Осколки твоего сердца

      Образ Саши был единственным его спасением. Светилом, не позволяющим опустить руки, не позволяющим сдаться и отдать свою волю в чужие жадные руки. Её светлый ангельский образ—единственное, что заставляло держаться на плаву. Из раза в раз, из мира в мир, только одна мысль о Саше спасала его.       Он помнил её лицо светлое, доброе. Он помнил её лучистые глаза, таящие в себе солнечный свет, и ласковые полные любви улыбки, мягкие точно бархат руки и звонкий певучий голос, которым она напевала колыбельные или рассказывала о том как прошёл её день.       Этот образ был его опорой долгое время. И Лололошка чертовски боялся забыть его, а потому-то и цеплялся дрожащими руками за эту эфемерную призрачную оболочку, потому-то прокручивал в голове все воспоминания, что только были связаны с ней вплоть до смерти, по тысячи раз, так что бы те въелись ему в мозг, так что бы стали навсегда неделимым целым с его сознанием. Чтобы не мыслил он ни дня без этой памяти болезненной, но в тоже время светлой. —Ты должен отпустить прошлое. Прошлая боль—слабость, —насмешливо говорил наставник с укором и точно бы недовольно смотря на него.       Но Ло лишь губы поджимал, лишь качал головой и упорно продолжал думать о своей сестре, которую не заменит больше никто, даже спустя несколько лет после её смерти. —Ты должен забыть её! — гремел упорно голос наставника, разносясь по миру громом.       Но как мог он забыть о своей сестре? Как он мог отпустить её светлый образ? Как он мог позволить поддаться чужому холодному голосу в своё сознание настолько сильно, дабы тот вытеснил все его мысли о единственном родном человеке?       Он не мог забыть о своей сестре, нет. Только не о Саше.       Он помнил её. Пытался помнить даже тогда, когда наставник его собрался "умирать", когда этот Чёртов наставник вселил в его тело часть своей души. Ах, это ужасное ощущение жгучее, ненавистно в последствие. Это ощущение выедающее все мысли, точно бы кислотой, это ощущение замораживающее чувства, превращая память в комок непонятных образов, совсем далёких. Он помнил это ощущение, а так же помнил то, с какой силой он пытался отодрать маску наставника от своего лица. Но Междумирец был сильнее, давил рукой ему на лицо со всей силой не позволяя отодвинуться, но двигаться было некуда. Он хрипел, пытался оторвать чужую руку, барахтаясь в пыльной, грязной земле. —Ты моё продолжение, ты мой сосуд! —твердил наставник всё тем же громогласным голосом, —Так прими же мой предсмертный дар и моё существо! Тебя ждёт новая жизнь, а меня ждёт новая эра! Так послужи же на благо вселенной, мальчишка.       И в тот момент ему казалось это чем-то неправильным, чем-то, чего не должен был он испытать, даже несмотря на сладостные речи наставника. В тот момент жажда жизни была слишком велика. А ещё больше были велики мысли о Саше, о том, что сестра его родная не желала бы его смерти, что любила она его слишком сильно, что после смерти её и сам Ло пообещал себе жить и дальше, если не для себя то хотя бы для нее.       Все мысли его были заполнены лишь сестрой, ни собственная боль, ни отчаяние и ужас, что охватили его душу не были столь сильны на фоне этих мыслей.        Он думал о сестре. О доброй, милой Саше, что по утрам готовила какао, о Саше, что звонко смеялась, что гладила его по волосам при любом удобном моменте. О Саше, что заменила ему родителей. Просто потому что она была единственной его семьёй.       Тогда волю настаника он искоренить не смог, и маску его отодрать от лица тоже, она въелась ему в кожу, прожгла душу чужим ледяным останком. Она поселилась в его душе, горела мерзким холодным огнём, но была ещё слишком слаба.       Тогда его спасло воспоминание о сестре, не позволив в тот же миг захватить разум, как должно было случится. Но об этом Лололошка узнал намного позже.       Тогда он, запыхавшийся, уставший и испуганный от того, что смел перечить наставнику, от того, что душа его всё ещё горела и изнывала, сидел на земле долгое время, ощупывая и царапая лицо, точно бы пытаясь содрать с кожи эфемерную, невидимую маску, точно бы эта маска всё ещё была на его лице, давила, перекрывая кислород, и точно бы сам наставник всё ещё вдавливал его в грязь, а не рассыпался на миллионы искр в тот же самый миг, когда маска исчезла.       Он сидел долго, испуганный и озябший. Да и что можно было ожидать от мальчишки для которого прошло лишь пару лет беспрерывных приключений и всё ещё вечного траура по сестре?

