Любовь не остановит эту бомбу

Клаус несколько минут смотрит в небо, прежде чем его мозг по-настоящему начинает воспринимать это зрелище таким, какое оно есть на самом деле. Оранжевая дымка прорезает темно-серыми облаками, предвещающие снегопад. Снег падает огромными хлопьями, но нет того холода, которого ждёт, когда он касается кожи Клауса. Он не помнит, как заснул на улице, но вряд ли это в его характере. Нет. Первое, что он замечает – запах. Что-то горит. Он снова заснул с зажженной сигаретой? Диего любит говорить, что у него есть желание умереть. Клаус смеется или пытается смеяться, но что-то давит ему на грудь, ограничивая движения. Есть разница между активным поиском смерти и просто безразличием к тому, настигнет ли она тебя. Но нет, он заснул на улице, верно? Сигарета долго не горит, если бросить ее в снег. Есть ли снег вообще? Ведь это не похоже на снег. Такое ощущение, что он заснул на куче кирпичей. Неудачный жизненный выбор даже для человека его уровня. Удивительно, что Бен не тянет его за собой прямо сейчас. Когда Клаус открывает глаза, неба нет. Он лежит лицом вниз, что-то липкое у него на лбу и вкус крови во рту. Так что это была довольно прохладная ночь. Это тоже неправильно. Звук – первое, на что он обращает внимание, как будто работает сушилка для рук одновременно с пылесосом в чертовом низкочастотном динамике на концерте посреди стадиона. Это пение тысячи цикад, прильнувших к сетке открытого окна перед кроватью, на которой ты лежишь. Так громко, что этого нельзя избежать. Кто-то произносит его имя, и Клаус задумался. Звук настолько всеобъемлющий, что кажется, будто другие звуки потеряли всякий смысл. Напомните, как это называется? Другие никогда не понимали, считали его королевой драмы, что вполне справедливо. Бедный мальчик, который тщетно звал на помощь. Он кричал о волке, но его никогда не воспринимали всерьез. Клаус всегда доставлял неприятности, всегда преувеличивал, поэтому они все стояли и смотрели, когда приближались волки. Они просили его перестать хныкать, когда его пожирали. Вопрос в том, как заставить замолчать голоса, которые звучат в твоей собственной голове? Ты можешь включить музыку погромче, заткнуть уши пальцами или погрузить голову под воду, но это ни черта не изменит – лучшее, на что ты можешь надеяться, это отвлечение. Единственный способ утихомирить эти голоса – это использовать что-то, что затуманивает разум. И если становится еще труднее переживать из-за того, что ваша семья стоит в стороне, с раздражением наблюдая, как ты идешь по неверному пути, ну и что с того. Это даже к лучшему. Клаус, спотыкаясь, поднимается на ноги. Оказывается, он все-таки лежал на спине. Он пошатывается и хватается рукой за полуразрушенную стену впереди. Краем глаза он видит размытое пятно, Бен следует за ним. Его губы шевелятся, как будто он произносит слова, но не издает ни звука. Клаус не может полностью сосредоточиться на его фигуре. Когда Клаус не отвечает, черты лица Бена выражают обеспокоенность. Если бы они могли дотронуться друг до друга, Клаус погладил бы его по щеке. Дорогой Бен всегда такой тревожный. Он пытается идти, но тут же снова спотыкается. Черт возьми, он все еще под кайфом? Что он принимал прошлой ночью? Но нет, это опять кирпичи, разбросанные повсюду. Что за гребаный беспорядок. Клаус хмурится, пробираясь сквозь обломки. А вот и Диего, и Эллисон, просто лежащая там, покрытая хлопьями серого снега. Пресса посвятила бы этому целый день репортажей, но теперь они больше не смогут комментировать её выбор, ведь им тоже суждено дремать среди руин. Нет никаких следов и признаков Вани или Лютера. Где-то в тусклых, нечетких уголках его памяти он слышит, как они кричат друг на друга. Примечательно, насколько непривычно было слышать, как Ваня говорит что-то, кроме невнятного бормотания. На крыше блестящего красного фургона стоит совершенно не вписывающийся в окружающую обстановку манекен. Клаус и манекен долго смотрят друг на друга, но Клаус отводит взгляд первым. Когда он выходит на улицу, Бен снова оказывается перед ним, протягивая руку, тем самым пытаясь остановить его. Клаус украдкой оглядывается по сторонам, пытаясь сориентироваться, но незнакомый ландшафт не дает ему никаких знакомых ориентиров, по которым он мог бы следовать. Трудно определить время суток, ведь небо во всех направлениях одинаково ярко-оранжевое и закопчено-черное. Черт! Какофония такая оглушительная, она отдается эхом в его черепе, затуманивает зрение, вонзается в виски, как гвозди, и