Записи Мэй.

Тогда горело всё: не только люди, нелюди, одежды чужие. Нет. Умирала на глазах природа. Сотворенный наверняка трудящимися на благо императора рабочими Ирисовый сад. Башенка-ориентир — и ту поглотил огонь. У меня перед глазами: трава вспыхнула, человека сожгло, пылающее заживо тело бросается в пруд и чернеет. Горела даже вода. Красным, зеленым, белым пламенем… я эти оттенки помню и запомню их на всю жизнь. Оттенки смерти.  Память — всего лишь память. Чтобы был смысл, надо сейчас чего-то хотеть… На что она способна? Выжженный знак на столбе, шрам — не на теле — на душе. Что есть символ воспоминаний, каких не выгнать из разума? Я видела меньше живых людей, чем убитых. Это нельзя забыть, с этим трудно жить. С этим нужно смириться.  Как так живет Он?  Соткан из боли: сплетенный с усилиями безразличной к страданиям судьбы и выживший ради себя самого. Я знаю эту тёмную душу: там, за очерствевшими её рецепторами и смертельной тишиной, находится всё олицетворение свободы. Нет границ и нет запретов. Есть принципы, но и тех не много. Даже боль — лишь условность.  Теперь там есть Я? А могу я ещё быть кем-то, для кого-то? Для него? Труднее всего встать лицом к зеркалу, и честно признаться: мне было страшно, есть и будет. Я жила в постижении целей ради одной большой цели. Я не думала о «потом», его могло и не быть. А что теперь? Что мне делать? Как подбросить веер, когда с пальцев брызгами летит иллюзорная кровь? Возможно ли танцевать, если предмет искусства стал использованным оружием? Нет, больше отдаться музыке я не смогу в любом случае. Странно, что даже здесь я говорю об этом. Никакой танцовщицей мне теперь не быть. Хотя, странно ли? Всю жизнь так провела. Сейчас же калека. Ирония: хромая гейша… равно что самурай без меча.  Не сметь жалеть.  Колесо держится, пока катится. Полёт стрелы, закружившийся в вихре событий клён. Наконечник нашел свою жертву, лист дерева обрел стабильность на поверхности камня. Победила. Мы победили… Как объяснить, что после боя руки мне не верят? Пальцы, некогда заботливо перебиравшие чужие волосы, затем рыскавшие по окровавленной земле — ни грамма сухой, вся пропитана красным, — сжались, не верят. Ладони, растиравшие колючий снег по нежной коже лица, удивляются теплу простыней — тоже не верят. Смогут ли зажить эти очерствевшие костяшки? Что же такое людская память? Я знаю, она не всегда справедлива к жизни. Многим помнится больше плохого, чем хорошего — сознание обижает судьбу, обесценивая радостное, и ранит человека, подсовывая болезненное. Моим же воспоминаниям чужда категоричность. Люди — не чёрное и белое. Люди — это человечество. Архивы собственной памяти я разбираю по многим-многим оттенкам светлого и тёмного. Однако, в этом повествовании часто встречаюсь я, а кто подумает о других?  Написаны и собраны ли кем-нибудь рассказы подобранных с поля боя раненых? Сомневаюсь, что «рассказы» будет правильным словом в таком случае. Узнает ли кто-нибудь о чувствах детей, чьи отцы-воины покинули дом, не вернувшись? Многие погибли в чудовищном, не побоюсь этого слова, и яростном бою, исправно демонстрируя отточенность навыков, где защищали меня. О чём думали они? Долг перед памятью. Выжившие — помнит ли кто о самурае, который наспех перевязывал руку другому — совершенно тому не знакомому, — и исчез после? Ушедшие… если они и хранили воспоминания, то теперь ни о чём таком не расскажут. А о них кто-нибудь помнит?  Цена моей жизни — это деревенские, чьих имён я даже не знаю, чьи физиономии никогда не всплывут у меня в голове. Цена победы — чужие рассветы и закаты. Тогда как я ничего из этого не достойна. Почему так? Как простить себя, если знание, что моей вины в том нет, не делает легче? Не только люди отдают. Помнит ли о кусочке хурмы лошадь, которым её постарались успокоить гуляющие ребята? Прочла ли она в глазах своего хозяина бесконечное «спасибо» и «прости», когда улеглась с торчащей из бока стрелы, в суматохе попавшей не во всадника? Поделятся ли стены пещеры о том, что под ними, сражаясь с чужим кланом, клацнули зубы екая? Потому что благородство приятно, если выгодно. Если не помнят или не хотят помнить те, кто брал, то обязательно будут помнить те, кто давал. И за себя, и за них будут помнить. Тяжело носить это в себе, но также и легко, потому что я разделяю память с Ним. Мои глаза, мои уши и руки, мои слова. Его уговоры, его колкий взгляд и внимательность. Его доверие, что надежнее, чем любой императорский приказ. Не время лечит, правильные люди вокруг исцеляют. И Он, потому, исцеляет. Когда мне думалось: «разве не живая неутихающая рана то, что оставила за собой битва?», я смотрела на человека рядом. На руки единственного выжившего из Аогавары.  