Gevī, dāerī

      Мира говорит, Люка к ним вынесло море. Это не обычная байка, которую родители, смущённо переглядываясь, скармливают больно любопытным детям, это самая что ни на есть правда. Алан только-только собирался выйти в море за рыбой, уже почти парус поднял — как вдруг заметил на прибрежных скалах странное бурое пятно. Бурое пятно оказалось Люком: со сломанной рукой, разбитой головой, бледным и продрогшим насквозь. Так что рыбачить Алан в тот день не стал, а, как мог аккуратно, перетащил Люка себе в лодку и поплыл обратно домой.       В Широкой Арке на появление чудом не утонувшего мальчишки никто не обратил внимания. Стедмоны, хозяева небольшой бухты, вассалы Баратеонов, больше тревожились предстоящим военным набором в очередную драконью армию — земли у них были суровые и неприветливые, замок жил благодаря трудам рыбаков, дневавших и ночевавших далеко в море, и отдать взрослых мужчин на войну означало обречь себя либо на голодную смерть, либо на страшные растраты, которыми неизбежно кончится торговля с более обеспеченными дичью соседями.       Тебя всё равно не возьмут, покачал головой Алан, когда Люк, оправившись достаточно, чтобы начать и говорить, а не только слушать, задал ему этот вопрос. Ты же совсем мальчишка, добавил он грубовато и взъерошил Люку коротко постриженные — чтобы вымыть всю спёкшуюся кровь — волосы. Откуда ты только такой взялся, посреди моря-то?       Люк хотел бы ему что-нибудь ответить, да только что? Он сам ничего не помнил, кроме собственного имени и того, что у него был, кажется, брат и он его потерял. И то про брата ему рассказала Мира, которая его успокаивала, пока он метался в лихорадке по постели и всё звал какого-то не то Рекса, не то Ракса. Люк не видел причин ей не верить, да и к тому же, как ещё было объяснить ту глубокую тоску, которая накатывала на него иной раз, пока они с Аланом сидели каждый со своей удочкой и Люк смотрел, как серебрится под солнцем водная гладь.       Так горевали только те, у кого забрала любимых смерть.       Точнее, Неведомый.       Море вышибло из Люка всё: детство, юношество и память обо всём, даже о мире, в котором он родился и вырос. Здоровье тоже попыталось, но тут ему повезло попасть к Мире и прожить первую жизнь хорошо, без голода и побоев — тело справилось, кости срослись, голова кружиться перестала. Болела иногда, как, например, на море, но Мира считала, что так заживает его рана. Со временем уйдёт и эта боль.       Как только у него зажила рука, Алан взял его в море. Там, казалось, к Люку вернулась ещё часть памяти: он привычно натягивал парус, сам не понимая, почему руки тянутся за этим канатом, а не за соседним, ловко махал вёслами, сам определял, откуда идёт ветер и через сколько ждать бурю, так легко, словно занимался этим если не всю жизнь, то несколько лет точно. Алан предположил, что Люк плавал юнгой на любом из несчётных торговых кораблей, которые шли вдоль берега до Королевской Гавани, и единственный уцелел после очередного особо жуткого шторма.       Шторм Люк вспомнил: ледяные порывы ветра, хлещущий по щекам, плечам, голове дождь, пронизывающий холод, мрак, перемежаемый редкими вспышками — молний, наверное, раскалённых настолько, что его перепуганный мозг запомнил их алыми, словно пламя.       Корабль — нет.       Тем не менее, Мира с Аланом в два голоса настаивали, чтобы любому любопытствующему Люк рассказывал именно про кораблекрушение. Не потому что им так нравилось врать, нет, а просто чтобы ни у кого не возникло к Люку ненужных вопросов.       В нехорошее время живём, вздыхал Алан, лучше лишний раз не высовываться.       Им, жившим на краю света у открытого моря, вдали что от Штормового Предела, что от Гавани, что от Дрифтмарка, известно было мало, но достаточно, чтобы ждать беды. Люк заметил, что люди, среди которых он оказался, — обычные крестьяне или горожане — предпочитали ждать беды приблизительно всегда, чтобы лишний раз не расстраиваться, когда беда действительно приходила, и знать, что в таких случаях делать. Ему казалось это разумным, поэтому он учился ждать беды — и уворачиваться от неё — вместе со всеми. Благо, учителя ему попались хорошие.       