так чертовски холодно. Клаус кутается в пальто, и запахивается поплотнее. Ему нужны таблетки или же игла. В этот момент не помешала бы даже чертова сигарета. Тем не менее, Клаусу удаётся преодолеть несколько холодных кварталов, и вдруг он вспоминает, что ходил навестить своего дилера перед семейным собранием, которое планировал Лютер. Клаус роется в карманах, хватая пальцами первое, к чему прикасается. Целый мешочек его любимых маленьких неприятностей – он не знает, как Смити заполучил туинал в Америке, но не Клаусу жаловаться. Ничто не сравнится с тем, когда он хочет заглушить голоса и быстро заснуть. Несмотря на то, что он слышал о легкости передозировки, он всегда просыпается. В конце концов, он опрокидывает целую горсть в рот и несколько раз сглатывает, чтобы проглотить досуха. Затем он находит убежище под лестничной клеткой, еле держится, подтягивает колени к груди, кутаясь в пальто. В мгновение ока шум стихает, и пылающее небо превращается в тлеющие угли. Холод все еще ощущается, но теперь он почти утишает. Иногда, когда он открывает глаза, Бен стоит перед ним на коленях, пытаясь дотронуться до него, но его руки проходят сквозь. Кажется, что он кричит, но все это так далеко. А потом Клаус вообще ничего не слышит и не видит. *** Клаусу может потребоваться несколько дней, чтобы израсходовать свой запас лекарств, но может занять и меньше 24 часов. Хотя он не может посчитать, сколько прошло времени. На полуразрушенной башне есть часы, но они не работают. Насколько он может судить, нет ни дня, ни ночи. Иногда бывает темнее или светлее, но небо всегда полно дыма и серых облаков, а также жуткого постоянного свечения, как будто кто-то заменил весь воздух в атмосфере бутаном, а затем зажег спичку. Клаус не видел солнца или луны. Иногда раздаются голоса. Клаус обычно изо всех сил старается игнорировать голоса. Он превратил это в целый образ жизни! Трудно понять, что они говорят - их встревоженные голоса, похожие на его братьев и сестры, раздаются словно из-под воды. Они говорят так, будто любят его. Совершенно очевидно, что это фантазия. Возможно, самым диким из всех является голос Пятого, отчаянный, как у загнанного в угол раненого животного, переживающего все 5 стадий горя одновременно. Прошло больше семнадцати лет, и Клаус не думал, что помнит, как звучит Номер Пять, но он знает, что это он, даже не видя его лица. Это происходит только тогда, когда он засыпает. Каждый раз, когда он просыпается, шум возвращается, звеня в ушах. Как только у Клауса заканчиваются таблетки, он просто сидит и позволяет голосам незнакомцев доноситься до него. Странно, сейчас он чувствует себя еще более оцепеневшим, чем под действием наркотиков, по его щекам текут слезы, а глаза устремлены в никуда. Бена больше нет. Когда Клаус проснулся в третий раз, он был один. Сначала он подумал, что, возможно, Бен просто разозлился из-за того, что Клаус игнорировал его, но он никогда не отсутствовал так долго. И какая бы странная какофония голосов ни была у него до этого, она исчезла, и это здорово. Он напуган и слаб из-за белой горячки, и Бен не оставил бы его просто вот так, верно? Если только… Может быть, у него не было выбора. Сколько бы времени это ни продолжалось, Клаус не видел ни единого признака человеческой жизни; ни сирен, ни поисковых вертолетов, ни криков выживших, погребенных под обломками. Он вдруг вспоминает, что видел Диего захороненного под грудой кирпичей и бетона, и обнаруживает, что стоит на четвереньках, выплевывая горькое содержимое своего желудка. Рыдает с соплями и слюной, стекающими по его лицу, и с хриплым стоном, вырывающимся из его груди. Диего, был единственным, кому все еще было не наплевать на его жалкую задницу, и Клаус просто оставил его там, холодного и сломленного, в одиночестве. Эллисон тоже была там. Он помнит это, но не помнит, чтобы видел остальных. Если бы Лютер был всё еще жив, Клаус знает, что он искал бы его хотя бы по одной причине, кроме долга. Но никто не придет. Клаус не знает, как далеко распространился ущерб; это должно быть больше, чем город или даже штат. Катастрофа должна быть настолько большой, что спасательные команды слишком заняты где-то в другом месте. Или настолько большая, что не осталось ни одной спасательной команды. И если весь мир погиб в одно мгновение, возможно, все эти души были сметены вместе с ним. По необъяснимой причине Клаус думает о девочке, которая иногда снится ему после особенно плохой ночи. В такие ночи он чаще всего просыпается в машине скорой