о чёрных ягнятах

Она не слушает его. Не хочет становиться частью того мира, в котором живёт он. Она не хочет (выбирать) его. Скар по началу думает: «ничего страшного», — не всегда всё получается с первого раза. Потом Скар снова думает: «да и насрать», — есть масса других возможностей, и на ней свет клином не сошёлся. Скар, в конце концов, опять думает: «да и пошла б ты на хер». У Ровер, в общем-то, несколько иные планы, не включающие в себя ни существование Скара, ни метафорического хера, и это огорчает. Ей ведь нужно делать хорошие дела, всех спасать, и Скар считает: «лицемерная ты дрянь», нет, ну правда, кого она обманывает? Он же видит, о, всё видит, то, как это ей нравится — выпускать внутренности, притаившиеся в чужом пузе, на свободу; откапывать клад потрохов, отчленять телесное частное от такого же телесного общего; оставлять после себя только фарш. Красота. Ей, короче говоря, нравится быть сильнее всех — Скар это стремление поддерживает всецело. Можно даже сказать, что Скар пытается — смешно, да? — помочь ей. Они же похожи. Два чёрных ягнёнка, «сбежим вместе от херова пастуха, дорогая, а?». Два чёрных ягнёнка, которые точно не откажутся полакомиться мышечным мясом своих названных — беленьких — братьев. Скару очень хочется в это верить. Тем не менее, Ровер каждый раз почти что специально расстраивает, ему кажется: у неё просто это в характере — быть сукой в отношение его самого, но ему это даже нравится; не нравится то, что она всё ещё не с ним, не на его стороне, не разглядывает вместе с ним рождение нового мира из сваленных в кучу кровавых ошмётков; ошмётки — те, кто не прошёл естественную фильтрацию. Ничего. Многие вещи приходят с опытом; этот опыт Скар собирается втолочь в тело Ровер… …избиением, разумеется, а вы о чём подумали? У Ровер из-за него болит всё. Скар говорит ей милые слова, опутывает мозговые извилины ласковым голосом, как колючей проволокой, а потом чуть ли не отсекает от неё самой плечевую кость. Дразнит: — Как жаль! Почти получилось. Это был бы очень щедрый подарок от тебя, Ровер. Не она вся целиком, так хоть что-то, впрочем, это так, чтобы позлить её. Скару она, честно сказать, симпатичнее в собранном виде, со всеми кусками её — несомненно — нежной плоти, соединительными конструкциями меж ними, и вот этими глазами. Скар почти очарован той дикостью, с которой Ровер смотрит на него. Она в шаге от того, чтобы… чтобы что?.. Что она сделает? Ровер, вроде как, ведома альтруизмом, что ли; по крайней мере, её натаскали на это её же девчонки, заботящиеся о ней. Каждая из них — воплощение добродетели, и если бы такие, как Скар, нашли её раньше них, тогда, в самом начале, то, быть может, она не сопротивлялась бы сейчас им (ему) с таким остервенением. Всё это к тому, что Ровер не убьёт его — они оба знают точно, и Скара это почти что оскорбляет. Именно поэтому он хочет прокатить её на чёртовом колесе своих клинков. Нежно погладить её лезвиями — только ими и может; лизнуть остриём спинку в решётке бретелек — только им и может. Явить ей, в конце концов, её же кровь, сильным потоком вырывающуюся из артерий — возможно, тогда она усвоит все те ценные уроки, которые он ей даёт. Отринет глупенькие мысли о розовом мире, где каждый друг другу и брат, и сват. Перестанет уже, наконец, травить свой ген убийцы токсинами — мать его — альтруизма. Но вернёмся к Ровер, и к тому, что она — резаная рана, а не человек более: с неё драгоценной бижутерией свисает сукровица; пузырящаяся в уголках рта слюна наверняка горячая, как кипящий сахар. И Скару нравится то разрушение, которое он привносит в Ровер — не критично, он ведь не хочет её смерти, но достаточно, чтобы сделать её красивой — ещё более красивой — до тошноты. Он не виноват, что ей так к лицу всё самое мерзкое в этом мире. Скар совершенно не церемонится с ней. Так груб с её телом: нагло бьёт по бёдрам — в месте удара под кожей моментально собирается кровь, делая гематомку похожей на засос; испытывает на прочность её одёжку — под ней у Ровер скрывается много того, что не должно быть доступно глазу обывателя; наконец, чмокает костяшками её губы: губы идут разрывами и костяшки — тоже. Но и Ровер, конечно же, не отстаёт — она не жертва, но хищница, схлестнувшаяся в битве с таким же хищником — представителем вражеского вида (Скар считает иначе. И разве это битва? Так… баловство). Она стремится поиграть лезвием с его сердцем, провести им, как язычком, по его горлу, спустится холодной железкой ниже до самого члена, вытрахав из Скара всю жизнь. Они ненормальные. Оба. Скар знает об этом. Ровер — отрицает, Скар заставит принять её очевидное. Он насаждает ей свои правила — оказывается сверху, буквально напрыгивая на Ровер зверьём, и, кажется, под ней разверзается бездна — настолько сильный удар затылком о землю. — По-па-лась, — Ровер слышит это сквозь сбившуюся у барабанных перепонок кровь, усваивает это разорванными от удара извилинами, давится своей же сердечной мышцей и лёгкими заодно. Она не способна сделать вдох. — Ну-ну, дай себе время, дорогуша; дыши вместе со мной. Ровер думает останками мозга: «он издевается!» Ровер не права. Он заботится. Волнуется; это она не признает никогда, но продолжит впитывать взглядом поехавшего Скара, нависшего над ней целым миром. «Запихни свою заботу себе…» Но вместо этого она плюёт ему кровавым желе в лицо, и это убивает в нём окончательно всё человеческое. Не то чтобы в нём его было много, а; он топит Ровер в пощёчинах, унизительных, обзывательских, продолжая вталкивать в её зрачки его же издевательские ухмылки-улыбки-оскалы: — Как неблагодарно, Ровер. Ровер не помнит, чтобы так сильно кого-то ненавидела. Аж до треска костей. Или это не от ненависти… Из-за его подтруниваний в виде пощёчин легко забыть о том, что дышать, в общем-то, сложно, что что-то там болит, что сама Ровер — полуопустошённый донорский пакет с кровью; эта кровь не пошла на пользу, просто впиталась в почву. Сильная-сильная злость. Ровер думает о том, что не прочь пренебречь альтруизмом в один-единственный раз и вспороть этого ублюдка, чтоб не зазнавался. Скар только этого и ожидает, паясничая. Губы Ровер хотят сложиться в слова. — Что такое? Неужели ты хочешь мне что-то сказать? «Гори в аду». Глупенькая. Он ведь и есть ад с человеческим лицом. Только и видно: мешанина верхних конечностей — одна цепляется за другую, вырывается на свободу, лупит куда-то вслепую, пальцы вот-вот переломят запястья, а потом игриво отступают, съезжая к локтям, а потом всё сначала-сначала-сначала, и эта игра уходит куда-то не туда, когда перед Ровер всплескивает железо клинка; когда оно чуть ли не окунается в её внутренности. Ровер враз замирает. Зрачки у неё уже математических точек, а всё вокруг них жёлто-зелёное, как озёрная водоросль. И Скар действительно несколько заигрался — клинок чуть не залез под рёбра Ровер; сейчас он только клюёт поверхность её кожи. Сейчас они оба просто… смотрят? Скар — на неё. Ровер — на