***

      И поначалу всё было неплохо, действительно хорошо. Только лишь непривычно пусто рядом, только лишь наставник мерещился ему в тёмных тенях и подворотнях, ему слышались его звонкие, хлесткие слова, чудились пронзительные взгляды и даже стальные касания. На самом деле Лололошка даже и забыл, что всё произошедшее недавно было не сном, не дурным пугающим подростковым сном, а самой настоящей реальностью.       Он бы думал и дальше так, если бы не начал забывать.       Если бы память его не начала медленно утекать.        Он начал понимать это в тот самый момент, когда мысли начали постепенно становится медленне, точно сковывал их кто. Он начал это понимать, когда образ... Образ его дорогой сестры постепенно таял, постепенно этот образ покрывал сизый плотный туман, точно белая плотная наволочка покрывающая искустный портрет.       И это привело его в ужас, ибо для Лололошки не было ничего страшнее, чем забыть свою сестру. Пусть бы он забыл предыдущие миры, пусть бы он забыл собственное имя, но память о сестре была сокровенной, ценной, всё ещё тем, что держало его на плаву все эти долгие года, память о ней позволяла ему выстоять против жестоких тренеровок наставника, против его колких слов и даже против удушающего поводка, перекрывающую свободу. И даже теперь, когда в его сознание поселился паразит, память о ней тоже спасала, точно бы отдаляя навязчивый голос дальше и дальше.       Но теперь эта память медленно утекала и он был слишком напуган. —Не сопротивляйся, — говорит вновь наставник лающим, насмешливым тоном... Но уже в его голове.       А Лололошка скалится, точно бы увидеть его могли, хотя порой казалось, что вполне себе. Что Междумирец даже запертый в его теле видит всё, всё как на ладони. И его, Лололошку он видел так же хорошо. Он качает головой, впивается ногтями в руки, так больно-больно, что бы мысли его вернулись к первоначальному истоку, к сестре.       В подсознание недовольно шипят, булькают что-то нечленораздельное, вроде бы это было даже "упёртый мальчишка" Он точно и не понял, слишком был сосредоточен на своей памяти.       Лололошка хмурится, погружаясь в вязкие мысли, похожие больше на трясину. Эта трясина медленно топит его с головой, заставляет задыхаться в чёрном нечто, среди которого мелькают тонкие белые нити памяти его. И он пытается ухватится хотя бы за единственную нить, что могла бы привести его к тому забытому и родному. Дотянуться до неё хотя бы кончиком пальцев, хотя бы на последнем издыхании.       Получается.       В голове тут же всплывают картинки: чьи-то бледные руки прижимают его к себе, почему-то маленького и хрупкого. Этот кто-то , одной рукой ерошит волосы, а самое главное поёт мелодичным тихим голосом, отчего на душе становится так спокойно и хорошо       Он вспоминает чью-то улыбку, а после и все радостный чистый, отливающий колокольчиком смех. —О, Ло, меня повысили наконец! Теперь дела у нас пойдут в гору! Я обещаю тебе!       Он приближается к образу родному, всё ещё любимому, пытаясь разглядеть позабытое лицо, всё ещё скрытое туманом. Пытаясь вспомнить родные и далёкие одновременно черты, и вместе с тем перекрыть в подсознание собственном, лишь одним усилием воли, чужие крики и ругань. —Саша, её звали Саша, —наконец выдыхает облегченно, хватаясь за волосы чуть ли не выдирая их с корнем. А после вдруг хихикает истерично, испуганно.       Черт возьми, он же действительно забыл как её зовут. Поддался чужому влиянию, чужим мыслям, чужому проклятому сознанию. Забыл, на мгновение, что вообще-то и сестра у него была родная и единственная. —Не получишь ты моего сознания, —шипит, ощущая, как сила чужая инородная в груди его бушует, болью пронизывает каждую клеточку тела, что взвыть хочется. Но Лололошка держится, полощет коротким кинжалом по рукам и улыбается болезненно, замечая, как эта сила тут же притупляется.       Не получит он его сознание. Нет уж. Ни тогда, когда столько лет подавлял эти навязчивые мысли, ни тогда когда держался всё это время так хорошо, так правильно.       Он цепляет за мысли о Саше. Этот образ он не забудет никогда. Стоило Междумирцу понять это.       И кто бы мог подумать, что память о мёртвом, сможет спасти чью-то личность? Вот и Лололошка никогда бы так не подумал. А потому, он продолжает помнить и дальше. Даже тогда,когда временами чужая воля становится слишком сильной.       Только вот, как бы не была сильна его воля, это было всё ещё ничто по сравнением с волей потомка первых демиургов.       Но стоит признать, кто-то из них недооценивал себя, а кто-то вовсе переоценил.

