Разреши.

У них была договоренность — не лезть в голову, абстрагироваться, не пытаться проникнуть глубже, чем дозволено. Если есть правила — есть и причины их возникновения. Чарльз следовал им, но до определенного момента. «Эрик» Голос звучит отдаленно, как и всегда, когда Ксавье залезает в голову. Когда не копошится, оставляя след из боли, а просто проникает. Медленно. Аккуратно. Стеснительно — быть может и так. Но это время уже прошло. Так быстротечно, кротко. Их мысли смешались. Леншерр поднялся на кровати, неспешно и зажмурившись. В груди дрогнуло — уже привычно. Так, как дрожит всегда, когда Чарльз преступает эту самую черту. «Эрик, прошу тебя» Леншерр встаёт. Сбрасывает тонкую простынь, окутавшую ноги во сне, поправляет пряди волос, спадающие на лоб. Думает. Чувствует, что Чарльз покинул его голову — ему требовалось лишь позвать, и теперь сам Эрик может идти и следовать. Он не принимает, когда его зовут по имени. Не хочет слышать его ни от кого, но ведь есть исключения? Всегда есть. Коридоры пустые, но полные волнительного воздуха — ледяного, пропахшего зимой. До комнаты Чарльза Ксавье — всего несколько шагов, но Леншерр думает лишь о том, что пульсирует чужими мыслями в голове. Чарльз никогда такого не позволял. А сегодня что-то изменилось. Леншерр, пробитый странным нервозом, всё понимал — даже без слов. Но ранее Ксавье не давал ему разрешения. А теперь просит сам. Открыв дверь, но следом же её замкнув на ключ, Эрик разворачивается. Перед ним — тёмная спальня, и в ней горит лишь лампа за столом. В ноздрях зреет уже знакомый запах — виски. Чарльз пьёт. — В чём дело? — Я не хотел залезать. До последнего не хотел. — он оправдывается негромко, голос надрывается лишь на долю секунды, но Леншерр проходит в глубь комнаты и присаживается на кресло напротив, склоняя голову, как родитель перед объясняющимся школьником. — И почему залез? — Эрик не хочет ругаться. Не сегодня. И вообще — Чарльз смотрит так забвенно, крупными глазами с ледяными голубыми искрами в них. Совмещает в себе прохладный бриз и тёплый океан — вместе и сразу. Бутылка виски наполовину пуста. Леншерр поправляет футболку на себе, оттаскивая прилипшую к телу ткань. В спальне Чарльза тепло, и он всё никак не желает сводить взгляда. — Я про «тот случай». — шепчет Ксавье. О, «тот случай». Когда гордость перешла все границы, Ксавье наконец-то перестал играть в дурака и обратил внимание на её мысли. На мысли Рейвен, когда она видит Эрика на общей кухне — и вообще видит. Когда она находится рядом, то ей приходится метаться меж двух огней. Прямо как и Эрику — меж ледяных искр в голубых глазах Ксавье и его же заполненных тёплых океанских вод. Леншерру не под силу глубокие метафоры, но они так близки, так порочны и глухи. — Эрик, тебе нравится Рейвен? Когда он зовёт его по мени… Леншерр всегда улыбается, кривит губы и показывает зубы — так же неизбежно, как и тихий взволнованный выдох Чарльза. Так же неприкаянно, случайно — он подаётся вперёд, но останавливается — и не может больше двинуться. — Нет. — Леншерр не врёт, хотя безумно хочет. У него нет шансов соврать — и Ксавье слишком умён, чтобы этого не понять. — Тогда что это было? — Ты ревнуешь меня к собственной сестре? — Что это было? — всё ещё продолжает Чарльз. — Я настаиваю — ты ревнуешь меня к ней? Ксавье молчит. Он зажмуривается, и пряди спадают на его лоб, а кулак прижимается ко лбу. Ему становится тяжелее дышать, но в тот же момент у Леншерра в голове взрывается целая пучина эмоций. Зарычав от неожиданного вторжения, он закатывает глаза и морщится. Боль, похожая на смесь мигрени и обжигающего пламени, заполняет рассудок. Леншерр выдыхает, когда в нём раздаётся голос Чарльза. Громкий и полный слёз, но в ту же секунду — горечи и мольбы. «Поцелуй меня» «Поцелуй меня, Леншерр» И вновь этот приступ, снова надрывы в тоне — Леншерр подскакивает и успевает схватить Чарльза за шею, стаскивая с места и держа его на вытянутой руке. Ксавье почти пьяно ухмыляется, и ситуация его устраивает. Ледяные пальцы Эрика сковывают болезненно — кожа под ними белеет, потом краснеет. Пахнет горько, и Эрика трясёт от эмоций. Он слышит голос Чарльза заглушенным шёпотом, и его распирает от чувств, которыми Ксавье делится. Он кричит о них, рычащей угрозой требует его — его и сейчас, прямо сейчас. Чарльз кладет руку на ладонь Леншерра, гладит её, и