Gevī, dāerī

      Погода и правда выдалась неплохая. Настолько неплохая, что Люк чувствовал, как по спине градом катится пот — солнце палило с самого утра, а на небе не было ни облачка. Он малодушно спрятал голову под единственную сиротливую доску, служившую на лодке сидушкой, и надеялся, что услышит, как дёрнется одна из удочек.       Моллюсков, которые, как Алан и предполагал, облепили все оставленные им старые и наполовину проржавевшие железные ловушки, он запихнул под другой закрытый край, накрыв для верности холщовым мешком, в котором они таскали свой нехитрый рыбацкий скарб. Туда же, после недолгих размышлений, он отправил и на редкость жирного, случайно забредшего в ловушку краба, только чудом не лишившись пальца. Добро было свежее, и Люку не хотелось оставлять свой улов париться надолго, поэтому все удочки он выставлять не стал, а лодку оставил поближе к краю Арки, чтобы не убивать драгоценные часы на дорогу домой.       Хорошо, если Верис придёт на площадь вместе с отцом и старшим братом, выслушать военные решения, — глядишь, урвёт семье на ужин настоящую диковинку.       Рыба шла медленно и неохотно, словно сегодняшняя жара умаяла всех, от людей до подводных тварей. Первыми Люк добыл двух толстых громадин размером с собственный локоть, одну ещё и с икрой, и обрадовался было, что нашёл богатое место, но следом пошли сплошные мальки, которых и на продажу-то выставлять было стыдно. Их Люк со вздохами отпускал, сетуя на зря потраченную приманку.       Поднявшийся к полудню ветерок хоть немного помогал от удушающей духоты. Лодку отнесло слишком близко к краю широкой бухты — к тому самому краю, где Алан его впервые и нашёл. Люк никогда сюда не возвращался, с тех пор как поправился: во-первых, что-то в нём всеми силами этому противилось, словно его тут ждали по сей день окровавленные камни и какой-нибудь крохотный предмет, в котором он сразу увидит всё из своей прошлой — и оставленной — жизни.       А во-вторых, у него просто не было времени. Широкая Арка лежала, слава Семерым, далеко от больших городов, и никто из Стедмонов, возьми он любое из трёх ныне живущих поколений, не отличался шибко богатыми политическими амбициями и не собирался это менять и превращать свой скромный угол во что-то большее, но это не отменяло обычных жизненных трудностей. Люку ещё повезло, насмерть его не загоняли, потому что Мира и Алан по ни по крестьянским, ни по городским меркам не бедствовали: не в каждой семье была своя лодка, не в каждой семье была женщина, умевшая читать и лечить. А в этой семье мало всего этого, так ещё до недавнего времени не было даже беспомощных голодных ртов, которые нужно было прокармливать, пока они не повзрослеют и не начнут сами приносить пользу.       Но даже ради этого условного покоя, безопасности, им обоим приходилось работать, постоянно оглядываясь себе через плечо, — не идёт ли на Арку очередная беда. И Люк, как только смог встать на ноги, не свалившись обратно с дурной головой и дрожащими коленями, начал работать вместе с ними.       Поэтому долгое время камни жили только в его воспоминаниях, далёких, лихорадочных и неточных, и его это полностью устраивало. Сегодня же Люк положил вёсла, привстал, опасно качнувшись на вдруг налетевшей сбоку волне, и прищурился, приставив ладонь козырьком ко лбу, но так и не сумел ничего разглядеть. Подплывать ближе не хотелось: он же попытался, правильно? Не его вина, что под палящим солнцем ничего не видно. И делать ему больше нечего, Аланову лодку бить об камни. Ему сказали — собрать моллюсков, наловить рыбы, вернуться к обеду. Солнце вот-вот дойдёт до зенита, а у него из добычи всего две рыбины.       К камням он сходит как-нибудь в другой раз, и желательно, не один.       Подгоняемый усилившимся ветром и собственной гадкой трусостью, Люк повёл лодку дальше в открытое море, держась ровно по центру бухты: там течение поактивнее, рыбы может быть больше. После нескольких недель жизни в море он изрядно раздался в плечах, и гребля давалась ему в разы легче. Алан с Мирой были уверены, что он служил юнгой на каком-нибудь торговом корабле, но Люк не представлял себе, как он, ещё совсем недавно тощий и бледный хиляк, мог оказаться полезным настоящим морякам.       