Блюз

У Нечаевой всю жизнь были холодные руки. При любых обстоятельствах. Когда-то давно кто-то сказал ей, что "холодные руки – признак горячего сердца". Казалось, что к ней это не относится. Казалось. На самом деле её сердце, закованное в бетон, плевалось языками пламени, обжигая стены. Именно поэтому оно было залито цементом. Слишком уж горячее. Но сейчас, в машине, чувствуя подушечками холодных пальцев горячую кожу Сони, по бетонной коробке, больше не охраняемой псами, пошли трещины. Много-много маленьких разрывов. Ксюше это даже нравилось: теплое чувство в груди, когда она видела мурашки на теле Скворцовой, когда чувствовала запах её волос, перемешанный с запахом сигарет, когда ловила улыбку, спрятавшуюся в краешках губ. С одной стороны, ей хотелось быть рядом. Баловать Соню, покупать ей всё, что она захочет, касаться ее, разговаривать с ней, слушать её часами, вставляя только пару язвительных реплик. Хотелось, чтобы Скворцова была целиком и полностью с ней: обнимала, успокаивала, убаюкивала, обвиняла, ругала, психовала. С другой стороны, хотелось оттолкнуть. Убежать. Нагрубить, чтобы ушла, оставила, вышла из машины и пошла домой. Сделать больно. Потому что Соня обожжется. Потому что в итоге больно будет Ксюше. Эта бесконечная рефлексия потихоньку убивала – пережевывание одного и того же много раз. Поэтому Нечаева старалась не думать. Не сейчас. Впервые в жизни ей хотелось чувствовать. Ощущать, как Скворцова тает, как контрастирует её кожа с холодом рук, как стучит сердце. Чувствовать себя человеком (хоть и по чьей-то просьбе). Автомобиль подъехал к знакомому месту и остановился, безмолвно ожидая дальнейших указаний. Подмигнув Скворцовой, Нечаева в последний раз мазнула ногтями по коленке Сони, убрала руку и жестом пригласила девушку на выход. Внутри у Сони был какой-то ураган. Или цунами. А может метеоритный дождь и ядерный гриб. – Патриарший мост? Не думала, что Вам нравятся такие... – Скворцова была удивлена выбором и немного замялась, пытаясь подобрать наиболее корректное слово. Она пригнулась, вылезая из машины, и тихо хлопнула дверью. – Туристические места. Нечаева в ответ только улыбнулась. Да, банально, но Ксении нравились красивые фонари, металлические шарики на перилах, большое пространство, замочки влюбленных, течение воды под мостом и величественный храм. Она не была верующей: её скорее можно было назвать атеисткой, однако храмы и церкви всегда вызывали у Нечаевой какое-то восхищение. – Ты часто гуляешь по Москве, Скворцова? – кивнув водителю, Ксения идет к мосту, не оборачиваясь на Соню. – Ну, – девушка смотрит на огни фонарей и на спину замминистра, казавшуюся такой широкой в этом пальто. – Не особо, наверное. Могу прогуляться от офиса до бара, а от бара до квартиры, да и всё как-то. Вы только не подумайте, что я алкоголичка, просто.. – Зайчонок, – Нечаева оборачивается и смотрит Соне прямо в глаза, в упор. Скворцова замолкает и захлебывается в червоточинах. Опять. Она перестала понимать, что происходит, ещё в офисе, поэтому сейчас просто нежится в таком странном, иррациональном, но необходимом тепле. И плывет по течению. По черным рекам нечаевских глаз. – Раз уж я сегодня "человек", может перейдешь на "ты"? И не дожидаясь, пока Скворцова сможет выдавить из себя что-то хотя бы отдаленно похожее на слова, Ксения улыбается: – Зря по городу не гуляешь, – ночь навевала какое-то меланхоличное настроение. Короткая затяжка. Ягоды на языке. – Взяла бы себе в привычку вместо похода в бар по улицам пройтись. Тут очень красиво ночью, между прочим. И людей почти нет. – А Вы, – Нечаева вопросительно выгибает бровь и облокачивается на перила, рассматривая воду внизу. – Вы часто тут бываете? Просто так Соня на "ты" перейти не может. Ей кажется это очень неправильным и нелогичным. От каждой улыбки замминистра, от каждого её взгляда, от любого её касания в животе будто бы бабочки и жар по всему телу. Хотя нет, не бабочки: свора почему-то скулящих и лающих псов. Интересно, почему скулящих и почему именно псов... Но сказать Ксении