него, и есть ощущение, что мир за пределами этого зрительного контакта просто коллапсировал и не успел собраться заново. То, что видит Скар, не может оставить его равнодушным: израненная, красивая, дикая. Без капли той бредятины, что проповедуют дуры из Цзиньчжоу: доброта, позитив, бла-бла-бла… А Ровер… а Ровер может видеть себя в его отъевшихся тьмой зрачках — она не нормальнее, чем он сам. И это то, что её пугает сильнее, чем остриё, тревожащее плоть. Пока Ровер в сумятице собственной рефлексии, Скар понимает: ему очень нравится вот так: над ней, вплотную, влажно, и клинок как-то совершенно случайно — не, правда — вздёргивает нос до подъязычной мышцы Ровер. Он сметает всё на своём пути, в том числе и хлипенькие преградки в виде шнуровки и ткани; оставляет ранку протяжённостью в десяток сантиметров, но едва ли Ровер обратит на это внимание. Она таращится на него. Не понимает. Он — тоже. Ему просто надо было это сделать, Скар не задаёт себе лишних вопросов, сейчас он — животное и живёт по инстинктам. А животные не спрашивают у себя, почему им хочется убивать, беречь потомство или спариваться. Смотрит на след, оставленный оружием. Таких следов на теле Ровер много, но почему-то этот — особенный, пролегающий на самой грудинной косточке. Ранка подпухает и выращивает на своей поверхности красную юшку. И, наверное, это как если бы ей — Ровер — выстрелили дробовиком в упор прямо в мозг: его язык, собирающий кровавую росу, вообще последнее, чего ожидала сама Ровер. И нет больше боли, есть лишь одно — полный ахуй от происходящего, потому что до этого Скар разрезал её на части, а сейчас зализывает такую пустячковую травму, лезет выше до гортани; он всё так же языком исследует рельеф её горловых хрящиков, пока переносицей не упирается ей в подбородок. Тупик. Скар спонтанен. Он подвластен хаотичности собственного мышления, и совсем не стыдится этого; мышление подкинуло ему чудесную идею — оближи её, попробуй, возможно, она — как десерт. И это, что ж, правда, солёный джем, предположения оказались верными, Скар дышит ею. Как хорошо. Вот это открытие. — Какая же ты, Ровер, оказывается… Ранее их так грубо прерывали. То её идиотки-подружки встревали, то его — Скара — соратники. Теперь никого из них нет, и можно сделать так, чтобы момент продлился подольше, возможно, по его окончанию Скар отпустил бы Ровер до следующего свидания на все четыре стороны, но что ж. Ровер отходит от шока. Вновь становится очень дикой, вновь бьёт его и рвётся из-под него с утроенной силой. Рычит, обрывая голосовые связки — Скар не слушает. Бьётся, ломая ногтевые пластины напополам — Скар не пускает. Дёргает те механизмы в его личности, которые активируют в нём полнейшую тварь — Скар позволяет. — Ублюдок, да что ты себе позволяешь! — Неужели ты со мной заговорила? — и он просто счастлив. В обычное время продолжилась бы драка, она — так или иначе — пришла бы к неоднозначному финалу, так вот, сейчас — не обычное время. Всё сошло с ума, перевернулось с ног на голову, толкнуло возбуждением ширинку, и Скар буквально бьёт её этим… чем? Поцелуем? Не оскорбляйте столь нежное слово; то, что делает он, едва ли подходит под какие-либо критерии романтического взаимодействия: Скар вталкивается в неё, месит её язык собственным, взбивая кровавую слюну в пену; огрызается, когда Ровер пытается вырвать из него этот же самый язык зубами; разрывает её губы своими, и оба они начинают походить на одно сплошное побоище, а не на людей. Ему нравится. Ей же хочется выдернуть все его патлы из его же головы вместе с луковицами и кусками скальпа — Ровер успешно идёт к своей мечте, пытаясь отодрать Скара от себя вот таким вот образом. Меж губ — брань и смех, пузырение крови, клацанье зубов. «Перестань!..», — шипит. «Ещё немного, ну пожалуйста», — канючит. Возможно, Скара задевает то, как она ему сопротивляется. И как сильно не хочет его (выбирать); всё в этом процессе перестаёт его радовать тогда, когда коктейль из крови и слюны разбавляется злыми слезами — Скар перестаёт въедаться в неё так рьяно, он, что ж, знает, из-за чего возникают слёзы, научен реагировать на них, особенно когда дело касается неофитов — в противном случае он всех бы их перехерачил ненароком; реагирует и сейчас. Скар не хочет её обижать. (…и да, у него своё понимание этого слова.) Ровер же… Ровер, кажется, никогда ещё не было т а к. Истерика раздувает и схлопывает её, ей абсолютно не хватает воздуха — ублюдок-Скар выдавил из неё весь кислород, и теперь на него — Скара — даже смотреть не хочется. Блевать от него — и только. Скар теряет бдительность, отвлекаясь на её смятое плаксивостью лицо. Ровер не упускает возможность надломить его переносицу своим лбом — именно так она ставит точку на их — шутка сказать — свидании. — Ещё ты… — задыхается, бедная; ткань на груди бесполезна и не выполняет своих функций — Ровер даже не пытается прикрыть себя. — Еще раз… ещё… — Ещё-ещё-ещё, — гнусаво передразнивает её Скар; теперь он в позиции ниже, а она — выше, и Скар занят тем, чтобы его нос не развалился на куски — так сильно дорогая Ровер показала ему своё недовольство. — Заткнись! Кажется, она швыряет в него камень; тот стёсывает ухо Скара чуть ли не до основания, а потому всё последующее он слышит дерьмово, баюкая теперь и ушной хрящ заодно: — …сделаешь так… я не буду… и жалеть тебя… угомонишься… когда я… будешь моим, — или она сказала «во мне»? Конечно же, Ровер имела ввиду абсорбцию. Естественный в этом мире процесс поглощения победителем — побеждённого. Конечно же, отбитый Скар понимает это по-своему. Тогда-то в его мозгах и произрастает миазмами эта дурная идея-фикс. Вместо «она должна быть с нами» теперь «она должна быть со мной». Скар, ну… он просто не сможет делить её с кем-то ещё, он себя знает. Также он не может допустить, чтобы она умерла: среди его окружения уж больно многовато разговоров о том, что «Ровер неисправна и ей лучше отправиться в земельную кроватку» — мешает, не поддаётся дрессировке, всё также оставаясь на стороне тупорылых «добришей», провались они все… Скар — единственный, кто верит в неё. Он ведь знает Ровер лучше, чем она саму себя — Скар в этом убеждён; он познал её в бойне. И сражения — это как своеобразный секс, только в сексе снимают одежду, а в сражениях — кожу; при сексе стонут от удовольствия, при сражениях — от боли; сексом можно заниматься по-разному, и сражаться, что ж, тоже. За всем этим кроется нечто особенное — за тем, как тебе нравится трахаться/бить морды; за тем, что именно доставляет тебе боль/удовольствие. Ровер может отрицать сколько угодно: ей нравится жёстко. Сражаться, конечно, откуда б Скару знать иное? (Хотя…) Так что да, в ней точно есть тёмное зёрнышко раздора — оно может быть полезно им всем. Осталось правильно его удобрить, подарить возможность прорасти, обогреть своей заботой и обагрить кровью. Дать этому зёрнышку наесться насилием — тогда-то Ровер воссияет чёрной звездой. Словом, Скар заступается за