Блюз

Всё было странно. Возможно, при других обстоятельствах это можно было бы назвать свиданием: приглашение покататься по ночной Москве после тяжелого рабочего дня вдвоем звучит очень романтично. Однако даже само слово "романтика" никак не соответствовало образу холодной Нечаевой. Или это действительно только образ? Маски, созданные из пластика, и петли, накинутые на шею. Соня уже не знала. Не хотела знать. А Ксения резко встала, опираясь на угол небольшого дивана. Зря. В глазах помутнело - низкий гемоглобин, ноющий желудок, пустующий уже который день, отсутствие сна и выпитый алкоголь давали о себе знать. Нечаева себя не любила, своё тело - тоже, поэтому почти всегда игнорировала собственное самочувствие. И сейчас, несмотря на темноту в глазах и ватные ноги, продолжила идти к столу. Скворцова внутренне напряглась, переместив точку опоры со спины на носочки, и на сантиметр качнулась вперед, чтобы подхватить начальницу в случае обморока. – Сидеть. Уверенный тон. Опять уверенный и холодный. Замминистр была как слепой хищник, чувствующий малейшие вибрации связок и мышц и перемещение атомов в воздухе. На секунду Соне показалось, что усталость, промелькнувшая несколько минут назад в червоточинах нечаевских глаз - фантом. Ловушка. Капкан. Скорее всего заячий. А потом замминистр пошатнулась, поставив стакан с виски на Вавилонскую башню бесполезных бумаг, и зажмурилась, опираясь обеими руками о стол. Скворцова всё-таки встала. – Ксения Борисовна, а Вы когда в последний раз ели? – Соня смотрела на Нечаеву в упор и пыталась уловить изменения в её лице, ожидая вспышки гнева. Неизменная спутница - тревога - начала расстрел. Непрекращающейся пулеметной очередью в грудь замминистра: "А действительно, когда ты в последний раз ела, Ксюша? Давай, скажи ей, что ела ты дня два назад. Кусочек куриной грудки размером с палец. Расплачься, поползай у нее в ногах, с ложечки еще не забудь попросить покормить, потому что ты, сука, еды боишься. Вперёд, Ксюш, и с песней". Нечаева боролась с собой, как делала до этого всю жизнь: нельзя показать слабость. Нельзя. Но как же хочется просто.. – А спали Вы сегодня сколько? – хмурясь, Соня небольшими шажками подходила к столу, немного наклонив голову, чтобы разглядеть лицо Нечаевой. Понять, что же скрывается за бетонной стеной. Схватить хвостики мыслей и сложить буквы. Девушка понимала, что ловить Нечаеву в случае обморока уже не придется, начальница приходила в себя. И, задавая вопросы, Скворцова чувствовала себя человеком, который курит около газовых баллонов: не знаешь, рванет или нет. Широко распахиваются веки. Всё вокруг еще смазано, поэтому взгляд инстинктивно цепляется за самые яркие силуэты на фоне черно-коричневого размытого мессива: ноутбук, стакан и красные лепестки туфель Скворцовой. Уголки губ ползут вверх. Отпустило. – Следственный комитет тебя уже заждался, – замминистр поворачивает голову и фокусируется. Черные дыры глаз, поглощая свет, засасывают и Соню. – Такой талант пропадает, даже жалко! – Я серьёзно, Ксения Борисовна. Поговорите со мной нормально хоть раз, пожалуйста, – Скворцова пугается себя и своего тона, но решает, что если уж тонуть, то целиком, набирая полные легкие черной, как обсидиан, воды. – Один-единственный раз покажите, что Вы человек. В ответ тишина и тяжелый вздох. Нечаева опять опускает голову, пряча за волосами свои ведьминские глаза. Соне кажется, что её сейчас выгонят. И из кабинета, и из министерства, и из страны тоже. Приглашение покататься по городу уж тем более растворится в дыме, наверное, нечаевского джула. – Скворцова, – фамилия режет слух и собирается морщинками у бровей. Похоже, можно уже покупать билет в Нигерию. – Скворцова, если тебе правда этого хочется, то пойдем. А Нечаевой хотелось, чтобы Соня передумала, взяла свои слова обратно, развернулась и ушла. Потому что псы в голове уже давным-давно перестали слушаться хозяйку, а их черные пасти, скуля, тянулись к Скворцовой. Разорвать девушку в клочья или положить голову на ее колени. Оставить Соне шрамы на всю жизнь или заплакать, укутавшись в её ладони. Нечаева идёт к выходу, не оборачиваясь. Лишь накинув черное огромное пальто и положив в карман телефон и электронку. Если Скворцова действительно не такая глупая, то сейчас просто пойдет домой, к своему Дударю. В лифте они едут молча, но Ксения слушает. Дыхание Сони, её сердцебиение. Щупает воздух глазами, и небрежными мазками червоточин проводит по кистям девушки, по её шее, губам. Проходится по глазам (Скворцова забыла надеть свои дурацкие очки) и запутывается в волосах. Мягкой кошачьей поступью замминистр идёт к машине, засунув руки в карманы и не оглядываясь. Соня рваными и нервными шагами бежит за ней. Платье красиво развевается на ветру. К чёрту дом. К чёрту Дударя. – Отвези меня, пожалуйста, к мосту. Водитель кивает. Знает, куда. На заднем сиденье автомобиля тепло и уютно. Нечаева садится боком, прислонив лоб к холодному стеклу, и старается делать вид, что не замечает, как коленки Скворцовой касаются её колен. По-детски невинно: каждый делает вид, что ничего не происходит, но все нервы сосредоточены в одной точке, которой касается чужое тело. Скворцова попросила показать, что Ксения человек – и замминистр отпускает псов. Разрывает их ошейники и намордники, срывает поводки. Знает, что потом будет жалеть об этом и ненавидеть себя. Но всё потом. А сейчас, усмехнувшись, она кладет руку на колено Сони и медленно поглаживает ногтями, почти не касаясь и выводя узоры на коже. Скворцова замирает. – Малышка, – тихо и с улыбкой шепчет Нечаева. – Дышать не забывай. Я не царапаюсь. "Малышка" растекается по сиденью, как пломбир на солнце. Скворцовой тепло. Тепло рядом с Нечаевой. Она понимает, что это разовая акция. Но радуется, как ребенок, когда наконец-то, впервые, видит в червоточинах нечаевских глаз огонек. Огонек в темноте, раньше казавшейся холодной и заглатывающей всё живое вокруг. И будто бы нежность. Очень тихую, скрывающуюся в глубине. Но такую тёплую. Сердце Сони уже давно где-то в желудке, а мягкие движения чужой руки на колене отзываются мурашками по всему телу. Мимо летят огни ночного города, где-то гремит музыка, где-то кричат и смеются. Но для Сони сейчас существует лишь Нечаева, её пальцы, вырисовывающие на колене звезды и восьмерки, и негромкий мотор автомобиля, который едет куда-то. А куда – не так уж и важно.