Пока Алан с Люком свежевали свою добычу, чтобы продать часть и засолить свою долю на чёрный день, Мира терпеливо рассказывала Люку про забытый им Вестерос. Она знала далеко не всё, что сама с досадой признавала, но благодаря своему лекарскому опыту, она достаточно тепло — пусть и взаимно настороженно — общалась с молодым мейстером Стедмонов. Парню отчаянно не хватало практики и того, что Мира, тяжело вздыхая, называла «хребтом». Не тем, который из костей и который Люк себе просто чудом не разбил, налетев на камни, а тем, который где-то внутри не давал упасть в обморок при виде развороченного диким вепрем живота. Мира иногда — с молчаливого позволения Стедмонов, которым было важнее выжить, а не соблюсти очередную дворянскую традицию, — помогала Стедмону с лечением. Тот в ответ делился с ней знаниями, которые ему преподали в Цитадели.       Иногда Люк вспоминал какой-то род даже вперёд Миры. Иногда их знания расходились — Люк помнил, как настаивал с редкой для себя уверенностью, что у королевы Рейниры — титул слетел с языка так легко, будто он произносил его сотни раз, — должна была быть ещё и дочь. Мира только растерянно пожала плечами: не то чтобы Баратеоны, а вместе с ними и Стедмоны, были частыми и желанными гостями на Драконьем Камне. Может, Тайлер — тот самый дворцовый мейстер — просто пропустил эту важную весть, а на корабле Люка об этом узнали раньше, совсем незадолго до крушения.       Постепенно смутные очертания мира обретали какую-то форму в его голове, но такую же расплывчатую, далёкую. Люк понемногу запоминал, как, где и каким — приблизительным — составом живут богатейшие лорды и леди Семи Королевств, но без особого интереса, ведь то была совсем другая жизнь. Он не знал её и, слушая Миру, украдкой думал, что и не хотел бы знать — больно там всё было тяжело, запутанно и практически всегда заканчивалось плохо.       Ему нравилось думать разве что о драконах — иномирных, прекрасных и опасных созданиях. Как назло, ровно про них Мира знала немного. Как правило, большие. Дышат огнём. Две ноги. Два крыла. Чешуйчатые. Разноцветные.       Дружок, ты поди найди Таргариена, который разрешит тебе внимательно посмотреть на своё сокровище!       Люку это было понятно. Будь у него дракон, он бы тоже его ото всех оберегал.       Жизнь в Широкой Арке тянулась неторопливо. Очередная кровавая война за наследие разгоралась медленно и как будто неохотно, словно никто не хотел первый лететь с мечом наголо на противника. Люк плёл новые сети — у него это на редкость ловко получалось, местные рыбаки, все как на подбор друзья Алана, даже присылали к нему своих детей, чтобы те учились у него мелким и прочным одновременно узелкам, — и смотрел, как вокруг замка кружат вороны, и думал, что они несут на своих чёрных крыльях.       И вот однажды они принесли горе. Каким-то обычным облачным днём Люк с малышнёй, которая за минувшие недели совсем привыкла к его компании и бегала за ним по пятам, а то и рисковала дёрнуть его за край туники и помочь загнать домой кусающихся гусей, чинил очередную сеть: Люк сам не помнил, чью, в Арке друг друга все знали и помогали любому, кто подвернётся под руку. У Али всё получалось, Хита умудрилась в очередной раз связать собственные ноги, а Боб умудрился порвать кусок, который Ала с таким трудом сплела обратно, и они принялись кататься по земле, безжалостно мутузя друг друга кулаками.       Люк посмотрел на это дело, каким-то внутренним опытным чутьём — может, у него было сразу несколько братьев? И все младшие? — решил, что за пару минут никто из двух молодых бойцов друг друга не прибьёт, и принялся помогать Хите распутаться, как вдруг его взгляд упал на дворцовую стену.       