неё каждый раз, когда представляется такая возможность; Ровер даже не подозревает, как много он делает для неё. Всё ещё дуется на него. Не хочет мириться. Снова с ним не говорит. Скару не очень-то это нравится; он пытается её всячески развеселить новыми конкурсами в событие «Битва не на жизнь, а на смерть», но получается так себе. И Скар знает её лучше, чем она саму себя, безусловно, да, но не знает, что способно развеселить Ровер, трагедия самая настоящая, и всё ей так да не так, твою мать. Хочется заковать её руки в свои ладони, как в наручники, встряхнуть и спросить: «Что мне сделать, чтобы между нами всё было как раньше?». Ровер, наверное, посмотрела бы на него, как на двинутого — собственно, он таким и является; всё, что между ними было за всё это время, — обоюдный резонанс. Мало. И это вообще не мешает Скару дрочить на Ровер примерно пять-десять раз за день, ну, может, он слегка преувеличивает, но точно где-то в этом диапазоне; всему виной то, что произошло. Откровение, мать его. У него, конечно, и раньше стояло — это не что-то феноменальное, но не на Ровер конкретно; на то, как сам Скар чувствовал себя, когда с ней сражается, да. И в первый раз это было великолепно. Великолепнее первой мастурбации и первого оргазма — совокупность всего этого не приблизит к пониманию того, как Скар был счастлив, в каком он пребывал экстазе; по возвращению на базу он достал своей болтовней всех и каждого. Даже, кажется, на радостях впутался в беспорядочные половые связи с новенькими — это стало финальной вишенкой на торте того чудесного дня. (Его, правда, за это потом отчитали, но да ладно… Они там уже все меж собой давным-давно перекувыркались, этакий акт посвящения в их ряды, ага.) Сейчас Скар предпочитает собственный кулак — этого вообще недостаточно, так, сбивает первое физиологическое возбуждение, но отнюдь его не устраняет, и хватает только представить её — Ровер — расцветшие в гематомах губы, побои самых красивых цветов, вспомнить о том, какая горячая и вязкая её ротовая полость, чтобы вновь было «на двенадцать». Тем не менее Скар не ищет себе приключений ни на задницу, ни на передницу в тех местах, где это так просто — потрахаться; он, можно сказать, хранит верность этим воспоминаниям, жарко кончая только на них. Ну и на ладонь, конечно же. …с ним говорят, а он как-то плавает — не находится в реальности, не ощущает кожей ни одной волны, исходящей от его собеседников. — Что-то ты сегодня без энтузиазма, а. — Скучно, — каждый раз испытывать на прочность новичков со временем надоест даже такому садисту как Скар — ничего нового, ничего невероятного, сплошная рабочая рутина и только-то: малявки всё также визжат, стоит Скару немного войти в кураж. Никакой выдержки. (…не то что у…) — …и говоришь в три раза меньше, чем обычно. — Неужели соскучился по моему голосу? И наконец: — Где наш ублюдок-Скар? Тебя точно не подменили, эй? — Так жаждешь проверить?.. От него отстают. Скар снова проваливается в навязчивые грёзы. Потом нехотя выныривает из них, когда того требует ситуация. Слегка ободряется, когда вершится террор. Но чувствует себя живым только тогда, когда на горизонте маячит Ровер. Ровер. Ровер. Ровер. Ему уже даже думать о ней больно, что уж говорить о постоянном онанизме в её честь. А она всё ещё обижается на него, упрямая; однажды ведь доиграется — Скар более не будет с ней так нежен и аккуратен. Ровер действительно игнорирует все его… кхм, старания? Ухаживания, да, это правда на его языке чем-то таким и является, сами судите: он чаще ластится под её лезвия, позволяя им рассекать себя, разрешая ей оставаться шрамами на своей коже, «видишь, я приберёг парочку чистеньких мест для тебя, не стесняйся, располагайся»; говорит ей больше комплиментов: «надо же, какая хватка! Ты прямо-таки настоящая хищница! Уверена, что твоё место — среди этих немощей?»; жалеет её, оставляя как результат их встреч не резанные раны, но пёстрые поле синячков; они — васильки. Разве нужно что-то ещё?.. Но Ровер предпочитает нечто… нормальное, ну вы знаете, цветочки, конфетки и комплименты не из разряда «от тебя так кровью пахнет, милая Ровер, как от самой смерти, м-м-м», а что-то типа: «у тебя красивые глаза». Ну или «сиськи — во!», ну или задница на крайний случай, в общем, что-то такое, что в обиходе у нормальных людей. Ей тоже хочется быть такой. Нормальной. Околочеловечной. Как и все. Но это просто невозможно, когда ты — Ровер; она есть ничто иное как решение всех проблем, хоть к ранам её прикладывай, в самом деле, и всё пройдёт. Чудесное спасение, лучшее средство от конца света, и Ровер не против быть хорошей, правда, но не на постоянной же ведь основе! Хорошие, они, знаете, не имеют права злиться, быть эгоистичными. И себе принадлежать они тоже право не имеют. С каждым днём это нервирует сильнее, но никому нет дела, что и как у Ровер болит (не в физическом плане, конечно, Байчжи и доктора не позволит расхаживать ей недожаренным стейком с кровью); чего же там хочет этот философский концепт под названием «душа» в её теле; что же она думает на самом деле. У всех ведь здесь идеология, диктующая жертвовать собой во благо высшей цели — это похвально, конечно. У Ровер же нет выходных и нормированных отпусков. И вариантов иных нет: у Ровер здесь всё и все. Об этом прекрасно знают, этим замечательно пользуются, а Ровер чувствует себя шваброй, убирающей мусор планетарных масштабов. Иными словами, да, у неё нет иных вариантов, кроме как быть хорошей, а значит — не своей. В противном же случае, всё, что она имеет, исчезнет, Ровер не готова к этому. «Тебе это ничего не напоминает, дорогая?» — голосом Скара. — «Пожертвовать кем-то другим, чтобы получить желаемое… принести в жертву одного для всеобщего блага… милый чёрный ягнёнок, как жаль, что до тебя так медленно доходит». «Помолчи». Ровер будет отрицать это до последнего, и ублюдок-Скар может говорить что угодно — она не внемлет ему, нет-нет. Сейчас Ровер не хочет думать о нём — слишком тошно, и вкус его языка, подсоленного кровью, тут же дает о себе знать на рецепторах. Она как вспомнит — так вздрогнет; ей хочется заставить эти воспоминания, пахнущие собственной немощностью, другими, приятными, включающими в себя иных людей. Например, сегодня Ровер идёт на свидание. На нормальное свидание с нормальным парнем в нормальное место. Чтобы почувствовать себя, наконец, нормальной. Его зовут Го Чао, он военный, скоро дослужится до приличного звания и у него трогательный шрамик, разделивший горный хребет переносицы. Это всё, что Ровер о нём знает, но что в этом такого?; людей познают постепенно, и Ровер готова потратить на — нормального — Го Чао своё время, чтобы и самой перенять у него это немаловажное для неё самой качество. В конце концов, не только же ей бросаться на арматуру и кровоточить на благо мира?; Ровер хочется побыть немного… самой простой девушкой с самыми простыми девчачьими интересами. Её болтушки — неизменные Янъян и Чися — ей