призрачная тень тебя самого

Ло Бинхэ рыдает так сильно, что ему требуется некоторое время, чтобы достаточно успокоиться и понять — на самом деле, его не продают. Одна из женщин уже некоторое время пытается привлечь его внимание, и ее слова, наконец доходят до него. — Мастер Шэнь сказал Сян-эр, что ты ранен. Не позволит ли сяо-гунцзы ей взглянуть? Ло Бинхэ съеживается в своем коконе из одеял при одной мысли об этом, и замечает, что за то время, что он провел, сидя здесь и плача, его завернули не менее чем в три разных одеяла. Пока он думает об этом, другая женщина подходит сзади и набрасывает четвертое одеяло ему на плечи. Женщин здесь, может быть, с полдюжины, хотя та, что называла себя Сян-эр, единственная, кто находится поблизости. Меньше всего на свете ему хотелось бы раздеться и показать им весь свой позор. Он чувствует себя маленьким и униженным, и он не знает, что он здесь делает, как не знает, что значил тот взгляд шизуня. Его тело — это полотно усталости и боли, о происхождении которых он изо всех сил старается не думать — что стало бы невозможным, если бы ему пришлось показать им свои раны. Глубокая, постоянная пульсация между ног превращается в резкую боль, простреливающую по всему позвоночнику всякий раз, когда он двигается неправильно, что случается в большинстве случаев, поэтому он старается оставаться очень неподвижным. В голове все еще стучит. Плечи затекли от того, что его руки дергали и выворачивали, а спина болит, как один большой синяк, и кожа головы болит от того, что его дергали за волосы, и он… Он не хочет думать об этом. Его дыхание сбивается, перед глазами начинает плыть, а затем… Под нос суют что-то теплое и ароматное. Это чашка чая. — Ах, спасибо тебе, Цзяоцзяо, — говорит Сян-эр, и Бинхэ поднимает глаза, чтобы увидеть девушку, которая кажется ненамного старше него самого, балансирующую с подносом в одной руке и протягивающую ему чашку в другой. Не желая быть грубым, он вытаскивает руку из одеяльного кокона и берет ее. Цзяоцзяо шмыгает носом, ставит поднос на низкий столик и отходит в другой конец комнаты. Пар и аромат чая успокаивают. Смутная, сжимающая тошнота отвлекала его от голода и жажды, но, когда он делает первый глоток, то остро ощущает, насколько пересохло у него во рту. Он быстро осушает чашку, несмотря на почти некомфортную температуру напитка, и когда Сян-эр снова наполняет чашку и возвращает ему, он внезапно обнаруживает, что опять на грани слез. — Почему вы все так добры ко мне?.. — хрипит Ло Бинхэ. Никто так не заботился о нем с тех пор, как умерла его мать. — Мы знаем, каково это, дорогой, — говорит одна из женщин с другого конца комнаты. Сян-эр сочувственно кивает. — И мастер Шэнь попросил нас присмотреть за тобой, а он нам всем очень нравится, — говорит она. — Он не собирается трахать тебя, — говорит одна из девушек рядом с Цзяоцзяо, и Сян-эр краснеет, а Бинхэ чуть не задыхается. — Заткнись, а-Чжи, я это знаю! — огрызается она. — Он слишком благородный. Другая девушка хлопает ресницами и драматично складывает руки, поворачиваясь к Цзяоцзяо, чтобы сказать: — Она все еще думает, что, может быть, когда-нибудь, после того как она расплатится по контракту… — Чжэньчжэнь! — взвизгивает Сян-эр. — Я не думаю, что даже тогда, — оглядывается а-Чжи, приподняв бровь. У нее резкие, тонкие черты лица и холодная собранность. — Я не думаю, что его