно уделять внимание этой действительности, пока не будет предельной уверенности в её подлинности.              Отложив последнюю книгу на край стола, Лань Ванцзи устало откинулся спиной на стеллаж и невидящим взглядом всмотрелся в окно. За ним едва ли виднелось что-то стоящее: листва да кустарники из сада. Даже небо толком не получалось разглядеть. Впрочем, Лань Ванцзи не то чтобы намеревался предаваться любованиям красотами родных Облачных Глубин.              «Я пострадал от искажения ци и в итоге умер. В той действительности я не существую. Это не осознанный сон. Получается, это явь, пусть и отличающаяся от привычной мне, — перебирая пальцами край рукава, Лань Ванцзи слегка свёл брови на переносице в задумчивой манере. — Возможности стези самосовершенствования досконально не изучены. В нашем мире великое множество чудес. Могло ли статься так, что, погибнув в своём времени, я пробудился в иной его плоскости? Не переместился в прошлое, а перешёл в иную систему счисления? — он потёр акупунктурную точку между бровей. — Сложно».              Рассуждать о том, в чём мало смыслишь, — безнадёжная затея. Лань Ванцзи понимал, что вполне возможно им встретится провал. Он не мог утверждать наверняка, что прав в своих заключениях. Несмотря на все его ухищрения, всё же имела место быть вероятность, что он ошибался.              Самочувствие постепенно становилось ленивым. Что-то настойчиво отталкивало его от усиленного мозгового штурма. Плечи Лань Ванцзи чуть опустились, устав изображать собой непоколебимое изваяние.              «В любом из случаев можно сказать одно: к той действительности я больше не отношусь. Отныне меня охватывают иные проблемы и законы. Бросаться в омут с головой и говорить, что я оказался способен всё изменить, ни в коем случае нельзя. Кто знает, какими свойствами обладает данный спектр моего теперешнего бытия…»              Вопреки самодисциплине и настойчивому призыву не давать волю глупым чувствам, сердце Лань Ванцзи затрепетало от допущенного предположения, что судьба подарила ему шанс… Всё изменить.              Если в этой реальности он оказался во времена своей юности, то Вэй Ин…              «Нет, — категорично отрезал Лань Ванцзи, резко выпрямляясь. — Я не могу. Давать волю мечтам глупо, — а следом внутренний голосок: тоненький, упрямый возразил. — Но ведь и я теперь в каком-то смысле мёртв. В таком случае что мешает мне истолковывать нынешнюю действительность именно так, как мне хочется? Я снова юн. Брат, дядя, остальные ученики ордена — тоже. А значит, и Вэй Ин».              Щёки загорелись от предвкушения. Застучавшая в висках от позабытого воодушевления кровь затмила собой опасения и сомнения.              «Вэй Ин сейчас жив. Я… Могу его защитить. Уберечь, — в голосе прорезалась плаксивая горечь. — И тогда мне не придётся обустраивать пустую могилу».              Собственное окончательное заключение звучало весьма здраво. Лань Ванцзи, несмотря на своё рвение покорно поверить в эту версию, подошёл к ней со справедливой ноткой подозрительности, едва улеглись взметнувшиеся эмоции.              «Я настолько сильно тосковал по временам своей юности, настолько сильно хотел вернуть его, что духовные силы настроились на нужный мне лад. Они учинили искажение ци и помогли мне пробудиться в той реальности, в которой ещё не наступило всех роковых событий. Да, то «исчисление», из которого я родом, по-прежнему существует. Там я мёртв. Здесь же — жив. И это доказывает мою способность всё исправить».              Преисполненный бодрости Лань Ванцзи поднялся на ноги, впервые за долгое время почувствовав себя живым. В его существовании наконец-то появился смысл. Наконец-то нашлась причина, по которой следовало проснуться утром и начать что-то делать: опять же, по собственной инициативе.              Наведя порядок в укромной части библиотеки, Лань Ванцзи, окрылённый вполне себе вероятным свершением его самых смелых — порой абсурдных: в тогдашнем понимании — мечтаний, бросился выполнять поручение дяди, параллельно не позволяя угаснуть взбудораженным размышлениям.              «Дядя сказал, в скором времени приезжают ученики из других орденов. Я приблизительно возраста Сычжуя. Так что, делаю вывод, именно Вэй Ин приедет в Гусу, — сердце непроизвольно забилось много чаще. — Я снова увижу его».              Закончив со всеми делами в библиотеке, Лань Ванцзи выплыл на улицу и заметил, что в погоне за истиной пробыл среди книг весь день, совсем запамятовав отобедать и отужинать. Солнце, понемногу засыпающее, окрашивало рыжим цветом линию горизонта и всё, до чего только могло дотянуться, благодаря чему ели и сосны мнимо пылали. Лань Ванцзи впервые за много лет смог остановить на безмятежном закате свой взгляд и не испытать прилива тянущего чувства.              Мужчина вдохнул полной грудью, не ощущая сковывающей лёгкие тяжести. Создавалось впечатление, будто вместе с рождением вразумительной версии произошедшего оковы, мучившие его на протяжении целой дюжины лет, наконец-то разрушились под влиянием коррозии и осыпались пылью, освободив его от своего пагубного влияния.              Вдалеке, сопоставимо с линией горизонта, виднелись просторы Юньмэна. Лань Ванцзи часто смотрел в те края из окна траурной цзинши, вспоминая и тоскуя. В его понимании, речные долины с того самого злосчастного дня больше не сверкали как раньше. В его понимании, те были унылы и бледны с тех самых пор, как их оставил один исключительный, во всех отношениях особенный и незаменимый человек.              Теперь же речная гладь блестела от падающих на её несмолкающие волны озорных лучей. Она слепила при настойчивом взгляде на неё, однако Лань Ванцзи не смел отвести глаз. Он наслаждался и делал это впервые за многие годы.              Где-то там лениво завершал свои сборы юноша, чьи глаза не оставляли сердце Лань Ванцзи и спустя много лет. Юноша, чей смех бередил душу одними только отголосками своими.              Он жил. А вместе с ним жил и Лань Ванцзи…