в этом всячески подсобляют, а Ровер полностью вверяет заботу о своём внешнем виде в их руки. Они чудесные. Не руки, но болтушки, конечно же, и Ровер не в курсе, были ли у неё друзья тогда, до падения в амнезиеву бездну, но сейчас она точно может сказать, что они — лучшие. — Куда же он тебя поведёт? — кажется, Янъян пытается сплести ей косички на коротких волосах. — В ресторан, — Ровер, меж тем, как тёплый восковой слепок — гнётся в те стороны, в которую её потянут за всё те же волосы. — Хм, значит, надо что-то иное. Может, вплетём цветы? — Будет очень красиво! — соглашается Чися. — Но вдруг они упадут ей в еду, будет неловко, как думаешь? — Тоже верно… Тогда заколку? — Тогда заколку! Ровер видит в зеркале: она улыбается; улыбка, надо сказать, потасканная, без какого-либо очарования. И что только Го Чао откопал в этой кривизне рта?.. Этот самый рот обмазывают щедрым слоем жира, блестящего, как стекло, мерцающего, как перламутровая ракушка. Выходит симпатично, и даже подпорченная ударом — кое-чьих — костяшек губа не портит эту картину. Миленько. — …кажется, он хороший парень, да? — любопытствует Чися. — Наверное. — Ты совсем не выглядишь воодушевлённой, ну ты что! Это же сви-да-ни-е! Романтика, вкусная еда, трогательные взгляды… признания в любви под луной! Ровер не понимает, о какой такой любви Чися говорит: в её непрополотых меж рёбер грядках не сыскать чего-то подобного: там сорные травы, душащие любой «культурный» цветок, колючки, изрезавшие её изнанку, но не всё так плохо — земля живая, и кто знает, может, попутный ветер донесёт до неё пару семян? А семена, меж тем, не сдадутся под гнётам вот такого вот малоприятного соседства, прорастут, окрепнут, и появится это — «любовь». Ровер хотелось бы влюбиться. Просто потому что это тоже из категории «нормально». И Го Чао с трогательным шрамиком — вполне себе пригодный кандидат для осуществления этой блажи. Пусть она ничего толком о нём и не знает. — У тебя такая чувственная душа, милая, — усмехается Янъян, прикалывая одну из декоративных бусин а-ля благородный жемчуг куда-то над чёлкой Ровер; если так посмотреть, то даже в самой плодовитой устрице не сыскать столько жемчужин, сколько их сейчас в причёске у Ровер. — Тебе не больно? — Ровер отрицает это лёгкими покачиваниями головы — у неё слишком высокий болевой порог, чтобы обращать внимание на подобное. — А что в этом удивительного? Любовь хочет познать каждый — это ведь приятно! Даже самые плохие люди к ней тянутся! «…приятно». «Даже самые плохие…» Ровер блуждает в этой беседе неподтверждённым наукой явлением — она то есть, то её нет, и никто не может опровергнуть или подтвердить её существование средь звуковых масс. «Да». «Нет». «Возможно». «Хм». Вот и весь её лексический арсенал. Она совсем не вооружена. — Ты… плохо себя чувствуешь? — Янъян имеет какой-то постоянный доступ к сердцу Ровер — она всегда безошибочно отличает её обыденное «хм» от… вот этого; получает результаты экспертизы её эмоционального состояния даже быстрее, чем это делает сама Ровер. И как Янъян это удаётся? — Ты совсем притихла. — Да, Ровер, в чём дело? — Ровер может ответить на это только ложью (как и всегда, впрочем) — правда слишком тошнотворная, её не хочется прогонять через рот: — Кое-что побаливает. Пустяк. И что начинается… Янъян берёт её в удушающий захват собственной заботы; Чися всячески ей аккомпанирует, а имя Байчжи произносится всуе бесчисленное количество раз, и как бы она не материализовалась из воздуха прямо здесь и сейчас. Не старайтесь. Ровер не ответит вам, что же именно у неё болит, как сильно и с какой периодичностью. Ещё Ровер абсолютно точно не расскажет вам о том, откуда взялся этот своеобразный раздел на её груди — он сепарировал левую часть Ровер от правой; затронул даже больше, чем может показаться на первый взгляд. Наконец, вы никогда не узнаете о том, как его создатель разрезал на ней одежду, лизал её раны, вскрыл её рот собственным языком — он ввинчивал его по самые гланды и нет-нет, но долез бы до её внутреннего мира. Попробовал бы его на вкус — до слёз он добрался вполне успешно, крови напился досыта, и сделал бы много чего ещё, если бы не… …что? У Скара всё в порядке с реакциями — Ровер хорошо это знает; у Ровер, в свою очередь, достаточно знаний о том, что вообще такое Скар. Так что для Ровер действительно является загадкой, почему она ещё не с разорванной промежностью или, она не знает, не с вырванной маткой, например. Ну правда, он же — тварь; он любит насилие, и у Ровер нет причин верить в существование милосердия в контексте Скара. Это просто смешно. Сейчас. Тогда было совсем не до смеха — Ровер казалось, что в неё внедрили сотню инородных предметов одновременно, все они заблокировали её дыхательные пути, выстроили плотину в аортах и венах, придавили завалом сердце: так ощущалась паника от происходящего. Ведь в их взаимоотношениях ранее Скар никогда не ступал на тропы, подобные этим: он — ничто иное, как представитель своей фракции пусть и с тараканами-мутантами в башке; она — интерес планетарного масштаба, и задача Скара — умыкнуть её раньше, чем это сделает кто-то другой. Во имя блага Фракцидуса, разумеется; ничего более. Почти что торгово-деловые отношения, включающие в себя добровольно-принудительные методы, и дело ни разу не доходило до сексуальной эксплуатации. Скар лишь бил её, говорил с ней — обыденно. Смеялся над ней, резал — привычная схема действия. Становился чудовищем — ещё большим — прямо перед ней, а заодно — причиной для её тревожных снов. Но никогда не делал ничего подобного: не подселял в неё этого паразита — уязвимость, иначе говоря, не заставлял чувствовать себя такой… Склизкой. Больной. Слабой. И столько Скара в голове — это весомая причина для отравления организма и желчной рвоты прямо перед Янъян и Чисей, просто феноменально: то, как эта сволочь вредит ей, находясь на расстоянии; спастись от заботливого апокалипсиса в лице сердобольных подружек помогает Го Чао — он заходит за Ровер в оговоренное время сразу после патрулирования окрестностей. (…а Ровер, как и всегда, оставит всё своё дерьмо при себе.) — Постарайся повеселиться, — Чися говорит это в ухо Ровер напоследок. — Помни: у тебя сегодня сви-да-ни-е. А свидания — это всегда хорошо. Ровер улыбается ей горькими после приступа рвоты губами; всё правильно. У неё — сви-да-ни-е. И никакого ублюдка с потребностью нарушать её кровообращение рядом. Го Чао всё также нормальный. Это радует. — Выглядишь потрясающе, — он смотрит на Ровер, как на звёздное небо, в котором каждое из светил воспалено в своей яркости до предела — такой красивой она ему кажется. С вот этими сконструированными Янъян завитками волос — меж них, как блуждающие огни в бамбуковом лесу, поселились крупные бусины; с отполированными до блеска губами; с зелёными, как лужайка, тенями на подвижных веках глаз. Ровер чувствует себя привлекательной, и ей это однозначно нравится. — Ты тоже, — некоторое внутреннее