вообще интересует секс. — Ну, я думаю, что он обрезанный рукав, — говорит Цзяоцзяо, и на этот раз Бинхэ действительно давится чаем и разражается приступом кашля, из-за которого чуть не расплескивает остатки. Девушки слишком поглощены своим спором, чтобы даже заметить это. — Я продолжаю говорить тебе, Цзяоцзяо, ты все неправильно поняла, — говорит Чжэньчжэнь, закатывая глаза. — Мастер Шэнь ненавидит мужчин. Вы еще не видели, как он по-настоящему выходит из себя с агрессивными клиентами. Сян-эр с энтузиазмом кивает, наконец снова переключая свое внимание на Бинхэ. — Он прогоняет нарушителей спокойствия, — объясняет она. — Он такой джентльмен. Он приходит сюда только спать — на самом деле спать. Самое большое — обниматься. — Хотя, он еще ходит на массаж, — указывает Чжэньчжэнь. — Он одержим ими! — настаивает Сян-эр, и всё это… ну, это довольно оскорбительно слышать, как кто-то так обсуждает его шизуня. — Шизунь… — наконец неуверенно заговаривает он, — шизунь часто сюда приходит? До него, конечно, доходили слухи о шизуне, но он всегда старался игнорировать наиболее неприятные из них. Теперь, кажется, он обнаруживает, что это и правда, и неправда одновременно. Почему шизунь часто посещает бордели, но никогда не спит ни с одной из женщин? Чжэньчжэнь воркует. — Ты его ученик? Внезапно Ло Бинхэ вспоминает, что это, возможно, больше не правда. Мужчина вообще не отреагировал на его отчаянные мольбы возле борделя, и он помнит, с каким отвращением прищурился Шэнь Цинцю, когда он жалко корчился на полу дровяного сарая. Ло Бинхэ опускает голову, чтобы скрыть вновь навернувшиеся слезы, и говорит дрожащим голосом. — Я был его учеником, по крайней мере. Сейчас я не знаю… — Не волнуйся, — советует последняя из женщин, та, что постарше, которая приблизилась к ним, когда он отвернулся. — Мастер Шэнь — последний мужчина, который осудил бы тебя за это. — А-Хуа, — предупреждает Сян-эр. Это не может быть правдой, думает Бинхэ. Шэнь Цинцю осуждает его за всё, даже если он не стал бы осуждать за это никого другого из учеников. Ло Бинхэ не глуп, он знает, что его шизунь ненавидит его. Все эти годы Ло Бинхэ все еще надеялся, что когда-нибудь сможет переубедить Шэнь Цинцю, потому что этот человек выбрал его с самого начала, когда-то увидел в нем что-то стоящее. Какими бы суровыми ни были наказания, и как бы медленно ни продвигалось его совершенствование, шизунь все еще не прогнал его, так что, должно быть, тот еще не совсем отказался от Бинхэ. Но Ло Бинхэ никогда не видел, чтобы его шизунь выглядел так, как сегодня в дверях дровяного сарая, с побелевшими губами и трясущимся от ярости, и он не может избавиться от чувства, что наконец случилось то, после чего он не может вернуться. — Но, — говорит он хрипло, — я опозорен. — Единственный, кто опозорил себя — это твой насильник, — резко говорит а-Чжи, и Бинхэ вздрагивает, опуская голову. Он не хочет сталкиваться с уродливым словом. — Я мог бы бороться сильнее, — шепчет он. Слова звучат пусто, надломлено. — Я должен был… Его шисюну пришлось лишь немного пригрозить ему, чтобы заставить его снять одежду. По глупости Ло Бинхэ не подозревал, что тот собирается сделать, думал, что он удовлетворится унижением и уйдет. Он пытался сопротивляться, когда мальчик начал хватать его, но мог бы бороться сильнее. Просто после того, как шисюн ударил его головой об поленницу, он