помощи. Она смотрит на него с холодным презрением. Если бы Она была реальным человеком, если бы Клаус верил в такие вещи, была бы ее ненависть к нему настолько велика, что Она оставила бы его здесь одного? Огонь все еще полыхал, когда Клаус заставил свои затекшие мышцы разогнуться и выбраться обратно на улицу. Когда он снова находит руины, тел Диего и Эллисон уже нет. Клаус, не раздумывая, бегает среди мусора. Возможно, это не те руины, которые он искал. Теперь все выглядит одинаково. Как ему отличить одну дымящуюся груду бетона и арматурных прутьев от другой? Он не смотрит, куда идет, и когда спотыкается, то всем телом падает. Что-то разрывает ткань и плоть на его голени, доходя до кости. Боль пронзительная. На мгновение все, что он ощущает – это тошноту, которая скручивает желудок в такт его пульсу, и раскаленную добела боль, пронзающую его нервы. Слишком много крови. Шепот, от которого не было никакой пользы, исходил от его внутреннего голоса. Клаус никогда намеренно не искал смерти, даже в самые мрачные моменты своей жизни. Его отцу нравилось говорить о растраченном потенциале, а его братья и сестры определенно считали его бесполезным. Но Клаус всегда любил жизнь или, по крайней мере, любил идею жизни. Не ту жизнь за пределами ада, под крышей отца. Последние плюс-минус пятнадцать лет, с тех пор, как Клаус нашел правильную комбинацию препаратов для управления голосами, он наслаждался жизнью. Но у него закончились наркотики. И жизни больше нет. На самом деле, легко прижать запястье к острому зазубренному краю металла, который зацепил его ногу. Клаус всегда хорошо переносил боль и обещание скорого покоя манит. Возможно, Бен будет ждать его. И остальных их братьев и сестер. Клаус смотрит, как кровь ручьями течет по его рукам, скрывая татуировки на ладонях и капая с пальцев на землю. На самом деле это довольно красиво. Он задается вопросом: увидит ли он Пятого? Долгое время он полагал, что Пятый однажды появится снова. Что он прыгнул в будущее, и когда остальные доживут до этого времени, он будет там, готовый рассказать им обо всех своих приключениях. Но Клаус полагает, что отсюда нет будущего, поэтому, где бы он ни оказался, Пять теперь тоже мертв. Земля устремляется ему навстречу. Клаус закрывает глаза и ждет девочку на велосипеде. *** Мальчик возвращается после похорон одного брата, обнаруживая, что другого нет. Даже когда он хоронит других братьев и сестёр, он не может побороть надежду, которая расцветает в его груди, что возможно - только возможно, один из них выжил. Может быть, он не совсем одинок. Несколько дней спустя он находит пропавшего брата с остекленевшими глазами, холодной от трупного окоченения кожей, а мышцы его сведены судорогой. Юноша думал, что у него не осталось слез, но они почти ослепили его, когда он послушно пошел за тачкой и лопатой, кладя Клауса вместе с остальными. Мальчишка впервые начинает сомневаться в своём восприятии реальности, когда возвращается и обнаруживает, что его брат снова пропал. К тому времени, когда он проходит мимо окровавленного трупа Клауса, у него появляется новая подруга, найденная среди обломков. Она комментирует, какие вещи одиночество может сотворить с разумом. Пять мычит в знак согласия и просто продолжает идти. *** Кто-то трясет его. Наверное, чертова Бьянка. Она всегда пытается пробраться на матрас Клауса. – Клаус! «Блять» замерло во рту. Он проводит запястьем по губам, и срань господня, это намного хуже, какого хрена? Клаус откашливается, выплевывая комки крови и пепла. – Бог такой придурок, – стонет он. – Клаус! Его снова трясут. – Бен? Клаус открывает затуманенные глаза и видит, что брат обеспокоенно топчется рядом. Позади Бена Клаус все еще видит руины города. Не небеса, значит. Клаус поднимает запястья к лицу. Под слоем крови кожа снова срослась, как будто она никогда не была рассечена. – Ха. Похоже, в следующий раз мне придется хорошенько постараться. Может быть, если Она не считает, что он достаточно хорош, чтобы остаться на небесах или где-нибудь еще, Клаус мог бы спросить девочку на велосипеде, есть ли другая загробная жизнь, в которой он может расслабиться. – Ты слышал что-нибудь из того, что я сказал? – Где ты был? – раздраженно спрашивает Клаус. – Решил, что конец света - самое время проявить свою независимость. Бен закатывает глаза, – Я видел Пятого. – Что? Ты имеешь в виду его призрак? У Клауса кружится голова, отдаваясь пульсирующей болью, когда он пытается сесть. – Погоди, ты все это время отрывался в загробном