сопротивление даёт о себе знать, но не потому что Го Чао какой-то там урод (очень даже напротив: он высокий, мужественно слепленный из разных групп мышц, с хулиганскими прядями волос; ну и шрамиком на переносице, разумеется), нет, но едва ли в этой жизни она хоть с кем-то флиртовала. Может быть, там, на другой стороне обрыва её памяти, и существует момент, где Ровер — феноменальная любовница, на эту же столь ценный опыт пока не перебрался. …постараться повеселиться. Так завещала ей Чися. Ровер правда старается. Она смеётся с шуток Го Чао, тем самым полностью показывая своё безграничное расположение к нему, не противится его ненавязчивым прикосновениям, оказавшимся на её плечах, щеке и на коленной чашечке, и совсем не обижается, когда получается вот так: — Какой же я идиот! Кажется, я забронировал наш столик на совершенно другую дату! Как же я так… — Это ничего, — убеждает его Ровер. — В лапшичных не нужно ничего бронировать; там всегда есть место. Идём? В конце концов, романтику можно сотворить в любом месте, если очень захотеть, верно?.. Но и с лапшичной отчего-то не выходит: представляете, Го Чао как-то совершенно некстати забыл все свои средства дома. Бывает же! Столько неудачных совпадений за одно «сегодня»!; Ровер и здесь не злобствует, она не хочет портить этот милый вечер ссорами, а потому не удивляйтесь тому, что она соглашается на подобное: да-да, сопровождает Го Чао до… дома (? (местечко, надо сказать, лишено какого-либо шарма, но да ладно)), ведь «слушай, не хочу быть полным неудачником перед тобой; давай захватим парочку кредитов, я, знаешь, живу недалеко, хоть сладеньким тебя угощу». Ну давай. Если уж тебе так сильно хочется. — Я могу подождать тебя здесь. — Каким же я буду тогда джентльменом, если оставлю даму на пороге? Не стесняйся, милая, чувствуй себя как дома. Ровер... догадывается; ей просто всё ещё хочется верить в то, что Го Чао — подходящий кандидат для такой блажи под названием «любовь». Быть может там, в недрах его обиталища, достаточное количество садовых инструментов, способных выкорчевать всю сорную траву из межрёберных грядок Ровер, облагородить их новой флорой. По этой причине она и переплывает буйки собственного здравого смысла; тот вторит ей: а-та-та, Ровер, разве в детстве тебе не говорили о том, что нельзя садится в вездеходы незнакомых дяденек, идти с ними куда-то?.. Вероятно. Но Ровер уже взрослая девочка — она встречала чудовищ и пострашнее одного парня-военного. — Проклятье, никак не могу найти… Через время: — …слушай, ну раз мы уже здесь, может, выпьем чего-нибудь? И Ровер не удивляется, заслышав через какой-то промежуток следующее: — Знаешь, с рестораном сегодня не очень хорошо вышло… Но я точно знаю, как тебя порадовать иначе, милая. Ах. Ну разумеется. Ровер лишь немного досадно: ожидание и реальность не совпали — не было какой-то особой «романтики, вкусной еды, трогательных взглядов… признаний в любви под луной!», как того обещала ей Чися, но есть примитивная схема развода таких, как Ровер. Ну ничего. В конце концов, секс без обязательств — это тоже из разряда типичных человеческих паттернов поведения, жаль, конечно, что Го Чао не прошёл отбор в те-самые-кандидаты. Ему просто повезло, что Ровер всё также хочет хоть как-то почувствовать себя нормальной, а потому не препятствует вполне плотскому интересу в отношение себя. Хотя бы кончит, что ли, и дополнительные гормоны счастья ещё никому не помешали. Они целуются. Ровер ставит напротив своего воображаемого списка дел галочку; награда: отмытые от блеска губы и язык, который подселил в её рот Го Чао. «Неплохой язык», — размышляет Ровер. Действительно. Гибкий, упругий, пусть под ним и слишком уж активные слюнные железы; зато не полосует, не плющит её собственный язык, и вообще, целоваться с Го Чао — это не втирать в друг друга две переполненные раны, не хлебать смесь из групп крови, не ощущать, как чужие зубы перетирают мякоть твоих губ. Не быть едой. Скар ведь действительно пожирал её тогда, пережёвывал, и одновременно с этим был возбуждён. Ровер давилась им, прогоняла его из себя и почти что хныкала — это вообще кошмар, и всё становится кошмарнее, когда Ровер понимает: целуясь с другим парнем, она думает об этом гаде. И этот гад занимает её больше, чем Го Чао, с которым у них сегодня всё очень даже миленько, забавно, пусть и без искренности. «…» Незримое присутствие Скара пробивает Ровер насквозь холодной судорогой; она ненароком чуть не откусывает кончик языка Го Чао — слишком сильно сжимает челюсти, не позволяя мнимому Скару вновь проникнуть в неё. Го Чао ругается. Ровер извиняется. Ровер удачлива: Го Чао слишком сильно хочет трахаться, чтобы долго на неё обижаться. Он называет её: — Грязная, голодная девочка. Так сильно хочешь меня? Ровер, конечно, соглашается, но только из тех соображений, что при отрицательном или неопределённом ответе член Го Чао может просто-напросто упасть, а чувство собственного достоинства Го Чао — надломиться, и тогда этот вечер будет безнадёжно испорчен. Сама же Ровер останется один на один с образами Скара, мелькавшими сквозь возню языков с Го Чао, и это ли не самое худшее окончание романтического свидания?.. Жемчуг разбегается по полу: Го Чао не удосуживается довести Ровер хоть до каких-то мягких поверхностей, предпочитая сначала прилепить её к стенке, как коллекционную наклейку, а потом низвести до уровня плинтуса. Локоны, которые так усердно выстраивала Янъян, безнадёжно теряют свою форму; от того взгляда, которым смотрят на звёздное небо, не осталось и следа, и теперь основным интересом для Го Чао является то, что находится между ног у Ровер. — Не хочешь немного порадовать меня? — всё как-то очень быстро, а низ живота даже на треть не наполнился возбуждением — вроде что-то мельтешит, волнуя промежность, но едва ли этого достаточно, чтобы сделать Ровер достаточно влажной; она ненавязчиво обтирается о пах Го Чао, пытаясь спровоцировать в себе хоть какую-то физиологическую реакцию на крепкое, вкусное тело. — Я ведь… этим и занимаюсь, разве нет? — но оно, это тело, или действительно не понимает, или не хочет понимать намёки Ровер. — Доверься профессионалу — я всё сделаю как надо. И есть у Ровер некоторые сомнения на этот счёт… Тем не менее, она ещё не теряет веру в хорошо проведённое время. Ей это просто жизненно необходимо, поверьте. (…поможет забыть ей обо всём на свете…) — Ну как? Нравится? — он — про собственный член, и, пожалуй, это один из тех неловких вопросов, на которые Ровер предпочла бы не отвечать, но, к сожалению, подобным выбором она не располагает. Поэтому она старается оценить Го Чао по достоинству: крепко, выразительно, с орнаментом напитанных кровью вен, более Ровер сказать не может — темно, Го Чао — спиной к лунному свету; он весь обсмолен ночью, и кожа у него чёрная, будто бы сам Го Чао прочистил собой дымовую шахту. Ровер мило улыбается. Вместо ответа она согревает его член собственной ладонью, растирает