Триптих «Петровский»

Жизнь Пети шла по страшной косой линии. В детстве он обижался на отца, злясь внутри на его безответственность, но, повзрослев, понял, что ответственностью обладала только мать, служившая для своего супруга образцом и опорой. Без матери отец Петра был не безответственен  – он был безнадежен, что куда страшнее. Это Петя осознал уже к двадцати годам, когда обижаться стало не на что, когда уже достаточно пришлось видеть, когда пришлось встретить оставленных, брошенных и униженных, чья судьба была предопределена.  Печаль была в том, что люди, попадавшие к Петру в госпиталь, понимали, что их железная кровать с охлажденным плотным тяжеловесным матрасом, иногда из-за некачественной стирки отдававшим потом и необъяснимым синтетическим смрадом – то самое ложе, на котором им уготовано вздохнуть в последний раз.  Петя стал Петром, а потом и Петром Степановичем, и пришлись те метаморфозы на начало весны, когда подступал третий год в медицине. Тем днем умирающих стали притаскивать множество. Сначала приносили их, потом раненых: первых складывали на пустевшие койки по одному, но потом стали складывать по несколько на каждую, когда мест стало не хватать; лежать раненому с трупом вместе не позволялось даже в такой момент. Кто-то молил о том, чтобы помогли как можно скорее, а кто-то просто хватал Петра за руки и плечи, смотря в глаза и тупо беспомощно кивая. Толпа, кажется, не замечала друг друга, так или иначе они совсем не понимали своего числа. Их ряды были бесконечными, и уже через полчаса лежачие места были заполнены донельзя. Некоторые приходили сами, просили лекарств или пытались узнать о том, где найти их еще: Петр не мог дать много, да и половины раздать ему попросту было нельзя. Люди двигались толпой и кричали. Несколько мужчин, располагавшихся в середине длинного ряда, не заметив, окружили кого-то, и тот самый кто-то стал кричать. Он пришел со сломанной рукой, а вторую ему вывихнули.  Воздух, охлаждавший с утра лицо, теперь как будто бил по лицу хлесткими пощечинами. Мороз, совершенно затхлый запах, внутри которого оказались и умертвляющая зловонная кровь, и сухая пыльная земля, и пот; и никакого солнца, и доброго чудесного дня. Люди, которые уже не могли стоять, стали оставлять тела или раненых прямо у входа. К концу дня Петр выталкивал кого мог из входного помещения. Он видел перемотанные грязной одеждой конечности и поначалу старался вообще не трогать тех, у кого такое замечал, потом все же отталкивал и их, но всячески избегал попадания по пораженной части; но когда понял, что крики людей не прекращаются, а силы растут, как это всегда происходит, когда у человека отнимают последнюю надежду, и он противится тому и борется до изнеможения, и вот тогда, умертвив определенно нечто живое в себе, он стал бить по ранам, по перевязкам. Мужчина, державшийся за часть стены, находившейся почти у двери, едва держался на месте, толпой его сносило внутрь этой всепоглощающей темной дыры, так что ногами он упирался за любой выступ, не ощущая того и не глядя вниз, он смотрел только на Петра и дышал, как запыхавшаяся собака: – Падаль! – вскрикнул он, как только доктор, сведя брови, вдавил в стену почти со всей силой запястьем руку незнакомца. Из в несколько слоев замотанной темно-серой ткани проступил красный насыщенный цвет. Мужчина схватился за руку, на его лице мелькнула тень, и тут же немощный пропал внутри толпы. Втоптанный землю, валяющийся на ней – Петру уже было все равно, каким он найдет незнакомца у своего госпиталя. С трудом закрыв дверь, он пал к ней спиной, внутренне надеясь на то, что толпа тут же поразит его спину острейшим из штыков, но этого не случилось.  Крики не утихали за дверью, даже через час они все еще были слышны, хоть и не столь громко. Так или иначе польза от них все же была: громкие голоса делали слезы и едва уловимые вскрики юноши бесшумными. Красные глаза, выдававшие его перед оставшимися внутри ранеными, никого всерьез не волновали. Они шептались или молчали, иногда громко вдыхая или вскрикивая от возникающей боли. Некоторые подходили к грудам тел, сваленных на койки, и долго смотрели, не отводя взгляда.  Женщина, на ногах которой застыли струи крови, чьи руки были измотаны в ткани, сидела рядом с другой и тихо о чем-то говорила. Другой была милая старушка, которая еще несколько месяцев назад попала в госпиталь. Петр прежде делал все, чтобы она приняла смерть спокойно. Он никогда не давал прачке стирать постельное белье, предназначенное для старушки, а сам стирал его. Таким образом, никогда ее вещи не пахли плохо, по крайней мере почти никогда. Он готовил ей еду, водил в вечно тихий сад, располагавшийся неподалеку и часто приносил свежие цветы, которые покупал на площади по утрам.  Эта старушка попала сюда от неимения родственников, способных оказывать ей посильную помощь. Она страдала от страшных болей в ногах, и по ночам первое время страшно вскрикивала. В те дни Петр оставался ночевать на работе и прибегал всякий раз, как та беспокоилась. Старушка была очень напугана всякий раз, когда на улице случалось что-то ощутимо страшное. Однажды она тяжело переживала за мальчика, которого побитым нашел Петр недалеко от госпиталя. Старушка постоянно схватывала ребенка за руку и по вечерам вместе с ним читала молитву. Ночью, кстати, Петр тоже слышал ее нашептывания, а по утрам заставал ее обычно к повторяющемуся «Аминь». На несколько недель он забыл о том, какими большими и испытанными страха бывают ее глаза, и как тонкие брови сводятся, как переплетенные редкие седые волоски разделяются и приподнимаются, будто от тока.  