теперь это не выглядит, как угроза. Ни он, ни ему — никто не грозит. — Разреши. — говорит Чарльз голосом, — Разреши мне себя. Неужели тебе самому этого не хочется? Эрик… Хочется. Ни секунды не прошло с момента их знакомства, в которую Леншерр не хотел бы — и он может всем миром поклясться, что не лжёт. — Я видел это в твоей голове. — Ничерта ты не видел. — шипит Леншерр, прорезая знакомый акцент, — Я ничерта тебе не покажу. — Я не понимаю твоей ненависти. — Чарльза держат так, чтобы ничего не сломать, но говорит он с придыханием. Волосы липнут к коже и лезут в рот. Он сдувает чёлку, часто моргая, и опьянение в красноватых глазах — честнее каждого вздоха. — Всё ты понимаешь. Леншерр отпускает, встряхивая рукой, словно от прикосновения к Чарльзу у него что-то осталось на ладони, что-то мерзкое, что нужно тут же сбросить. Ксавье провожает его взглядом, но у Эрика не хватает сил, чтобы уйти. Он смотрит на Чарльза с долей ненависти — да, именно с ней. С той, что Ксавье не понимает, хотя на деле догадывается. Эрик ненавидит не его. Он ненавидит свою любовь к нему. Ту, которую хочется разорвать на клочки, избавиться, вытащить из себя вместе с жилами. Он любит его чёрство, любит его скупо и мелко — но любит, любит, любит. Если бы это слово дарило всю ту боль, которая в нём растёт и ломает, ежедневно, топит и кусает изнутри, то Эрик бы умирал раз за разом при взгляде в обожаемые глаза. Он ненавидит и любит, и чувства эти — низменные и высокие в тот же миг. Ревность Чарльза… искренняя. Эрик лишь выпил с Рейвен кофе, а Чарльз стал полуночным гостем, попавшим в самый нелицеприятный момент. — Разрешаю. — Леншерр говорит тихо. Настолько, что следующий выдох оказывается громче, а воздух в комнате словно останавливается под пристальным взглядом, — Я тебе разрешаю. Чарльз опускает глаза и смотрит сначала на собственные босые ступни, а затем возвращается к Эрику, отчего у последнего вздрагивает в груди. — Чарльз. Я разрешаю тебе. Ксавье подходит медленно, и его ладони на удивление холодные, под стать тёплому телу Леншерра, напрягшемуся в ту же секунду, как его коснулись. Коснулись кратко, боязно, но ощутимо. От чужих прикосновений, непривычных и новых, у Эрика сводит горло. Он прикрывает глаза и позволяет продолжить — слышит взволнованное дыхание, напористые пальцы, проникающие под футболку, вытаскивающие её из-под резинки спортивных штанов. — Я поцелую тебя. Сейчас. — Ксавье предупреждает, потому что под его ладонями панически дрожат мышцы живота, а сам Эрик стискивает зубы. Кажется… он боится. Боится, что не вынесет этого. Не вынесет и не сможет пережить — и откуда это взялось? Откуда в нём столько мрачного ожидания, гнусной тревоги? Губы Чарльза медленные, влажные и неторопливые. Он мог бы сделать это ещё наивнее, но выдержка проламывается под Леншерром — он пускает руку по шее Чарльза, сжимает надёжно, прижимает большой палец к дёрнувшемуся кадыку. Контролирует ладонью пульс и напор. Раскрывает рот ещё неспешнее, позволяя Чарльзу лизнуть его, пробуя нечто совсем новое и неожиданное. Глубина усиливается, когда Леншерр пускает вторую ладонь в чужие волосы, гладит затылок и вновь дрожит от ужаса. Ему горячо и холодно, и это чувство такое необъяснимое. Оно пропитано Чарльзом, его просьбами и требованиями. Личными требованиями. — Ты стонешь… — шепчет Ксавье ему в рот, и пальцы на животе Леншерра вздрагивают в такт дёрнувшемуся мужчине. — Что… — Ты стонешь. — звучит ещё тише, и Эрик не замечает, как в глотке зреет какой-то нестерпимый скулёж. Он превращается в руках Ксавьера в… в другого человека. Страх становится ещё сильнее, но теперь провоцирует в другом ключе. Леншерр срывается, с силой налегая на Чарльза, сгребая его в охапку и вталкиваясь в рот языком так яростно, что в первые секунды и сам задыхается — он тащит его через всю комнату, с грохотом приземляет на подоконник и продолжает целовать. Нестерпимый голод, хранимый столь долгое время, наконец-то находит выход: он плещется в шёпоте, режется в голосе и хрипах, в стонах, общих и личных, в каждом щелкающем звуке поцелуя — ещё немного, и станет невыносимо. Ещё немного, и Эрик закончится. Ещё немного, и Чарльз признается. — Я тебя люблю. — прозвучит в комнате, когда длинный язык Эрика тронет шею, а губы жадно вопьются в дрожащую вену, схватывая и прикусывая. Но голос принадлежит Эрику Леншерру.