По соседству с красочным алым знаменем Стедмонов сбросили другое, полностью чёрное, а хозяйское наоборот приподняли и вовсе убрали. Нехорошее предчувствие сжало Люку сердце — чёрный всегда означает траур, неужели, умер кто-то из хозяев замка? Но разве в таких случаях принято убирать семейное знамя? Мира вроде не говорила, что у лордов кто-то болеет, да и из леди вроде никто не был на сносях, и Верис ему ничего не сказал…       Распутав и разняв детей, Люк сам доплёл сеть, со спешки едва не порвав её в трёх новых местах, оставил её в той же лодке, из которой с утра достал, доставил каждого ребёнка целым и невредимым домой, убедился, что каждого встретили родители, и только потом со всех ног помчался домой сам.       — Мира! — он едва не снёс дверь с петель и сам чудом не улетел вслед за ней прямиком в стену, пока не совсем контролируя собственные больно быстро растущие руки. Да и ноги тоже.       Люку вообще не нравилось, с какой скоростью он принялся расти, отъедаясь свежей рыбой и похлёбкой из чахлых овощей. Больно часто он теперь прикладывался лбом об любую низкую балку.       Алана пока не было, но Мира сидела за столом и ловко перевязывала пучки свежих лекарственных растений, за которыми ушла ещё до рассвета. Лицо у неё было хмурое, и сердце у Люка ухнуло в пятки — точно что-то случилось, точно кто-то умер, милостивые боги, кто угодно, только не Верис, он же вообще сегодня должен был весь день торчать дома и махать мечом, как можно было что-то с собой сделать затупленной деревяшкой?!       — Садись, поешь, — тихо сказала ему Мира, поставив на стол дымящуюся тарелку с ухой. Запах был такой сытный, что у Люка рот наполнился слюной, а страхи на несколько секунд уступили место тихой радости, что он попался на глаза именно Алану и оказался именно в его доме.       — Что случилось? — спросил Люк в перерыве между ложками: он весь день просидел скрючившись над этими несчастными сетями, таская их с лодки на лодку, и изрядно проголодался. — Почему чёрные знамёна? Кто умер?       — Дождись Алана, поешь спокойно. Никто из Стедмонов.       Её слова подействовали лучше любого успокаивающего раствора. Люк шумно выдохнул и заставил себя сосредоточиться на еде, вознеся про себя молитву Неведомому. Хотя, наверное, не молитву — его отношения с богами ему самому казались странными, он никогда ни о чём их не просил, чтобы не оказаться ни перед кем в долгу, только иногда благодарил. Вот как сегодня, например.       Спасибо, что забрал кого-то другого — и не у меня.       Он только сбегал за водой и повесил котелок кипятиться над огнём, заодно подбросив туда дров и подоткнув в пару новых щелей мох, как дверь снова отворилась, и в дом зашёл Алан — тоже уставший и тоже мрачнее тучи.       — Плохо дело, — начал он, благодарно кивнув поставившему перед ним тарелку Люку. — Сегодня прилетел ворон из Гавани. Наследному принцу Джейхейрису отрубили голову. Говорят, это месть Рейниры за смерть сына.       Мира закрыла глаза и покачала головой, руки у неё задрожали. Люк уселся рядом с ней и прижался к ней плечом, чтобы они дрожали вдвоём. Ему было дурно — Джейхейрис ведь совсем ребёнок, вчерашний младенец…       Рейнира бы так не поступила, почему-то подумалось ему. Это совсем на неё не похоже, она не позволила бы свершиться подобному зверству, да ещё и под её именем! Он даже не стал отмалчиваться и сказал это взрослым, беспомощно переводя взгляд с одной на другого и умоляя их с ним согласиться. Но Алан, глядя куда-то вдаль невидящим взглядом, стал говорить совсем другое: что война всегда меняет людей, а смерть близких — тем более, смерть ребёнка, тем более, такая страшная смерть, — может вывернуть человеку душу наизнанку так сильно, что он всё равно что родится заново, жестоким и бессердечным, потерявшим всё и решившим отнять у других то же самое. Каждое его слово впивалось Люку в сердце раскалённым когтем, и в конце концов он в ужасе закрыл лицо руками, задыхаясь от смеси страха и горя.       — И что теперь? — Мира мягко уложила его себе на плечо и принялась гладить по начавшим отрастать и кудрявиться волосам. — Король пойдёт на неё войной?       — Скорее всего, — кивнул Алан. — Завтра всех, кто может держать оружие, собирают перед замком, у оружейной. Будем решать, кого отправят Стедмоны, если Баратеоны созовут вассалов.       Люку казалось, что он опять оказался в воде и тонет, и солёная вода заливает ему и глаза, и уши, и нос, и режет ледяными ножами горло, а он беспомощно размахивает руками, не в силах ни за что зацепиться, потому что цепляться не за что и не за кого — он в кромешной темноте, и он один.       — Тебя не могут забрать! — сказал он.       — Меня-то как раз могут. Это Хога оставят, с его-то перепаханной ногой. Скорее всего, Дитта тоже не станут трогать, у него девчонкам и пяти зим нет.       — А у тебя я есть! — в отчаянии вскочил Люк. — Мне… Я даже сам не знаю, сколько мне зим! Вот, тебе надо обо мне заботиться, потому что я — не знаю — душевнобольной!       — Ты настоящих душевнобольных не видел, — заворчала Мира.       Они с Аланом переглянулись с неуловимой, но всегда ласковой нежностью. Так же они посмотрели и на Люка. Перед этой уверенной, надёжной любовью он уселся обратно на стул, дал приобнять себя за плечи и побитой собакой уставился на Алана:       — Пожалуйста, неужели, совсем ничего нельзя сделать?       — Пока что ничего делать и не нужно, Люк, — Алан в своей привычной грубоватой, но поддерживающей манере похлопал его по плечу. — Никто ещё никого не созвал. Баратеоны — не первый род, от которого Эйгон рискнёт потребовать армию.       Не сказать, чтобы его это сильно успокоило, но Люк устало кивнул и растерянно, не зная, чем себя занять, огляделся. Мира, как всегда, раньше него распознала его тревогу и сунула ему в руки свежую мяту:       — На, ощипывай. Алан, котелок не кипит ещё?       Тем вечером они долго не ложились и даже заварили травяной настой, к которому Мира даже поставила на стол пирог с немногочисленными ягодами, и долго сидели у огня, каждый занимаясь своим делом. Люк, которому временно отвели место ученика лекаря, прекрасно понимал, что незапланированное чаепитие — это просто попытка его хоть немного успокоить, и всё пытался подобрать нужные и нормальные слова, чтобы выразить свою благодарность двум ставшим ему самыми близкими в новом и незнакомом мире людям, однако на ум не шло ничего путёвого, и он просто периодически поднимал взгляд, чтобы посмотреть на кого-то из своих взрослых и получить в ответ понимающую улыбку.       Наверное, в этом и заключалась настоящая близость. В умении понимать друг друга без лишних красивых слов.       — Вот что, — сказал в какой-то момент Алан, ударив себя по коленям. — Раз уж «у меня есть ты», — обратился он к Люку, — то завтра, как и все сыновья, поведёшь лодку сам. Справишься?       — Я… Я надеюсь, — заулыбался Люк, раскрасневшись и на мгновение забыв про свои тревоги: Алан доверял ему лодку!       …Вот только доверял ли Люк сам себе? В конце концов, когда он в последний раз был в море, закончилось это дело так себе.       — Море завтра должно быть тихое, но от берега далеко не отходи. Сдавай посильнее вправо, где мы обычно сидим. Проверь, может, моллюсков уже достаточно осело. И возвращайся ближе к обеду, замок будет на ушах стоять, с рынка всё сметут, глазом моргнуть не успеешь. Всё запомнил?       — Вообще всё!       — Ну вот и порешили, — довольный, Алан ещё раз с размаху хлопнул его ладонями по плечам с такой силой, что Люк почувствовал, как лишился доброго дюйма роста, словно Алан пытался таким образом не дать ему вырасти, и ласково чмокнул Миру в макушку. — Так хоть один из нас не будет завтра беспокоиться. А завтра в это же время уже будем тихо и спокойно ужинать.       Заразившись его непрошибаемой уверенностью и предвкушая завтрашний день, Люк уснул почти сразу же, и той ночью в его снах не было ничего, кроме моря и серебристых волн с красной кромкой, нёсших его куда-то навстречу солнцу.