Женщина, пережившая на своем веку цареубийство, и болезни, и смерти родных, чувствовала приближение своей каждый день. Но сейчас перед ее кроватью сидела та женщина, от которой пахло чем-то старым и ржавым, от нее пахло приостановленной смертью, и выглядела она так, словно богочеловек явился перед ней, верившей всю жизнь в Творца нечеловеческой плоти, явился и подарил еще несколько мгновений жизни. Она плакала и целовала внутрь ладони и меж пальцев больную старушку, а последняя, не изменяя себе, читала молитву. На ее морщинистом лице не сохранялось спокойствия, и каждая складка сводилась с другой беспрерывно: так нескончаемы были ее мольбы, но не только за ту, что сидела рядом, а за каждого, кого только удалось встретить в этой жизни. – Петер, Петер, Пете, – шепотом по-немецки звала она, пока юноша перевязывал раны сидящим в углу молодым людям. Петр обернулся, и, увидев ее печальный взгляд, поспешил встать. Он указал взглядом на ткань последнему и попросил подержать ее на месте, плотно держа у раны.  – Вот так держи, –  удерживая ткань у поврежденной кожи комментировал врач, – не отпускай. – На лица окружающих он прежде не реагировал, но, едва держащийся, он заметил, как один из сидящих рядом тяжело дышит, а второй слабо улыбается. – Не отпускай, – грозно повторил он, итак не нарушившему запрета парню, иначе, Богом клянусь, каждого тут же вышвырну отсюда, – заключил он, остановившись взглядом на мгновение на улыбавшемся юноше. Уличенный в неясной эмоции моментально отвел взгляд, и более, кажется, не шевелился, сохраняя молчание.  Петр встал и скоро подбежал к старушке. Она схватилась за него второй рукой и только смотрела, не повторяя более своего зова. Он гладил ее по руке, видя, как тело ослабевает, как медленно закрываются глаза и тускнеют в них зрачки.  Петр более не пытался встать и что-то сделать и только смотрел, он упрямо вглядывался в ее глаза и представлял, как шелестят от свежего летнего ветра листья цветущих деревьев. Это он видел в угасающих ярко-зеленых родных глазах. Старушка наклонила голову к нему в сторону и прикрыла глаза, сведя губы в молящей, нисходящей по углам, улыбке. Она по-прежнему не отпускала руку той женщины, сидевшей по другой стороне.  –  Что же ты делаешь со мной? – в немой истерике опуская голову, спрашивает он. По его лицу, как при обильном речном разливе, проносятся слезы. Капля, сливаясь с каплей, образует ручей, спадающий с подбородка и скул водопадом вниз. У ее кровати чисто: только ночью он помыл пол, вокруг же разводы, растекшаяся грязь с одежды и обуви.  – Чего ж ты хочешь, друг бесценный, – тихо начинает он, поднимая голову, – Чтоб я, поэт младой, беседовал с тобой и с лирою забвенной, – остановился, увидев расцветающую улыбку на лице старушки, – мечтами окриленный, оставил монастырь, – он вновь остановился, взглянув на нее с той мольбой, с какой, кажется, прежде взглядывала только она, – и край уединенный, – выдохнул он. – Где непрерывный мир во мраке опустился и.. в пустыне глухой безмолвно…воцарился…с угрюмой тишиной. – Петр читал с придыханием, остро ощущая, что не справляется, но улыбка, сиявшая последней живой минутой, нежно ласкала, и юноша продолжал. – И с быстрою стрелой на невской брег примчуся, – часто кивал он, – с подругой обнимуся весны моей златой, и… не как певец Людмилы, –  он тихо смеялся, придерживая таким образом поток слез, – но все ж мечты невольник милый, взошед под отчий кров, несу тебе не злато, отнюдь я не богатый, – продолжал он, сдерживая кривящийся рот, – несу тебе…в подарок…пук стихов, –  закончил он. Взглянув на старушку, он увидел только разведенные морщинки, которые уже не соединялись друг с другом, когда на лице вскакивал ужас или иная безудержность. Женщина, сидевшая напротив, не отводя взгляда смотрела на него, и тут потянулась губами к ладони умирающей. Он последовал ее примеру тут же.  Петр встал, не обращая внимания на сидевшую напротив женщину. Он разминал дрожавшие руки и давил на пальцы до хруста.  – Есть у вас дети? – почти грубо спросил он у женщины. –  Д-да, – промямлила она, – д-дочка, – добавила, когда мужчина уже удалился вглубь помещения. Не зная, где встать, женщина отошла к пустому грязному столу, на котором грудами лежали чьи-то вещи. –  Правильно, что отошли, – как бы отстраненнопроговорил вернувшийся. Он держал в руках небольшую книжку, почти полностью помещавшуюся в его руку. – Читать хоть умеете? – ответом последовали продолжительные нервные кивки. – Возьмите тогда, – врач протянул ей книгу, – здесь ее пометки, так что сохраняйте уважение и будьте аккуратны, трепетны, если можете.  Почти немая собеседница оглядывала книжицу и вдруг посмотрела на юношу. – Это Его вы, Петр Степанович, читали ей? – спросила она, указав на портрет, расположенный в центре кнжной обложки. В палате раздалось слабое эхо.  Он не стал ей отвечать сразу и только утвердительно кивнул. Женщина взяла книгу в руки и спрятала под ткань одежды.  – Спасибо, – прошептала она. – А кто это был? – спросила, нарушив возникшую паузу.  Петр Степанович разочарованно вздохнул. Потянувшись к ее темным кудрявым волосам, он прихватил один, прощупал до самой тонкой волосинки, перевел взгляд на собеседницу и обреченно произнес: – Пушкин. Александр Сергеевич.