Дальше бога нет

      Когда Андрей далёкие десять лет назад соглашался на работу с Федором Стед Ди, его, тогда ещё ни разу не крашеная башка, и подумать не могла, куда их занесет это «тесное сотрудничество». В болото самой настоящей деперсонализации.              Долбаёба кусок, кто ещё из вас тогда соглашался.       При каждом, случайно брошенном взгляде на самого себя со стороны, возникает желание раскрошить голову дробовиком. Становится почти физически больно от того, какой бледной тенью себя прошлого он стал. Кем ты стал?       Андрей Пирокинезис дед. Сказали бы ему это лет пять назад, он бы знатно проржался. А может уебал — зависит от трезвости и адекватности организма. Но независимо от реакции, неизменным оставалась уверенность в том, что старость ему не светит, он умрет молодым.       И если стремительное становление блеклой копией себя прошлого можно променять на настоящую смерть — он непременно бы этим воспользовался. Если смерть — это процесс, то этот процесс, судя по всему, запустили, когда от Андрея оторвался такой важный для поддержания его жизни кусок чужой плоти и крови.       Будто одно лёгкое вырвали из грудной клетки, заставив другое хуярить за двоих.       Фёдор...       Вспоминая о нём и выходя в очередной раз на балкон травиться никотином, в голову Андрея въедается отрывок из Бойцовского клуба.       Будь у Андрея опухоль, он назвал бы ее Фёдором.       Фёдор...       Крохотная язвочка на нёбе, которая зажила бы, если к ней не прикасаться языком. Но ведь не удержаться.       И эта язвочка с каждым годом, с каждым днём, проведенным порознь, превращается в желудочную язву, не заживающую без специальной помощи. Ты её уже не трогаешь, она сама беспокоит тебя своим существованием, регулярно вызывая адские боли, мешая есть, пить, спать, жить.       Выдыхая дым через прожжённую гортань, Андрей смотрит на эти ебучие звёзды и хочет снова поверить в то, что когда-то отражался такой же яркой звездой в Федином зеркале.       Он провалился.       Андрей провалился ещё тогда, десять лет назад, когда получил золотой билет в свой творческий успех в виде Фёдора Стед Ди. Добровольно заковывая себя в эти холодные, беспощадные цепи нездоровой привязанности к человеку, который в него поверил. Который ему поверил.       И вот цепи оборваны, человека больше нет, а браслеты на руках всё ещё стирают кожу до гниющих костей.       Сейчас ему тяжело сказать, смог бы он сам чего-то добиться. Возможно, если бы не Федя, из Андрея вместо Пирокинезиса получился кто-то другой. А скорее всего, у Андрея в одиночку не получилось бы нихуя. Федорович уже настолько привык к упрёку в том, что ему на всё похуй — на себя, на близких, на людей, на творчество, что он сам смог в это уверовать, благополучно забыв, что так было не всегда. И уж тем более не было похуй на Федю.       Фёдор был чем-то сакральным. Чем-то неприкосновенным, неисчерпаемым морем вдохновения для Андрея Пирокинезиса. Федорович досадно усмехается, когда впервые устанавливает в голове эту причинно-следственную связь, из-за которой его музыка вдруг стала кому-то не нравиться. Спад качества производимого контента обуславливался «творческим разрывом». Но только у Андрея.       Хотя назвать это «творческим разрывом» у Федоровича язык не поворачивается. Всё-таки не хочется обесценивать собственную смерть трагедию.       Его личное вдохновение, самый близкий к Андрюшиным демонам человек покинул его, оставляя фитиль Андрея дотлевать в одиночку, потухая в луже собственной крови, мочи, харчи и неоправданных ожиданий.       Конечно, Андрей не будет отрицать, что сам во всем виноват. И отражение в зеркале тому главное доказательство. Он сам однажды запустил начало конца. Вёл себя как еблан, не давая Феде передышек, качал их обоих на расшатанных мефедроновых качелях, так и норовя от кого-нибудь из них избавиться. Докачался, долбаёб.       Сиди теперь, соси свою сигарету, смотри в зеркало и думай, куда же делась Кэрриган и почему теперь на него, когда-то разноцветными глазами, глядит пожёванный кусок плоти, перекрученный через мясорубку.       Фарш крутить обратно смысла нет — снова телёнком не станет.       Андрей это понял слишком поздно, когда остался один, без поддержки, без неизменного бэк-вокала за спиной и без чужого титанического терпения. Он заметил собственный фарш, раскиданный по всем уголкам своих творческих высот, только когда мясная каша залепила все жизненные достижения, оставив Андрея наедине с пустотой.       Феди не было рядом.       Андрею на себя было плевать.       А нехуй было бесоёбить. Если бы он только знал, как сильно зависим от Фёдора, что тот умудрился одним своим уходом уничтожить всего Андрея Пирокинезиса, разрушив весь его проржавевший каркас изнутри, Федорович бы, сидя в толчке очередного клуба над очередной дозой, задумался, а нахуя оно ему нужно.       Но каждый раз он делал неправильный выбор. Каждым своим обдолбанным действием приближая Федин уход и новое отражение в зеркале.       Федя...       Андрей готов на коленях молить о прощении за весь тот пиздец, который Фёдор пережил из-за него. Даже зная, что самому Андрею это уже не поможет, не достанет с того света. Его жизнь, та самая, от EP 5 до «Моей милой пустоты» была полностью пронизана Федей, полностью от него зависимой. Федорович даже не успел законсервировать собственные чувства и воспоминания, слишком поздно осознав, что... умер. И ему уже нихуя не нужно.       Не помогут ни маги, ни доктора, ни тот самый Фёдор, вдруг вернувшийся бы на должность звукорежиссёра его творчества.       И стоя утром перед зеркалом в ванной, вечером перед зеркалом в коридоре, Андрей надеется, что Федя, спустя столько времени стал злиться на него чуточку меньше. Всё же время лечит, и есть надежда, что Фёдора эта повестка не обошла.       Каждый раз, рассматривая своё печальное отражение на каждой отзеркаливающей поверхности, Андрей думает, что очень благодарен Феде за эту жизнь. Жизнь, которую дал ему Фёдор была коротка, но ебашила на все тысячу неповторимо яркими цветами, даже несмотря на то, что иногда походила на гроб с музыкой.       Федорович быстро сгорел и, к сожалению, не воскрес, став только худшим отражением себя. Андрей благодарен, что смог пожить, будучи лучшей версией себя. Андрею осталось только досуществовать считанные годы и выдавить из себя последний аккорд, наконец перестав лицезреть то, что от него отражалось в зеркалах.       Когда Андрею было десять, он мечтал стать артистом. Большой звездой, как люди из телевизора. Мечтал о многотысячной толпе на своих концертах, которая будет восхищённо заглядывать ему в рот и бить в ладоши.       Когда Андрею было двадцать, он мечтал окончить университет, переехать в Санкт-Петербург и наконец окунуться с головой в работу над своей собственной музыкой.       Когда Андрею было двадцать пять, он трясся от передоза в кабинке туалета, какого-то из туровых городов, и мечтал о том, чтобы Фёдор в очередной раз пришел и, наконец, вытащил его из болота мефедроновых кошмаров.       И теперь Андрею почти тридцать. Он смотрит в зеркало и больше всего на свете мечтает о том, чтобы человек, отражающийся там, оказался просто его воображением, наркотическим приходом или шизоидной галлюцинацией.       Андрея как создали, так и уничтожили. Без жалости. Без промаха. Так, как он того заслужил.       Всё, дальше Бога нет.