Борисовне "ты" Соня никак не может. Внутренний барьер, когнитивный диссонанс. – Часто. Раз в неделю точно, когда всё надоедает, – червоточины смеются. – Приезжаю сюда и смотрю на воду, на храм, на людей. Разглядываю каждый завиточек на ограде. Иногда даже желания загадываю. – А что загадываете? "Чтобы всё всегда было хорошо". – Если расскажу, то не исполнится. Соня встает совсем близко, и Нечаева плечом чувствует, как та дрожит. Веселье из червоточин испаряется. Ксюша мысленно ругает и себя (за то, что не дала Соне нормально собраться), и Скворцову (за то, что та так легко оделась). Но сама Соня холода даже не чувствует. Дрожит, обнимает себя руками, но не чувствует – жар, исходящий от замминистра, сильнее южного солнца. Нечаева хмурится. У Сони ёкает сердце, а в голове оранжевой тревожной лампочкой загораются вопросы: "Я что-то не то сказала? Может, стою слишком близко? Или у нее настроение резко поменялось?". Оттолкнувшись от перил, Ксения быстро расстегивает пуговицы своего пальто и, одним движением сняв его, накидывает на Соню: – Дрожишь вся. Откуда-то опять взявшиеся псы внутри Скворцовой победно лают. Такой родной запах окутывает её, а тепло чужого тела, на котором пару секунд назад было это пальто, успокаивает. Нащупав в кармане электронку, Соня машинально затягивается и пару раз моргает огромными глазами, голубыми, как небо после рассвета. Выпускает дым и удивляется вкусу, осевшему на языке и губах. Она думала, что Нечаева курит что-то мятное, а тут – ягоды. Сладкие, даже приторные. Скворцова трется щекой о воротник и ёжится: – Спасибо большое, – очень тихое. – Холодно так на улице. Вы сама не замерзнете? Нечаева молча качает головой и забирает из пальцев Сони свой джул. Морщины между бровей разглаживаются. Есть что-то слишком интимное в том, как Соня выглядит в её пальто. Что-то намного интимнее секса. Сердце плюётся языками вулканической лавы, и Ксюша машинально тянется к ключицам, нащупывая их через ткань пиджака, и трёт их. – Ксения Борисовна, а Вы знали, что зайцы могут мурлыкать? – Скворцова, ты сейчас серьёзно? – Нечаева смотрит на Соню, прищуривается и улыбается. Почти смеётся. Умеет же портить моменты! В червоточинах пляшут маленькие чертята, а губы обнажают ровные белые зубы. Соня в эту секунду готова продать весь мир за одну улыбку замминистра. И никогда не признается, что читала интересные факты про зайцев и смотрела документалки по Animal Planet, желая найти скрытый смысл в прозвище "зайчонок". – А чему Вы так удивляетесь? Зайцы мурлыкают и танцуют, когда им хорошо. А ещё они общаются друг с другом, отбивая лапками барабанную дробь. И они не так безобидны, как кажутся! У них очень мощные задние лапы с когтями и... – Скворцова, это интересные факты из твоей жизни? Соня запинается и чувствует, как щеки покрываются красными пятнами. Только через пару мгновений до неё доходит намёк. Нечаева разворачивается и медленным шагом идет вперед, опустив голову, а её плечи подрагивают. Сначала совсем немного, потом сильнее. Еще сильнее. И Соня слышит смех. Искренний, открытый. Он всё громче разносится по мосту, обвивает столбы фонарей и хлопьями пены стекает вниз, в реку. У Скворцовой что-то переворачивается внутри, сердце прыгает (как пресловутый заяц) на ниточке где-то около желудка. Она слишком любит смех Нечаевой. Смех, адресованный только ей и никому больше. – Не знала, что ты так разбираешься в мире животных, зайчонок, – ласковое прозвище после этого диалога звучит очень иронично. – Не хочешь поснимать репортажи из мира грызунов для Discovery? Я бы посмотрела после работы. Нечаева переводит дыхание и чувствует, как приятно ноют мышцы живота. От смеха даже выступили слёзы: Ксюша так не смеялась уже очень давно. Тыльной стороной руки она вытирает уголки глаз, жмурится, моргает и с шумом выдыхает оставшийся в легких воздух. – Для Вас что угодно, Ксения Борисовна, – почти шепотом отвечает Соня, повернув голову в сторону. Нечаева смотрит на храм. Огни ночного города переливаются красно-белыми вспышками и зигзагами. Кремль