Если Он смог пережить, немыслимо преодолеть всё, то я тоже смогу. А Кадзу будет рядом.  Долг, который я буду стараться искупить и всё равно не получится. Долг перед теми, кто, проявив сострадание к женщине с ребёнком, скоро ушёл из жизни. Поклон им — значит, поклон и ему. Я бы извинилась за то, что жива, снова, и потом ещё сотню раз. Ведь почему я живу с размахом, когда крестьяне умерли ради совести? Как могу касаться шелковых тканей, если лохмотья рыбаков сгорели прямо с их телом? С какой стати судьба дерзнула обеспечить меня и воспитавшим, и кровным отцом, взамен на убийство его родителей? Долг, которого я бы не пожелала ни врагу, ни себе, будь он выбором. От которого я теперь не смею отказаться — это было бы малодушием. Долг человека перед человеком. Так или иначе, я причастна к твоей судьбе. С её раннего начала. Жизни совершенно случайных людей переплелись между собой ещё тогда, когда эти люди о подобном даже не подозревали. Но я не собираюсь отрицать факт того, что жить рядом с таким человеком хорошо. … Да. Про любовь тоже стоит написать, наверное. Я много раз думала о том, как обстоятельства влияют на восприятие, казалось бы, совершенно не связанных с ними вещей. При том, несмотря на всё, люди переживают их по-разному. Конечно, там, во время жизни в деревне, чувства были другие. Живя среди них, ты не просто знаешь, а остро чувствуешь: каждый понимал, что может любить сейчас, а через минуту другого человека вдруг не станет. Ведь, я думаю, когда мы в мирных условиях любим, мы не с таких позиций смотрим. По рассказам, по всему ясно: уж если синоби любили, опускались до этой сентиментальности, значит любили. Во всяком случае, неискренности там не могло быть, потому что очень часто такая любовь кончалась расставанием поневоле — когда один «под землей». Врать зачем? Смысла нет. Уязвимость обнажает, бьет наотмашь. И я это переняла. Если «завтра» очень шаткое, можно подумать, какие тут отношения? Да, не было никакой предсказуемости. Снова моя память: она показывает, как фоном идут черепицы крыш, под коньками которых то тайники, то луки. Ты бескомпромиссно осознаешь ценность себя и другого человека рядом. Ведь из луков могут стрелять не только ‘’наши’’. Осознаешь и альтернативу, как могло бы быть — и без себя живой, и без него живого на твоей стороне. А оттого, любые чувства — как искры, важные и нужные, невооруженным взглядом заметные, словно на ладони… как глоток свежего воздуха среди дыма сожженной деревни.  Распускающийся на ладони огненный, волшебный цветок. Чтобы показать себе и ему, что огонь имеет разные формы и не все из них смертоносные. Значимое «сейчас», появившееся «будет». Симфония тишины… в ней где-то есть партия не менее значимого молчания родного человека. На клинке отразился блик родившейся звезды — так появился твой пусть? Конечно, крадущиеся в лунном свете… Дрожь и шёпот… Наверняка не всем доступны настолько чистые и искренние слова. Они не слышат их и не произносят. Некому, незачем. Но я буду любить и буду любима, буду говорить и слушать. Я научусь понимать. Искренне постараюсь, ведь Он уже делает это, с самого начала и бесповоротно. Проницательно и метко. Мой. Я могу сказать, что ценю Его, если меня спросят. Могу ответить, что люблю. Но эти слова совершенно обесценивают смысл, который я в них вкладываю. Обесценивается и их значимость, объём. Разве те эмоции, что испытывала я тогда, и мои сегодняшние — они как две совершенно разные картины, — можно уместить в одно слово? В одну фразу? Чувства взрослеют, меняются, крепчают, укореняются. Одни слова имеют несколько значений сразу. Поменялась, повзрослела и я. Это трудно объяснить, но гораздо легче понять.  Это не просто ‘’нравится’’, ‘’благодарна’’, ‘’можно положиться’’. В моей душе шевелится понимание. Его голосом звучат надежность, родные стены, а в интонациях несложно угадать насмешливую нежность. Его голосом звучит мой дом. И я надеюсь, что, гладя мои руки, Кадзу сможет прочитать эту откровенность на моём лице. Даже если скрываю подобные навязчивости. Потому что признаться о таком вслух я сама никогда не смогу.