испугался. Его и раньше избивали до потери сознания, но каждый раз, когда в глазах у него начинало темнеть, он боялся, что больше никогда не проснется. Возможно, ему следовало позволить старшему избить себя до потери сознания. Тогда ему не пришлось бы осознавать всё, что произошло дальше. — Даже если это правда, — говорит а-Чжи, — виноват только он. Он тот, кто решил… А-Хуа прерывает ее, кладя руку ей на плечо, затем поворачивается к Бинхэ. — Иногда ты ничего не можешь сделать, — мягко говорит она, и от искреннего сострадания в ее глазах у него перехватывает дыхание. — Тебе не кажется, что ты, должно быть, старался изо всех сил, а он был просто сильнее тебя? Ло Бинхэ снова разражается слезами. Он действительно пытался, но его тело все еще было одеревеневшим после недавнего избиения и слабым от недостатка еды, у него ничего не получалось, как бы сильно он ни боролся. Осознание собственной слабости — горькая пилюля, которую приходится проглотить. Он знает, что должен был защитить себя — что никто другой этого не сделает — и такое чувство, что теперь есть совершенно новый вид угрозы со стороны других старших, которой нужно опасаться. Если это случилось однажды, что помешает этому повториться? — А-Хуа, — ругает ее Сян-эр, — мы должны подбадривать его! Они колеблются, переминаясь рядом, пока он плачет. В конце концов, а-Хуа подходит ближе и начинает мягко растирать его спину через слои одеял. — Милый, — спрашивает она, — ты сильно ранен? Он закусывает губу и отказывается отвечать, желая поддаться материнской заботе, но боясь и стыдясь. Нежное прикосновение тревожит рубцы на его спине, и в этот момент его больше всего беспокоят даже не травмы, полученные в результате нападения. Всем этим женщинам, похоже, очень нравится Шэнь Цинцю. Что, если когда они увидят, как его шизун бьет его, они решат, что Ло Бинхэ не заслуживает всей их доброты? — Я знаю, это тяжело, но ты должен позволить нам помочь, — уговаривает а-Хуа. — Не покажешь ли ты нам, где у тебя болит? — Я не хочу… — выдыхает он, — я не хочу, чтобы кто-нибудь видел. — Нет ничего такого, чего бы мы не видели раньше, — пытается возразить Цзяоцзяо. В этот момент кто-то ещё входит в комнату. Она старше остальных, и они напрягаются при виде ее спокойной властности. — Сиси! — восклицает Сян-эр. — Как насчет разобраться с этим после ванны? — спрашивает Сиси, обращаясь непосредственно к Бинхэ. — Я могу принять ванну? — он шмыгает носом, чувствуя, несмотря ни на что, некоторую надежду. Прямо сейчас он ощущает себя так отвратительно. Ванна звучит как благословение. Сиси кивает. — Мастер Шэнь платит. Ло Бинхэ с трудом в это верит, но слова не меняются сами собой, пока он думает об этом. — Шизунь все еще здесь? — спрашивает он дрожащим голосом. Сиси колеблется, но снова кивает. — Он ждет тебя, — говорит она. Надежда немного сильнее бьется в его груди. — …и я должен показать вам это после? — Да, — говорит Сиси, хотя выглядит сочувствующей. — Мастер Шэнь сказал, что было сильное кровотечение. Мы должны обработать твои раны, иначе может стать хуже. Он не хочет думать об этом. Он не хочет думать ни о чём из этого. Но соблазн принять ванну очень силен. — Хорошо — говорит он тихим голосом. Сиси решительно кивает. — Цзяоцзяо, а-Хуа, вы можете остаться и немного помочь мне. Остальные — кыш отсюда, пока мадам не заметила, что вы бездельничаете.