его, чтобы добиться большего количества естественной смазки; слушает глубокие вдохи, наполняющие сильную грудь, и, вроде бы, даже проникается нужными настроениями. Вроде бы даже хорошо, она хочет немного поиграться, так, невинные сексуальные ласки, чтобы раззадорить обоих ещё сильнее, но… Не получается. Го Чао полностью не поддерживает её самодеятельность, его тело не нуждается в лишней мотивации, и вот как странно получается — изгваздан в полуночи Го Чао, да так, что ни лица, ни сути не разглядеть, но обезличивают в этом процессе Ровер: он входит в неё шилом, он точно стесал бы все нежные стенки, надорвал бы что-то внутри, пустил бы ей кровь, если бы в самой Ровер не было хоть сколько-то влажно. И Ровер не знает, от чего этот вскрик больше: от боли, неожиданности или от чего-то ещё, ведь в какую-то секунду ей показалось, что… Да какая разница. Ровер чувствует себя ступой, в которой перетирают её же органы — Го Чао совершенно не заботится о ней и не ощущает своей толстой кожей никаких протестов, которые Ровер оказывает. Он полностью вовлечён в процесс самоудовлетворения об Ровер, натягивает её бёдра на себя, выуживает грудь из-под платья, сдёргивая его на рёбра. Мнёт с тем же усердием, с каким разминают холодный кусок глины. И всё становится безобразным, подползая тошнотой к корню языка — её, Ровер, спасительницу и героиню, самым тривиальным образом трахают на полу какой-то необлагороженной жилплощади с облезлыми стенами, плешивым потолком и полной пустотой в лампочках. Луны совсем не достаточно, чтобы напомнить Ровер о сути всего: вокруг — непрогруженный мир без смысла и назначения. — …легче… — попытки изменить ситуацию не оканчиваются успехом: кажется, на неё обвалился потолок — вот такой вес у Го Чао. Ещё Ровер ощущает: её позвоночник шлифует неровный пол — Го Чао играет с ней в игру «Тяни-толкай», а Ровер вот-вот поперхнётся вскриками, подавится собственным языком — он бьётся о волнорез верхних зубов, то и дело западает в тонкий туннель глотки, вырывается обратно и рискует быть откушенным. Вероятно, Го Чао воспринимает это как сигнал: «мне хорошо, мне очень хорошо!». Ни одна сжатая мышца Ровер не заставляет его задуматься об обратном; кажется, он не видит Ровер — лишь ту её часть, в которой они оба соединяются. — …пере!.. — её не слышат: — Ты такая узкая девочка. Я у тебя первый? Если бы это было так, то вместо влагалища у Ровер была бы уже кровавая каша; этот факт, что ж, вообще ничего не меняет. Нижние мышцы, кажется, истончились, истёрлись, порвутся с мгновения на мгновение — в Ровер всё усохло: не только на физиологическом уровне, но и на психологическом тоже. Что там говорила Чися? Свидания — это хорошо? Да? Тогда почему Ровер мерзко? Почему он пыхтит ей в лицо зноем, возится у неё между ног, набивая синяки на внутренностях, не делая хорошо; не вызывает в ней ничего, кроме раздражения и вечной мерзлоты в сердечных клапанах?.. — Такая ты… и твоя мокрая… А потом: — Тебя ведь никогда ещё не трахали так, да?.. И коронное: — Кто тут у нас грязная течная сука?.. «…» …проклятье. Сколько там на часах? Он всё никак не кончит, кажется, — Ровер только предполагает, но не смеет точно утверждать: к тому времени у неё всё внизу немеет, и это к лучшему — она так или иначе не почувствует результат его потуг. — Знаешь, я ведь и не думал, что мне когда-нибудь с тобой перепадёт… — … — Хах… Знаменитая Ровер и подо мной, — Ровер, упавшая в яму сильнейшей прострации, совершенно об этом забывает, об этом и о том, что она — Резонатор, она может щёлкнуть пальцами и сдавить его пространством. — … — Кому расскажу — не поверят. — … Всё ясно же, Ровер, ты чего. Даже потрахаться по-нормальному — это для кого-то другого, а не для тебя. И за то время, пока ею вытирают пол и дрочат член, у парня над ней пропало имя — Ровер не вспомнит его сейчас, даже если сильно захочет. А ещё из тела и сознания сбежали все нервные окончания — Ровер до неприличного равнодушна к происходящему, так, лежит оболочкой вне пространства и времени, наблюдает за махинациями с её телом. Это равнодушие не очень-то устраивает парня над ней. Кажется, даже поступательные движения прекращаются. — Эй, совсем затихла. Давай, не лежи бревном, сделай, ну или скажи что-нибудь! — это в первый раз за весь процесс, когда на неё обращают внимание. Ровер очень устала, она совершенно не понимает, зачем надо хоть с кем-то разговаривать — оставьте её на этом полу и в покое, о большем она не просит. Её безразличие — это следствие перманентного отсутствия свободы воли и выбора; привыкла. Так или иначе её используют все в своих целях, и сейчас — это не что-то неожиданное, не исключение, только обидно — она-то думала, что хотя бы в таких интимных делах учтут то, чего же она действительно хочет. Ошиблась, что ж. Но Ровер пытается краешком мозга найти плюсы, да, даже в этом дерьме: она не думала ни о чём в течение этих минут, преобразившихся в вечность. — Мне надоело, — она вполне честна. Честные ответы, однако, не приходятся по вкусу вопрошающему; её наказывают: пропитывают щёки ударом, одним-вторым-третьим, пока самой Ровер это всё не начинает что-то напоминать. — …неблагодарная ты стерва… — «…неблагодарно…». — …говори!.. — «…неужели ты заговорила со мной?» — …какая же ты… — «…какая же ты, Ровер, оказывается…». И в чём тут разница?.. Кажется, что всё как тогда. И это так просто: из куска обсидиана над собой высечь образ Скара с небом — красным, как шмат мяса — на его же плечах. Ровер выходит из эмоциональной комы моментально — реальность не так реальна, как плоды её истощённого сознания, и сейчас над ней — её персональный сонный паралич. Ровер полностью отключается от того пространства, в котором до неё пытается достучаться парень без имени и лица, неприятно имеющий ее в городской пещере на отшибе Цзиньчжоу. Она возвращается на поле боя, где её впервые уложили на лопатки, так грубо посягнули на нечто сокровенное без её разрешения, так явно обозначили, в конце концов, чем же она является на самом деле. Ткнули носом в её нынешнее положение. Это точно Скар. Он повалил её на спину, устроившись сверху поудобнее, и теперь говорит ей игриво, что она, дескать, по-па-лась; чтобы дышала вместе с ним. У Скара во взгляде хищно, дико и с голодом; Скар весь — про анти-человеческое, стихийное, про орудие смерти. Ненормальное. Как всегда, впрочем, это не удивляет Ровер, в замешательство приводит её другое — то, что он раздет, и она сама раздета, и движения — это не то, что она может себе позволить. Ровер под ним беззащитна и слаба как никогда. Ничто в ней не работает. Скар над ней — как всегда — сильный и самодовольный. Он с превеликим удовольствием осязает взглядом её затравленный взор, сократившиеся зрачки, идёт ниже и находит миленькие розовые соски — они притягивают не только внимание, но и пальцы. Ровер немного внутреннее умирает, когда он вновь дотрагивается до её тела не ударами и порезами, но потирает костяшками охлаждённую