Блюз

В ее глазах плескалась тьма. Настолько колючая и черная, настолько непроглядная и тягучая, что Соне иногда хотелось схватить фонарик и посветить туда - проверить, есть ли вообще зрачки. Есть ли там хоть что-то. Эта тьма поглощала всё вокруг, впитывая в себя свет и любые краски. Именно такая темнота пугает детей, заставляя их прятаться под одеялом, такая темнота вызывает панику у взрослых, подстегивая двигаться быстрее. Соню эта тьма влекла - обволакивала, вызывала покалывание в кончиках пальцев и звон в ушах, притягивала к себе, как паук притягивает муху, попавшую к нему в паутину. Медленно, не торопясь, шаг за шагом. Не зря Нечаеву называли ведьмой. И не зря бабушка говорила, что ведьмам нельзя смотреть в глаза: "Они забирают твою энергию, Сонечка, выкачивают из тебя все соки, выжимают, как лимон, а ты потом ходи и мучайся". Соня ходила. И мучалась. Но в глаза смотрела. Потому что нельзя было по-другому: ноги подкашивались, сердце срывалось куда-то вниз, к животу, и его биение гулко отзывалось в ушах. Потому что однажды она увидела в темноте тепло. "Бабы, что-то я загналась. Хорошие мои, идите домой, а? Всё равно это всё безнадежно". Луч и Скотч выходят из стеклянного куба, заваленного бумагами и планами, а Соня остается, глядя на Ксению Борисовну, сидящую на полу. И тогда в глазах, казавшихся раньше такими пустыми и бездонными, мелькает усталость. На секунду Нечаева расслабляет руки, крепко держащие свору диких псов в её голове. На секунду позволяет себе отпустить контроль. Не до конца, даже не наполовину. Чуть-чуть. Совсем чуть-чуть. Но Соне и этого достаточно - она ловит каждое движение замминистра, впитывая его и анализируя. Скворцова прекрасно понимает, что это нельзя назвать нормальным. То, что она чувствует по отношению к Ксении Борисовне, не назовешь любовью. Одержимость, жажда, зависимость - что угодно, но не любовь. Для неё Нечаева - не человек, а машина, механизм которой всегда находится в действии, шестеренки раз за разом повторяют свой ход, не сбиваясь ни на миллиметр. А у машин нет слабостей. Да и любовь машинам тоже не нужна. Поэтому Соня пугается, когда ловит в глазах Нечаевой усталость. И это не просто усталость, а именно дикая, давящая заёбанность, которую никому не показывают. На самом деле, Соне стоило бы напрячься намного раньше, когда бездонные колодцы глаз замминистра стали засасывать. Когда она начала чувствовать себя оленёнком, который выбежал на дорогу и теперь не может оторваться от огней черного матового автомобиля, с бешеной скоростью летящего прямо на неё. Но Соню это не то чтобы тревожило. Нет, досаду вызывало, конечно, но не тревожило. Значит, так надо было - утонуть. Но усталость.. Шестеренки сбились, рассыпались, раскололись на кусочки: механизм под кодовым названием "Ксения Борисовна-01" прямо на глазах испуганной Скворцовой дал осечку. Вздох. И тихое: "Зайчонок, покатаемся по городу?" *** А Нечаевой было хуево. Бесчиленные таблетки Фенибута, тяжесть в легких от курения, бессоница и боль. Бесконечная, перманентная, постоянная боль. Она настолько приелась, что со временем замминистр перестала её замечать. Нечаева увеличивала дозу обезболивающих, закидывалась нейролептиками и снотворным, перестала есть. Ей снились кошмары, сотканные из воспоминаний: вечер, темная арка, мигающая лампочка подъезда, неработающий лифт, пара алкашей на третьем этаже, холодная стена, разбитые колени, расстегнутая ширинка, боль, паника, толчки, синяки на шее, мама звонит в скорую, а отец бьет и называет шлюхой. После таких снов Ксения до рассвета лежала и просто смотрела в потолок. Она не хотела и не могла плакать, да и не помнила, когда в последний раз давала волю слезам. Просто смотрела пустыми глазами в потолок. Курила. И думала. Возможно, после изнасилования она перестала доверять людям и прониклась отвращением к каждому человеку - агрессия срабатывала, как защитный механизм. А из-за вечных побоев отца она стала скрывать свои эмоции, ведь одна-единственная слезинка может разозлить еще больше. И было желание что-то изменить в мире, нагнуть систему, доказать, что сама Ксения чего-то стоит: золотая медаль, поступление на бюджет в Вышку, красный диплом, работа в министерстве. Да только всё