***

Прием ванны оборачивается смешанными чувствами. Теплая вода чудесным образом успокаивает его боль, и это хорошо, чтобы смыть грязь и почувствовать себя немного более чистым. Но ему приходится смотреть на свое тело, чтобы вымыть его, приходится прикасаться к нему и двигать им, в воду стекает засохшая кровь, и это заставляет его слишком много думать о том, что случилось с его телом, и его желудок сильно сжимается, а затем… …ну, его рвёт через бортик ванны. В желудке у него было не так уж много чего-то, кроме чашки чая, но тошнота проходит не так быстро, и его все еще рвёт, когда а-Хуа врывается, чтобы помочь. Бинхэ бледнеет и пытается подняться на ноги, не желая попасть в беду из-за того, что устроил беспорядок. — Я уберу это! — торопливо говорит он, но на полпути из ванны вспоминает, что все еще очень голый и очень израненный, и а-Хуа застывает, уставившись на него с выражением удивления и жалости на лице. — О, милый, — бормочет она. — Кто тебя избивал? Дрожь пробегает по телу Ло Бинхэ с головы до ног, нога выскальзывает из-под него, и он с плеском падает обратно в деревянную ванну, потревожив раны. Он чувствует, как что-то снова начинает кровоточить, и решает, что, возможно, ему стоит просто оставаться под водой, пока он не утонет. К сожалению, он теряет самообладание примерно в тот момент, когда его грудь начинает непроизвольно вздыматься, и он высовывает голову над поверхностью, чтобы увидеть, что а-Хуа заменила Цзяоцзяо, которая скребет пол и смотрит на половую тряпку в своей руке так, как будто та ее лично оскорбила. — Я думала, ты сказал, что являешься его учеником, — произносит она обвиняющим тоном. — Да, — настаивает Бинхэ. Я думаю. Я надеюсь. — Тогда почему тебя бьют, как слугу? — отбивает Цзяоцзяо. — …я не очень хороший ученик, — кротко отвечает он, опускаясь ниже в воду. Девушки не заставляли его стыдиться с тех пор, как он попал сюда, но из-за этого стыд горит в нем, как клеймо. Никто, кроме Нин Инъин, никогда не протестовал против обращения с ним от шизуня, и он не уверен, как к этому относиться. — Знала, что джентльменов не существует, — бормочет она. — Он тоже приставал к тебе? Бинхэ выпрямляется в шоке. — Нет! — протестует он. — Шизунь никогда бы так не поступил! Он… он спас меня! Осознание кристаллизуется по мере того, как он это говорит. Всё было как в тумане, у него едва было время осознать сегодняшнее поведение своего шизуня. Ло Бинхэ был в ужасе, когда шизунь застал его в таком состоянии — каждый раз, когда другие ученики причиняли ему боль, шизунь в лучшем случае игнорировал это или наказывал его в худшем. Но шизунь прогнал его шисюна и немедленно привел Бинхэ сюда за помощью. Конечно, он пнул Бинхэ ранее, но Бинхэ устроил сцену. Шизунь снял свою верхнюю одежду, чтобы прикрыть его. Пока Бинхэ сидит там, резко перестраивая своё мировоззрение, Цзяоцзяо с отвращением усмехается. — Ты безнадежен, — говорит она, качая головой. Затем появляется сама Сиси с полотенцем и миской рисовой каши, выпроваживая Цзяоцзяо из комнаты. Сиси ждет, пока он вытрется, а затем помогает ему лечь на живот на койку. Следующее испытание — второе самое унизительное событие, которое он когда-либо испытывал в своей жизни, после, конечно, того, что произошло сегодня ранее. И это больно, и теперь он весь дрожит и снова плачет, что глупо, потому что он пообещал себе, когда шизунь вылил чашку чая ему на голову, что он больше никогда здесь не будет плакать, и он сдерживал это обещание себе годами, но в какой-то момент после того, как тот шисюн заткнул ему рот его собственной лентой, чтобы он не говорил такие вещи, как: шисюн прекрати, и шисюн, нет, и шисюн, пожалуйста, он начал плакать, и кажется, что с тех пор он так и не перестал. Он чувствует себя уязвимым, отвратительным, как улитка, лишенная панциря. Должно быть, он ненадолго погрузился в собственные мысли, потому что следующее, что он помнит, это то, что он сидит на куче подушек рядом с Сиси, и он больше не голый, а в его руках миска с кашей. Его тело прижато к теплу ее тела, как у матери с ребенком. Покраснев, он немного отодвигается от нее. — Чувствуешь себя лучше? — спрашивает Сиси. — Да, — хрипит он. На самом деле, ему все еще не хочется есть, но