Может, у него на корабле работал кто-то из семьи, и его брали в плавания, чтобы дома не держать? Может, отец — или старший брат, призрачные воспоминания о котором были такими сильными, что Люк порой боялся, что проснётся одним днём, а они обрели плоть, разум и имя, — специально попросил капитана, скорее всего, своего давнего знакомого, иначе тот бы такого просто не позволил, пустить сына на шхуну юнгой? Хоть как-то же, мол, ему надо матереть, а не сидеть под юбкой у матери, вот, пусть хоть посмотрит, каким страшным и прекрасным одновременно может быть море, пока ты идёшь по нему на надёжном корабле. Глядишь, и смелости наберётся, и руки окрепнут, и моряком ещё приличным станет, заменит кого-то из стариков, когда придёт время.       А может, Люк наоборот сам напросился плавать, лишь бы не быть семейству обузой. Может, у родителей было много детей, их тяжело было прокормить, и они с братьями — их он помнил хуже, и только какими-то странными цветными всполохами, иногда светло-золотистыми, как солнечные лучи на водной глади, а иногда серебристыми с алыми краями, — скитались по… ну, по тому месту, где Люк жил до кораблекрушения в поисках какой угодно работы, лишь бы мать не вздыхала измученно и испуганно, укладывая спать очередного ребёнка — девочка, это должна была быть девочка, Люк так ждал, что у него будет младшая сестрёнка…       Чаще всего его размышления о забытом прошлом заканчивались одним и тем же: горечь потери, помноженная на страх неизвестности, становилась такой сильной, что Люк выныривал из собственной памяти, как со дна морского, и посылал Семерым усталую молитву — пускай у его родственников просто всё будет хорошо, пусть даже и без него, пускай они все будут живы, здоровы и счастливы. А там уж, если боги будут милостивы, а сам Люк когда-нибудь по своей воле решит покинуть Широкую Арку, может, они и свидятся вновь, и, может быть, даже друг друга узнают.       Загребая воду вёслами, он насвистывал себе под нос какую-то мелодию. Грести под песни было проще, но слова, которые приходили ему на ум, когда он оставался один, на ровные, сильные и ритмичные гребки не ложились совсем, да что там, они людской язык-то были не похожи. Алан таких песен точно не знал, его отрадой были песни моряцкие, зачастую грубые и резкие, под которые и грести становилось легче, и жить как будто веселее, особенно если напевать не в одиночку. А Миру Люк не спрашивал, потому что не хотел лишний раз обращать внимание на свои странности. И так они к нему цеплялись хуже любого репейника: и в море он более-менее держится, и про лордов с леди он подчас лучше Миры знает, и королеву Рейниру признаёт выше, чем Эйгона, и, вот, пожалуйста, ещё и на заморских языках соловьём заливается. Ни к чему это в Арке.       Но сейчас, пока он был совсем один наедине с морем…       Как странно вела себя человеческая память! Люк не понимал ни единой строчки, но слова срывались у него с языка так легко, будто он произносил их всю жизнь, будто родился среди его носителей. Он пел уверенно и свободно, вспоминая куплет за куплетом, причудливо растягивая странные, какие-то переливчатые слоги.       Он как раз ставил последнюю, четвёртую удочку, развлекая себя мыслями про собственное заморское происхождение — а может, он вообще из Пентоса? Это же не так далеко от Вестероса, может, родители — или даже бабушка с дедушкой — туда в поисках лучшей жизни сбежали, осели, освоились, а он уже родился среди местных, оттуда и два языка знает… — когда на лодку вдруг налетела небольшая, но заметная волна.       Старое судёнышко со скрипом завалилось набок, вместе с ним повалился и Люк, от души ругнувшись и разом растеряв весь свой романтический настрой — по соседству с ним грохнулась вся тщательно налаживаемая им конструкция из вёдер, пустых мешков и бурдюков с водой, которые держали уже поставленные удочки.       