прорезает небо. Замминистр молчит. Делает вид, что не услышала. Дьяволята с прощальным хихиканьем исчезают из червоточин, а их место занимает привычная усталость. Скворцова идёт рядом, но будто бы.. Далеко. Ксюша снова чувствует, как ломит тело, снова зацикливается на неотпускающей боли, а холодный воздух неприятно врезается в нос и легкие, царапая их. – Иди сюда, – останавливаясь, Нечаева осторожно, будто бы потянувшись к дикому пугливому зверьку, скользит рукой по ткани пальто и касается пальцев Скворцовой. – Ближе, ближе. Костяшки указательного пальца, среднего, небольшой круг, вверх по кисти и обратно, фаланги безымянного пальца, неровность – шрамик (интересно, откуда), мизинец. Ксюша разглядывает лицо Скворцовой: растрепавшиеся от ветра русые волосы, тонкие брови, ровный прямой нос, глаза - огромные и чистые, как Байкал, и пухлые, чуть потрескавшиеся губы. Неровными мазками червоточин Нечаева оставляет следы на веках и щеках. На кончике носа и подбородке. Ей кажется, что вся Москва сейчас слышит, как громко бьется ее сердце. – Здесь я дышу, малышка, здесь я живая, – шепчет хозяйка тягучего и бездонного звездного неба. Ксюша делает небольшой шаг вперед, сталкиваясь с Соней носом, и чувствует ее дыхание на своих губах. А дальше Скворцовой кажется, что всё происходит в замедленной съемке: Нечаева осторожно касается кончиками пальцев её губ, проводит рукой по щеке, очерчивая линию скул, и притягивает к себе. Нежно, аккуратно, боясь спугнуть. И целует. Сминает губы Сони своими, ягодными, сочетая ласку и напористость. Ведёт в поцелуе, прикусывая нижнюю губу Сони, оттягивая её зубами, пробуя на вкус. Агрессивно, больно, но нежно. Скворцова на пару секунд застывает, пугаясь, что своими действиями что-то испортит, но всё же мягко отвечает, мазнув несколько раз языком по нёбу и языку Нечаевой. Соня кладёт дрожащую руку на талию замминистра и рваными движениями пробирается под пиджак, нащупывая ребра под рубашкой и чувствуя чужую улыбку. Ксения, не желая оставаться в долгу, скользит рукой вниз по шее малышки, очерчивая мышцы ногтями, и запускает ладонь в спутанные от ветра русые волосы, несильно сжимая их. Нечаева нещадно кусает чужие губы – почти до крови, оставляя заметные следы. Показывая всему миру, что Скворцова принадлежит только ей, вызывая у последней тихий грудной стон. А Соня проводит языком по нёбу замминистра, изучая её, касаясь её языка, желая впитать в себя, понять её. Нечаева чмокает Соню куда-то в уголок губ, отрываясь от них, и кладет подбородок на изгиб чужого плеча. Рука Скворцовой обхватывает талию замминистра крепче, прижимая к себе. В голове у Сони мельком проносится мысль о том, какая Ксения Борисовна всё-таки болезненно худая. А губы обеих горят огнем. Ночь смыкает свои когтистые лапы. Нечаева отстраняется и облакачивается спиной на перила, стараясь унять чувства в груди. Такого она не испытывала, наверное, никогда. Эмоции шебуршались внутри, пугали, вызывали раздражение и злость, но это всё отходило на второй план перед руками и губами Сони. От каждого касания волна удовольствия простреливала по позвоночнику и мурашками отзывалась на затылке. Губы Скворцовой были неожиданно мягкими, но не безвольными. В какие-то моменты Соня даже перехватывала инициативу на себя. Она была.. Рекой. Бушующей, быстрой, иногда непредсказуемой, дикой, без труда выходящей из берегов, но подчиняемой и тихой. Ксюша курила, утопая в своих мыслях и прокручивая каждый момент. Соня чуть ли не мурлыкала под боком, всё так же приобнимая замминистра одной рукой за талию и положив голову ей на плечо. Проведя пару раз холодным носом по шее Нечаевой, Скворцова потянулась к электронке, пытаясь перехватить затяжку. Ксюша только улыбнулась и поднесла кисть ближе к губам Сони, чтобы та смогла спокойно затянуться. Малышка расплылась в улыбке. – Наглеешь, – вынесла вердикт Нечаева, опустив щеку на макушку Скворцовой и разглядывая Кремль вдалеке. – Наглею, – с наигранно виноватым видом отозвалась Соня и шмыгнула носом. На небосводе прыгали звезды.