многолетняя привычка и опыт укоренили в нем мысль, что он всегда должен есть, когда есть еда, потому что он не знает, когда она будет в следующий раз. Он запихивает в рот кусочек, не обращая внимания на слабую дрожь в руке. — У тебя несколько разрывов, — говорит она ему. — Но все выглядело хуже, чем было на самом деле. Накладывать швы нет необходимости. Он оцепенело кивает, и на какое-то время все стихает, пока он заставляет себя есть. Когда Ло Бинхэ доедает кашу и отставляет миску в сторону, Сиси наконец заговаривает. — Ты чувствуешь себя в безопасности со своим шизунем? — спрашивает она. Ло Бинхэ застывает. Если бы кто-нибудь задал ему этот вопрос вчера, он бы сразу начал юлить, чтобы скрыть тот факт, что ответ был: ни в коем случае. Однако, теперь он не знает, что сказать. Он действительно не может утверждать, что ответ положительный после того, как этот человек причинил ему столько боли недобрыми руками и недобрыми словами, вот только сегодня шизунь не сделал ничего, кроме как помог ему. Этого почти достаточно, чтобы возродить некоторые из его умирающих надежд. Кроме того, он должен быть почтительным учеником, и опровергнуть мысль о том, что шизунь мог сделать что-то не так. Но он молчит слишком долго, и Сиси кивает, как будто подтверждая что-то для себя. — Если я собираюсь отправить тебя обратно с ним, я думаю, есть кое-что, о чем тебе следует знать, — говорит она как ни в чем не бывало. — Ни в коем случае не упоминай об этом при нем. А-Цзю — глубоко замкнутый человек, и я просто не знаю, что бы он сделал. Ло Бинхэ не смеет дышать. Сиси напрягается, длинные ногти впиваются в ткань на коленях. — А-Цзю… он ненавидит мужчин. Боится их, на самом деле. Для тех из нас, кто пробыл здесь дольше, очевидно, что… у него был очень плохой опыт общения с мужчинами, когда он был моложе. Боится их? Он не может представить, что его шизунь чего-то боялся. И он понятия не имеет, каким должен быть плохой опыт. То, что случилось с Бинхэ сегодня вечером, безусловно, считается плохим опытом, но… конечно, не могло быть… она не подразумевает, что это могло случиться с шизунем — его разум противится этой мысли. Конечно, у человека может быть много плохого опыта… Сиси вздыхает и продолжает, пока он все еще ломает голову над этим. — Я знаю, что а-Цзю злой человек. Но даже если твой шизунь… не защищает тебя от других вещей — и они, вероятно, оба знают, что дело не только в том, что он не защищает. — Я хочу, чтобы ты знал, что тебе никогда не придется бояться этого, во всяком случае, от него. Он будет порядочен с тобой в этом отношении. Ло Бинхэ всегда думал о своем шизуне, как о ком-то чистом и безупречном, а не о ком-то, кому можно было навредить. Но Сиси сказала: когда он был моложе. Шизунь в его сознании — неизменный драгоценный камень, прекрасный и жестокий. Но он так же человек — должно быть, некогда он был молод, был мал, был уязвим. И если то, что она говорит — правда, то его шизунь некогда испытал боль, и сильную. Он все еще чувствует, что не уловил точно, что она пытается ему сказать — или, может быть, просто не захотел — но он чувствует, что его понимание мира немного меняется, ещё раз. И это подпитывает в нем новое желание, неуловимо отличное от его потребности доказать шизуню, что он прав — он хочет стать кем-то, кому шизунь может доверять. И это все еще должно звучать для него нелепо, но… Почему-то теперь он действительно немного меньше беспокоится о возвращении на Цин Цзин. Он думал, что отныне ему будет стыдно каждый раз, когда шизунь смотрит на него, вспоминая, что шизунь знает, что шизунь видел… но, может быть, всё будет не так плохо. Возможно, это единственное, в чем шизунь действительно не будет его винить, от чего он действительно защитит его. …может быть, все будет хорошо. …но сначала. — Можно мне вас обнять? — неуверенно спрашивает Ло Бинхэ. Может быть, странно хотеть, чтобы к тебе прикасались после всего этого, но он не чувствует угрозы от женщины. Как и в случае с его инстинктом есть пищу до того, как её могут отобрать, он никогда не знает, когда у него снова появится возможность получить физический комфорт. Сиси выглядит так, будто вот-вот заплачет. — Конечно, малыш, — говорит она. Это хорошее объятие.