пошло по пизде. Смысл стараться, если никто ничего менять не хочет? Кому и что надо доказывать, если всем наплевать? И тогда появилась другая мечта - остров. Он был будто создан для нее одной - песок, океан, птицы, деревья, одиночество. Она начала копить. И в то же время стена, кирпичик за кирпичиком воздвигаемая многие годы, плотно срослась с нечаевским нутром. Лишь в такие моменты - после кошмаров - она давала небольшую трещину. А потом в Министерство пришла Скворцова. В самый неподходящий момент, когда прямо на рабочем месте умер глава МПП. И для Нечаевой этот момент стал началом чего-то нового. Её не пробила дрожь, не охватило предчувствие, не осенило - она просто знала. Понимала, что что-то идёт. Но не связала это "идёт" со стучащими каблуками новенькой практикантки. Ксения каблуки, кстати, не носила - неудобно и слишком громко для человека, чья походка напоминает кошачью: мягкая и тихая, собранная и стремительная, вальяжная и расслабленная. А Скворцова.. Спотыкающаяся, громкая, неуверенная, вопросительная и шаткая. Очередная студентка-дурочка, не умеющая думать ни о чем и.. "Радуются, только если отменят что-то: запрет какой-то, закон". И интересная. После того совещания Нечаева стала приглядываться к Соне - серая мышка, которой казалась последняя, оказалась совсем не мышкой и далеко не серой. Умная, амбициозная, сообразительная, догадливая, анализирующая. Немного скромная и неуверенная, но это лишь пока. И Ксения видела в ней себя - только моложе и с искрой. У Сони был огромный потенциал и хороший ум. Но самое главное - у девушки было сердце. Ранимое, нежное, горячее, своим пламенем дарящее тепло, а не боль. И чёрное нечаевское нутро своими липкими лапами потянулось к нему, такому красному и сверкающему. А этого Ксения не хотела. Злилась на себя, ненавидела остатки человеческого, которые копошились за внутренней стеной. Ей хотелось расцарапать грудную клетку и вырвать себе сердце - или то, что от него осталось. Очень хотелось. Во-первых, потому что страшно было рушить жизнь Скворцовой и её будущее, которое обещает быть шикарным. И, если честно, Ксения не особо понимала, почему так. Или не хотела понимать. Сколько практиканток вынуждены были уволиться, сколько ушли из университета вообще, сколько сорвались.. В том, что жизнь Сони она тоже разрушит, Нечаева не сомневалась. Любые взаимоотношения с людьми при участии Ксении заканчивались, в лучшем случае, плохо. Но её почему-то чересчур волновала лишь судьба Скворцовой. Во-вторых, потому что было страшно довериться. Да и не было совсем этого желания кому-то доверять. Стены вот-вот станут пуленепробиваемыми. И никогда Нечаева не позволяла кому-либо находиться рядом. Не физически - секс для неё не был проблемой. А ментально. Мысленно. Чувствовать её. Ловить обрывки мыслей. Слышать. Существовать. Но этот ужасный памятник выбил из колеи. Какой бы деятельной Ксения не была, вся её жизнь состояла из ритуалов, прописанных планов, нарушение которых сильно отражалось на состоянии. Привычная боль стала сильнее, пульсируя во всем теле. И Нечаева, сжавшись в комочек около дивана, большими глотками пила виски, пытаясь переключить свое внимание с боли на баб, роющих документы, на Скворцову, изредка кидающую на замминистра взгляд. Не получалось. Шальной пулей по комнате летала мысль взять нож и кого-то убить. Кого-то очень конкретного. Например, себя. Просто уже покончить со всем этим, перестать каждый день мучаться. Пуля проскакивает мимо, и темные глаза Нечаевой сталкиваются с голубым небом глаз Сони, которые из-за освещения кажутся какими-то желто-зелеными. Хочется потянуться к малышке, распустить ее волосы, собранные в какую-то незамысловатую прическу, накрутить локоны на пальцы. Пододвинуть её к себе поближе, положить голову на выемку ключицы и немного отдохнуть. Может, удастся даже уснуть ненадолго, если Скворцова сможет сидеть, не двигаясь. Шальная пуля летит дальше, голубые (или желто-зеленые?) глаза смотрят в сторону, бабы всё так же шуршат документами и ждут разрешения идти домой. А Соня остаётся. И хочется выйти на ночную улицу, вдохнуть кислород, перемешавшийся с пылью и никотином, а раз Скворцова осталась... "Покатаемся по городу?" И Соня идет за Нечаевой.