кожу. Ореолы тут же стягиваются, становясь твёрдыми. — Ровер-Ровер-Ровер, — это точно его голос. — Не нужно меня бояться, мы ведь с тобой друзья, помнишь? Разве я посмею обидеть тебя?.. Голосовые связки слиплись, язык растворился — Ровер не может ответить ему, может только смотреть, как Скар располагается над ней навесом, его ладони — опоры. Скар не может не смотреть на неё — Ровер знает, он всегда держит зрительный контакт, не моргает, чтобы ничего в ней самой не упустить, и сейчас не будет иначе. Скар ей мило улыбается, выглядя самым чудовищным созданием на планете Соларис-III, и оказаться меж её, Ровер, ног, не представляет для него никакой сложности — Ровер с ужасом наблюдает, как сама же разводит свои примагниченные друг к другу коленные чашечки. Позволяет его паху коснутся страшно чувствительной промежности. Паника перемалывает сердце и кишки Ровер в блендере, но единственное, что она может — наблюдать за тем, как переходит во владение садиста и маньяка. Прямо сейчас он лижет её бледные щёки, подбирает губами новорождённые слёзы и почти невинно чмокает её под скулы. Ровер… Ровер экстренно нужна инструкция о том, как дышать — она забыла. Ровно как и то, что чтобы жить, нужно стучать сердцем, сейчас она — любое отсутствие каких-либо физиологических процессов в теле, но почему-то до сих пор с сознанием — оно работает в аварийном режиме. — Какая же ты милашка, когда плачешь, Ровер, — неужели… неужели тот бой ещё не окончился? И всё то, что было после него, приснилось ей в болезненной грезе? Это догадка разрывает в Ровер нечто важное, под кожей больно, но ей всё также не позволено давать отпор. Скар сменяет мясной язык на зубы. Он проверяет её ключицы на прочность, пропечатывая на них собственный прикус — подпись в договоре о собственности, много-много подписей, они заполоняют всю площадь кожи Ровер. Она сама?.. Она и есть эта собственность, неодушевлённый предмет, который можно трогать, когда хочется; портить. Сильно-сильно портить — чем ниже Скар над ней, тем ощутимее лезвие меж ними, поставленное на ребро. Лезвие ощущается поверхностью кожи; когда Скар подаётся вперёд, чтобы лизнуть кончик носа Ровер, оно следует за ним. Вскрывает их одновременно до одних и тех же уровней — оказывается, лезвие глубже, чем может показаться на первый взгляд: обоюдно травмирует тончайший слой ткани на сердечной мышце что у одной, что у второго. Скар глухо стонет, и не разобрать эмоциональной окрас; он проливается на Ровер кровавой капелью, Ровер под ним, меж тем, обращается наводнением, и оба они — всемирный потоп. Смешиваются во что-то одно. Это просто катастрофа. Ровер — она то и дело выпадает из реальности (?) — не сразу замечает: Скар терзает её губы, дегустируя их, не обращая внимания на повышающийся уровень крови под его подбородком. Его язык всё такой же — грубый, напряженный, бьющий; зубы Скара становятся красными из-за их общего половодья, и этой краснотой он делится с Ровер. Она окровавлена по самые губы, но почему-то не больно и почему-то она ещё живёт. И чувствует. А хотелось бы не чувствовать. Вот это всё: трусливую тряску сердца в груди; влажное возбуждение Скара — оно хочет внимания; реакции собственного тела на всё того же Скара — его слишком много, он перегружает все органы чувств Ровер, из-за этого случаются… сбои. Скар говорит ей что-то очаровательное, как всегда пропитанное садистскими настроениями; Скар дразнит расселину посреди её тела: окунает в неё пальцы, потирает содержимое, он выдыхает с наслаждением; это не единственное, во что он хочет окунуться, Скар прямо заявляет о своих желаниях, придавливая горячей головкой уже давно напряжённый клитор. «!..». Самое ужасное в этом? Ровер с отчаянием наблюдает за тем, как сама льнёт к его укрепившемуся члену, и это так приятно, но неправильно, и ему тоже нравится, он улыбается в её несопротивляющийся рот. Дышит с ужасающей частотой. Ровер сейчас так сильно ненавидит в себе всё. Свой организм — он даже не думает о сопротивление. То, как всё тот же организм обожает эту неполноценную дрочку: он подставляется пульсирующей щелью под хер врага Ровер; он — враг, — меж тем, желает видеть её послушной и принимающей его в себя. — Грязная, голодная девочка. Так сильно хочешь меня? Единственное, чего Ровер хочет — это распасться на атомы, и всё, что у неё есть — слёзы, которые в действительности передают её отношение ко всему происходящее. Они распирают её протоки, но не могут более выйти наружу, кажется, даже эта возможность противиться была у неё отнята, как и право на саму себя. Как и всегда. Ничего не меняется. Ровер — ресурс. Не более, а Скар, меж тем, раскалённым железом входит в неё. —!.. — ожоги жгут не так, как он, но Ровер слышит собственный стон; она не хотела никоем образом воспроизводить его. — Ты такая узкая девочка. Я у тебя первый? Если бы это было так, то… … ?.. …стоп. Это о чём-то ей напоминает. Всё повторяется-повторяется-повторяется. Лицо того парня и лицо Скара смешиваются в неприятнейшее месиво, к этому месиву прибавляются и другие, пока на лицевых мышцах твари не появляются черты всех созданий мира. Ровер смотрит на это уродство в чистом виде, но не страх, а бешенство пузырится у неё на сердце. Давайте. Поимейте её всё — Ровер же резиновая, её хватит на всех. Откусите кусочек, отщипните кожу, разберите на трофеи её кости, а кровь разлейте по жилам нуждающихся. Принесите её в жертву ради общего блага, так ведь поступают с агнцами? Но Скар ведь правильно сказал: Ровер — паршивая овца. Рано или поздно эта паршивость даст о себе знать: Ровер не сможет и далее всех обманывать — со временем мир стал ей слишком безразличен, чтобы впрягаться за него и за абстрактных «всех», кто есть в нём. Значимых же существ в восприятии Ровер совсем немного — им единственным она уж точно не даст умереть. Все остальные не знают меры. Только берут, берут и берут. Пусть подавятся тогда ею. Эта злость имеет достаточную силу, чтобы опрокинуть землю на небо, уложить скопление-всех-и-каждого на спину и выбить из него лишние черты. Оставить только Скара; он упокоил свои лопатки на облаках, а над ним — Ровер, держащая на позвоночнике земельную твердь. И Ровер видит своё отражение в зеркале его души — это нечто отвратительное, убогое и полное гнева, и теперь уже она проливается на Скара водопадами крови. Скар не пугается. Он такой же отвратительный, убогий и далее по списку, как и сама Ровер, а потому ему нравится то, что он видит над собой. «Какого хера ты так доволен?» «Я говорил, что мы похожи, мой маленький чёрный ягнёнок, — Скар действительно не изменяет себе: больные улыбки намертво въелись в его губы. — И я оказался прав. Какая неожиданность, правда?» Ровер с размаху вбивает ладонь в плоть его щеки — это не обижает Скара, наоборот — очень даже смешит, и вместе с ним смеётся и неиссякаемый подкожный источник, толчками выходящий из его груди. Ровер хочет вогнать во влажное нутро пальцы, как иглы, и сжать его разлагающееся