Он поднялся на колени, схватившись за мокрый край лодки, поправил мешок с уловом, в котором забились, почуяв рядом воду, рыбины, и прищурился: что там случилось-то такое, откуда волны? Может, мимо шёл какой-то корабль? Этого ему очень не хотелось. Рыбалку в своих водах Стедмоны не запрещали, сами же с этого имели выгоду в виде вкусных ужинов каждый день, но Стедмоны были вассалы Баратеонов, а этим, считавшим себя хозяевами всей присягнувшей им земли, такое совместное использование вод вряд ли понравится.       Или — ещё хуже — это кто-то отправил людей на поиски корабля, на котором плыл Люк.       Но море было тихое. Ни единого силуэта на горизонте, никаких пенных барашков. Словно что-то на секунду задержалось рядом с Люком, чтобы попортить ему жизнь, и скрылось из глаз.       Может, ему просто солнце голову напекло, и он задремал? Прямо с удочкой в руках, чудом не перевесившись через край и не свалившись в воду, вот волны и пропустил.       Говорила ему Мира не привередничать и не возмущаться, что он-де выглядит нелепо, а повязать что-нибудь на свою тёмную и беспощадно кудрявящуюся голову, но нет, ему же важнее, как это будет смотреться, будто в море на него весь белый свет будет пялиться и осуждать его дурацкую бандану.       Люк присмотрелся внимательнее — показалось ему или вон там, вдали, что-то странно блеснуло?       В добрых сорока футах от него морскую гладь вдруг взрезало огромное, непонятное существо, изогнувшись перед ним красивой дугой и с грохотом обрушившись обратно в воду, подняв несусветные брызги — и очередные волны, гораздо сильнее прежних. Собственный вопль застрял где-то в горле испуганным резким выдохом. Люк вслепую схватил мешок с уловом, ногой прижал к днищу лодки удочки, но всё это вполсилы, чтобы Алана не расстраивать, — взгляд его был неотрывно прикован к расходящимся по воде кругам.       Ему же не почудилось.       Нет, нет, ему просто не могло почудиться, потому что вот они последствия — бьют по борту, качают лодку, штаны уже насквозь мокрые, надо искать черпак и выгребать воду обратно.       Волны потихоньку стихали, но Люк продолжал лихорадочно разглядывать море. Он же не дурак: в первый раз его просто слегка качнуло, и повалился он от неожиданности, а вот теперь тряхнуло гораздо сильнее. Что бы это ни было, оно постепенно приближалось к нему и к его хлипкой, небольшой лодочке, в которой у него не было даже ни единого гарпуна, чтобы это отогнать, милостивые Семеро, дай боги, чтобы ничего не смыло — и чтобы существу не пришло в голову пройти такой дугой ровно над ни…       Море взревело вновь, прямо перед его лицом, в глаза бросило соль и холод. Люк повалился на спину, сильно приложившись об днище затылком и зажмурившись от страха и боли, и почувствовал лицом, как на мгновение что-то заслонило от него даже вездесущее солнце. На мгновение в его ослепшем мире не осталось ничего, кроме прохлады, темноты и тишины. А потом существо с низким гортанным звуком, напоминавшим скрип огромных старых когов, качавшихся на пристани на волнах в неспокойную погоду, обрушилось в море вновь, и лодку вместе с Люком подхватило и понесло по волнам.       Вода вымочила его насквозь, забилась в рот и ноздри. Закашлявшись, Люк растёр глаза, проморгался, откинул с лица волосы — и успел увидеть лишь край огромного серого туловища, с тихим шелестом уходящий в развороченную им же морскую пучину.       Морские глубины донесли до него тихий, низкий рокот, от которого у него, казалось, задрожали кости.       А потом всё стихло. Остался только шёпот успокаивающихся волн, жалобный скрип вымокшей древесины, да стук истошно бьющейся в своём мешке рыбы.       И дыхание. Люк не сразу понял, что это он сам так дышит — шумно, глубоко и загнанно, словно пробежал добрую милю. Он заставил себя разжать хватку на днище, поморщившись, вытащил из пальца особо противную занозу, уже зная, что им с Мирой придётся сегодня вечером сидеть у камина и рассматривать его ладони в две пары глаз, чтобы ни одной не пропустить, и, мокрый насквозь и дрожащий от охватившего его холода, привалился к краю мерно раскачивавшейся лодки, жадно вглядываясь в тёмно-синюю пустоту.       