***

—Чем раньше ты отдашь мне контроль, тем раньше закончатся твои мученья, мальчишка, —разносилось в голове эхом.       Лололошка сжимал в руках страницы книг, прикусывая в кровь губу, но упорно пытался вчитаться в текст, игнорируя раздражающий, раздирающий его голову и мысли голос. Этот голос в последнее время стал слишком невыносим. —Отдай. Мне. Контроль.       И Лололошка не выдерживает, сметает со стола все нарытые им книги, хватается за голову, отшатываясь к стене и тут же спотыкаясь о рядом валявшуюся книгу. Но боль от удара о книжную полку не столь велика, как боль, что жила в его сознание уже как пару десятилетий. —Заткнись, ублюдок! — наконец воет он        В голове насмешливо фыркают, чужая сила явно возросшая с того первого раза, пульсирует сильнее, заставляя задыхаться. Лололошка дышит загнанно, испуганно. Но даже так пытается подняться на дрожащие и всё ещё ослабевшие ноги, да подойти к книгам. Ему нужно узнать как избавиться от второй части души. Ему необходимо узнать хоть что-то, что может помочь в его исследованиях. Только бы не терпеть в голове чужое сознание. —Не упорствуй, мальчишка.       И Лололошка смеётся, утыкаясь в ладони лицом. Наставник даже спустя столько лет, даже находясь в его сознании, в его чертовом теле никогда не называл его по имени. То-то же понятно, он ведь изначально собирался сделать из него жалкий сосуд! —Пошёл в ад!       И вдруг всё затихает. Чужая сила внутри мерцает, тухнет, точно бы огонь накрыли тяжёлой мокрой тряпкой. И Лололошка первые минуты растерянно моргает, прежде чем вновь собраться с мыслями и кинуться к книгам, пользуясь минутой тишины.       Но прочесть хоть слово не получается, перед глазами всё размывается в непонятную кашу, а в висках вновь пульсирует боль. Его ноги подгибаются и тут же болезненно ударяются о пол. В то же мгновение он слышит, как дверь библиотеки распахивается, слышит, как чужие осторожные шаги подходят ближе к нему и останавливаются в шаге. —Ло?—обеспокоенно зовёт Люциус.       Лололошка вздрагивает, замирая на месте. Он мысленно ругается, пытается вновь подняться, но тут же чуть ли не падает и если бы не вовремя подоспевший бог, что хватает его под руки он бы вновь упал. — Ты в порядке? Я слышал крик, —и голос такой обеспокоенный, ласковый. Что первое мгновение ему хочется беситься, вырваться прочь из этих рук чужих, ибо Люциус так часто ему напоминал сестру. Но разве это не хорошо? Он мог помнить о ней всегда! ? Лололошка теряется в своих мыслях, беспокойных, всё ещё терзаемых чужим присутствием в своей душе, это присутствие лишнее, его не должно было быть. Но оно есть, оно существует уже который год, и со временем становится сильнее, начало говорить громче порой перекрывая его собственные мысли, заставляет забыть, а что самое главное делает его слабее, делает его неосознанным, точно он игрушка какая-то, а не человек. Хотя, возможно так и было. Он же просто сосуд. И только эта мысль заставляет его беситься еще больше, ибо он-то знает, что он человек, самый настоящий. Человек у которого было прошлое, семья, единственный друг в лице сестры. Человек, который имел свои амбиции и увлечения, а не просто болванка. У него есть за что бороться...       Новый приступ боли, заставляет повиснуть на чужих руках. Он слышит испуганный вскрик Люциуса, ощущает его холодную руку на своей щеке и вновь не может сдержать истеричный хохот, льющийся наружу. Смех этот больше был похож на дробленое стекло, слишком высокий, слишком задыхающийся.       Лололошка хватается за руки Бога, разворачивается в его объятьях и смотрит пристально, почти безумными глазами в его глаза.       Если он расскажет всё, какова вероятность что Люциус поймёт его, поможет? Но с другой стороны это ведь добродушный Люциус, который не мог постоять за себя, слишком любил тварину-мать, бросившую его на произвол судьбы и доверял каждому попавшему человеку. Да, сейчас он окреп, начал уважать себя и свои границы, но он всё такой же до глупости добрый. —Чем я могу тебе помочь? —и говорит так серьёзно, хоть и всё так же обеспокоенно. Забирается рукой в волосы, массируя кожу, да смотрит своими голубыми чистыми глазами пристально-пристально.       И Лололошка сдаётся, смеётся вновь надрывно, но уже хрипло, хватается за лацканы чужого пиджака и говорит в захлеб, не разбирая толком собственных слов: —Как мне избавиться от него? Если я отдам контроль .... Меня ведь больше не будет. Я не могу допустить этого!...       Выходит смазано и непонятно,но кажется этого вполне хватает для Люциуса. Тот хмурится, вглядывается ему в глаза пристальнее, и мягко так по дружески улыбается. —Не беспокойся, Ло, мы что-нибудь придумаем. Я обещаю.       И это действительно звучит как клятва.       Лололошка лишь кивает, растерянно и рассерженно переводя взгляд на собственные до ужаса дрожащие руки и пытаясь игнорировать чужую ворочащуюся внутри силу.       "Будь ты проклят, наставник"—думает он, на что получает новый приток боли.       Правда в этот раз Лололошка больше не кривится от него.       В этот раз он улыбается, пусть и сломанной улыбкой.       Но мысли о сестре, своем гневе и раздражение, а что самое главное мысли о новом союзнике придают ему сил.       Захотел сосуд, захотел, что бы он забыл своё прошлое, сестру свою любимую. Ага, сейчас. Чтож, Лололошка никогда не был послушным ребёнком, уж не наставнику ли это знать? Какая жалость, видно придётся напомнить, а то глядишь у старика уже деменция началась от такой долгой жизни.