сердце в своей руке; она… именно это и делает, и сердце Скара испытывает наслаждение от этой жестокости. Скар стонет от удовольствия. «Никогда мы не были!.. И никогда не будем!..» «Да?.. Но почему же ты во мне? А я — в тебе?» — это было бы так трогательно: то, как Скар прижимает ладонь Ровер к своему же сердцу, если бы не один маленький нюанс: он буквально делает это, заставляя её, Ровер, прочувствовать все маленькие венки и жилки, обнимающие этот немаловажный орган в нём. Ещё Скар делает это в подтверждение своих слов: он шаловливо дёргает бёдрами, напоминает тем самым Ровер, что он всё также буквально в ней, греется в объятиях её поджимающихся нижних мышц. Делится с ней этой сладкой пульсацией; Ровер ахает от неожиданности. И не только от неё. — И ты не сможешь это опровергнуть». Не сможет. Он прав. Это факт: Ровер ответственна за те бешеные чувства, которые она вызывает в Скаре. Скар, в свою очередь, вполне доволен тем, какие низменные и аморальные желания пробуждает в Ровер. Они повязаны друг на друге (действительно в друг друге) — это то, что обоим так сильно нужно. То, что понимает, казалось бы, ебанутый Скар, но не принимает, казалось бы, адекватная Ровер. Как забавно, не правда ли? Ровер это отвратительно. У неё есть моральный компас, несмотря на то, что порой её… не будем скрывать, её и вправду заносит. Это неизбежно, когда ты — главная огневая мощь, и жить по-человечески с каждым днём всё сложнее; насилие перестаёт претить, оно — само собой разумеющееся в мире превеликого количества плоти. Это ведь ничего не значит. (…да?) Ровер бы в доказательство непоколебимости своих принципов сойти, конечно, с этого чудесного транспортного средства, коим являются подвижные по своей природе бёдра Скара — они замерли в ожидание её дальнейших гениальных решений, — но Ровер чувствует себя такой… обиженной? Оскорблённой? Униженной? Что очередное бегство с поля боя она просто не переживет. Это ведь ничего не изменит. Лишь укоренится в Ровер понимаем следующего: любой может взять от неё всё, что захочет, а она, в свою очередь, останется тем самым сосудом из мяса и костей, который обязан быть всегда полон. Который и может только, что спасаться бегством, не более. Сейчас же она впервые за долгое время вправе решить сама. И Ровер решает: она хочет реванша. «Как интересно ты это называешь, милая Ровер, — Скар скалится. — Будь по-твоему, но уверяю тебя — мне всё обязательно понравится». «Это мы ещё посмотрим». Загнать его в состояние беспомощности. Сделать уязвимым в той мере, насколько может быть уязвим любой, с кого содрали кожу. Протестировать на нём то же, что и он — на Ровер. Потешить своё эго за его счёт, наконец. Скар смотрится под ней дружелюбным и заинтересованным, Скар не противится ни одной её мысли — они зажигаются и гаснут, как лампочка не первой свежести; позволяет ей всё. Для начала — омыть самого себя своей же кровью — Скар не теряется, он лижет ладонь Ровер самой верной псиной и гадко смеётся, когда она шлёпает его по лицу. Брызги летят в разные стороны, но это ничего — стоит того, чтобы видеть её такой. Чувствовать её т а к. У Ровер всё дрожит между ног, потому что у Скара дрожит там же. Ровер ощущает: это животное возбуждается от насилия только сильнее, чуть ли не ёрзает тазовой костью под её бёдрами, желая получить удовольствие. Сама же Ровер… кажется, она не меньшее, животное, вот правда, ведь Скар на лопатках, почти что утопленный в собственной крови и с сердцем в секундной доступности — это зрелище, от которого она позорно увлажняется, испытывая нетерпение; оно протяжённостью от клитора до члена Скара — он так приятно дразнит её им. «Ну же, не стесняйся, дорогуша, порадуй себя. У нас ведь нет секретов друг от друга, правда? И мы оба знаем, чего же так сильно желаем». Он нервирует её. Он хочет её. Он делает так, чтобы и она хотела его. «Какая же ты тварь». «Ай-ай-ай, почему же ты так жестока ко мне, Ровер? Я ведь делаю всё, что ты хочешь». Это действительно так: Скар вбирает в себя пальцы Ровер — тем самым она заставляет его заткнуться, — даже позволяет скользнуть подушечкам чуть глубже, погладив его язык заодно. «Не стесняйся, Ровер, можешь зайти дальше, я ведь сказал: мне всё понравится»; не сопротивляется ей, когда она упирается ладонью в его кадык, прессует немаловажные артерии, лишает его, в конце концов, всех возможностей к сопротивлению. Казалось бы, самое время для цветения страха на выжженном поле зрачков, но ему… ему хорошо? «Сильнее, милая», — взгляд у него сонливый, то и дело прячущийся под веками, но Скар не прерывает зрительного контакта, нет, он давит своей же ладонью на ладонь Ровер — она держит в заложниках его горло; он, в свою очередь, озорно щекочет краешек ранения, красиво украсившего её тело бутонами мясных роз. Это всё так… грязно. Так отвратительно. И так вкусно. Ровер — голодная самка какой-то хищной твари, а Скар так услужливо согласился быть её ужином; он передаёт ей во владение себя самого: от взломанной грудной клетки, до спазмирующего до боли члена. Бери всё, лапушка, насладись этой мерзостью и прими её, удовлетвори себя об меня, да-да, вот так, неплохо, правда? Когда я — в тебе. Когда ты — на мне, и мы так чудесно смотримся, вот так потрахивая друг друга в грязи и крови, разбиваясь телами до ссадин и открытых ран, и ты такая… сделай так ещё раз, милая, ну пожалуйста, порадуй меня, тебе же это тоже нравится, я знаю-знаю-знаю лучше тебя; как тебе, Ровер? Он достаточно хорош для тебя? Чувствуешь, как это сильно и глубоко? И ты такая мокрая и нуждающаяся обманщица с узкой дыркой, но разве я могу злиться на тебя? Я дам тебе всё, только продолжай, истекай кровью для меня, возбуждайся из-за меня, нет-нет, рано, поиграй с ним ещё, у тебя такой миленький голосок, когда ты стонешь. А я? Я нравлюсь тебе? Моя глотка в твоих руках, моё сердце разбивает рёбра с лёгкостью стекла, а хер… ох, милая, если бы было можно, он ни на секунду не расставался бы с тобой. Такая ты хорошенькая, когда так сильно хочешь кончить из-за меня. «По-па-лась». Ровер просыпается. Порождает саму же себя на свет, у сердца тормозов нет, в коже мокро и холодно. Под кожей нужно найти себя. (…а точно ли нужно?..) Существовать страшно. Тошнота даже в тех органах, в которых её быть не должно; Ровер озирается по сторонам — она пялится на мир, как полоумная, а мир пялится на неё. Вокруг Ровер два часа ночи, всклокоченный воздух, забившиеся в углы кошмарные сны; Ровер обнаруживает себя там же, где и оставила — на полу необлагороженной жилплощади в компании самой себя. Это хорошо. Никакого безымянного парня. Никакого [*****]. Ровер сбегает; она делает это достаточно быстро — мысли при таких скоростях не имеют ни единой возможности зародиться, расползтись новообразованиями по извилинам. Как итог: в Ровер — почти что — девственно чисто. Ей хочется, чтобы так оно и было. Но Ровер даже не догадывается: у неё самой тоже появилась своя собственная идея-фикс.