Нет, существа больше не было. Люк это чувствовал не то хребтом, не то загривком — его присутствие было настолько внушительно, что он ощущал его приближение собственной вскипевшей в предвкушении кровью. Этот азарт теперь ушёл, оставив его вымотанным, испуганным и… странно разочарованным.       Да, бывало, Алан рассказывал ему про огромных подводных тварей, настолько страшных, что они акулу могли сожрать и не подавиться, но они все обитали где-то в глубинах океана, далеко от владений человека, и люди знали про них только благодаря тем же отважным торговцам да смельчакам, ходившим на промысел куда-то к берегам старой и разрушенной Валирии, и знали совсем немногое. Чтобы одна такая зверюга приплыла к давно обжитой и кишащей людьми и лодками Широкой Арке? Да ещё и заплыла в саму бухту, которая ей, наверняка сполна познавшей свободу бескрайнего океана, показалась бы унизительной лужицей?       Люк постарался успокоиться и рассуждать логичнее. Может, это просто был какой-то молодой кашалот? Отбился от своего стада, зашёл в бухту, заметил Люковы удочки, услышал его голос и испугался, решил отогнать его подальше, приняв за какого-то незнакомого хищника?       Всё хорошо и складно, вот только кашалоты были приблизительно в два раза меньше.       Хорошо, если в два — Люк не тешил себя надеждами, что разглядел существо целиком, только заднюю его часть и какие-то странные не то плавники, не то щупальца, а оставались ещё тело, эти самые плавники невесть какого размера, шея и голова.       Он зябко обхватил себя руками. Солнце продолжало палить с чистого неба, и пропитанная солёной водой одежда уже начинала неприятно подсыхать, прилипая при этом к телу, но Люк об этом даже не думал, как не думал он и о рыбалке, и о чудом уцелевших удочках — одна, кажется, треснула, но она трескалась всю последнюю неделю, может, хоть это уговорит Алана её наконец-то выкинуть и взять из пристройки новую.       Он думал, что за существо прошло совсем рядом с ним и почему оно это сделало. Была ли у него вообще какая-то цель? Хотело ли оно его убить и просто промахнулось, а потом не стало возвращаться за такой жалкой добычей?       И как оно его вообще нашло?       Вода рядом с лодкой снова колыхнулась. Люк сразу пригнулся, вжавшись всем телом в своё последнее пристанище, но взрыва брызг не было, и дрожь не пробежала по загривку предвкушающим страхом. Он аккуратно поднял голову над краем лодки, чувствуя, как колотится сердце, и рискнул посмотреть вниз.       Рядом с лодкой покачивалась огромная рыбина. Не веря своей удаче и не собираясь отказываться от такой простой добычи, Люк немедленно схватил её под жабры, выдернул из воды и бросил на днище. Та только вяло стукнула хвостом, даже не пытаясь сопротивляться. Живая, но как будто оглушённая.       Сбоку от лодки поднялась ещё одна, помельче. И ещё. И ещё. И, подальше от лодки, ещё сразу две, причём одна явно с икрой.       Люк оцепеневшими пальцами послушно потянулся за следующей. Да и за той, что плавала рядом. До соседних ему пришлось сделать пару гребков, но к тому моменту, как он до них добрался, вода вокруг него вся наполнилась бледными бликами — это поблёскивали повернувшиеся кверху брюшками оглушённые рыбины. Дальше Люк пользовался только сетями, а иной раз и просто руками. Он работал, даже не осознавая до конца, что делает, и остановился, только когда заметил, как лодка опасно просела под собственным весом — так много рыбы оставило существо. В том, что это была именно его… плавников работа, Люк не сомневался совершенно — больше просто некому.       Но почему оно само ничего не съело? Или, наоборот, оно-то попировало всласть, а ему достались просто остатки?       Бросив на дно последнюю рыбину, Люк медленно развернул лодку, чтобы плыть домой, и дал течению нести себя к берегу.       Не потому что он устал и хотел дать отдых рукам, а потому что сам он немедля бросил вёсла и снова опасно свесился с края лодки, будто хотел ещё раз, хотя бы одним глазом увидеть — и хоть на мгновение почувствовать — то невероятное создание, которое поделилось с ним своей добычей.