мире вместе с Пятым, пока меня постоянно вышибали вон? – Клаус отшучивается, потому что не может смириться с мыслью, что Бен смог попасть на небеса, но вернулся ради него. – Нет, он здесь. Клаус смотрит на Бена пустым взглядом, а затем оглядывается по сторонам, как будто откуда-то может выскочить Пятый. – Он жив, Клаус, – говорит Бен, кипя от волнения, которое редко бывало с ним, даже при жизни. Клаус вытирает лицо рукой. – Я так и знал. Я знал, что он прыгнет вперед, наглый маленький засранец, – Клаус смеется. – Видимо, у него были на то причины. – Ты должен найти его, – Бен еще раз настойчиво трясет его. Клаус хмурится, глядя на руки, лежащие на его плечах. Наконец-то до него доходит, что они прикоснулись друг к другу. Клаус осознаёт, что чувствует его прикосновения. Или, ну... Что-то твердое, по крайней мере. Холод, пробирающий до мурашек. – Что-о-то новенькое? – в ответ он кладёт руку на плечо Бена.  Возникает странное ощущение, словно идешь сквозь туман, только без чувства сырости. – Мы можем побеспокоиться об этом позже, – пренебрежительно говорит Бен. – Клаус, он... Пятый выглядит не очень. Я слышал, как он разговаривал сам с собой. На лице Бена видно беспокойство. – И выглядит он все так же - как ребенок. Думаю, он приземлился сразу после того, как все закончилось. Наверное, с тех пор, как он покинул дом, прошло всего пару дней. – Дерьмо, – выдыхает Клаус. Это ложится на его плечи, как вся тяжесть разрушенного здания. Пятый всегда был самым стойким из них; или, по крайней мере, лучше всех умел скрывать свои чувства; но в нем была уязвимость, которую могли разглядеть только Клаус и Ваня. Подростковая смелость и гениальность перестают что-либо значить перед лицом апокалипсиса. Сердце Клауса сжимается от осознания того, что Пятый все это время ждёт, пока он найдёт его. Пять сбежал из их дома в эту адскую пустошь один. Внезапно Клаус поднимается на ноги. Его шатает, голова кружится. – Ты в порядке? – беспокойство Бена написано у него на лице. Он тянется к руке Клауса, чтобы поддержать его, но на этот раз она просто проходит сквозь него, как и в прошлые разы. – У тебя началась белая горячка? – Я не… Я не знаю, – Клаус прижимает руку к своему урчащему животу. – Прошло, ох, по меньшей мере десять часов с тех пор, как я что-нибудь ел перед апокалипсисом. Кроме того, судя по его потрескавшимся губам и ощущению онемения на языке, он, вероятно, сильно обезвожен. Они проходят полквартала, прежде чем Клаус вынужден остановиться. Там все еще стоит скамейка, странный оазис нормальности, окруженный смертью и разрушением, и Клаус с благодарностью опускается на нее. – Надеюсь, за время наших блужданий ты не заметил какой-нибудь Севен-Элевен? – спрашивает Клаус, упираясь локтями в колени и пытаясь отдышаться. – Или торговый автомат, не заваленный под обломками нескольких этажей? Черт, я бы сейчас взял макдоналдс, если бы пришлось. Во всяком случае, возможно, он еще не сгнил. – Погоди! – Говорит Бен, как будто ему только что что-то пришло в голову, а затем он снова уходит. Клаус начинает паниковать. Наверное, прошло всего несколько минут, не больше, но кажется, что сидишь на этой скамейке в одиночестве целую вечность. Когда Бен был рядом, голоса стихли, они все еще присутствовали, но фоновый шум было легче игнорировать. Как только он уходит, они поднимаются до предела громкости. Клаус видит, как бесформенное голубое свечение приближается, начинает приобретать отдельные очертания и слышит свое имя, произносимое тысячами голосов одновременно. Мир простирается во все стороны, не заслоненный зданиями или деревьями, как будто он может длиться вечно, но никогда еще он не казался таким маленьким. По мере того, как секунды идут, а Бен возвращается не сразу, Клаус начинает рассматривать возможность того, что его никогда там не было с самого начала. Галлюцинации обычно начинаются немного позже, но с таким количеством барбитуратов, которые он принимал в течение последних нескольких дней натощак, белая горячка может начаться раньше. Что имеет больше смысла то, что Пятому абсолютно дерьмово повезло совершить путешествие во времени на следующий день после апокалипсиса, или в том, что Клаус выдумал, будто он не один справляется с травмой? – Клаус! Господи, это плохо. – О, ты вернулся, – Клаус быстро моргает. Когда он успел лечь? У него болит язык, и он ощущает вкус свежей крови, скапливающейся в уголке рта. – Что происходит? – Я думаю, у тебя был приступ, – говорит Бен. – Слушай, я нашел грузовик с продуктами в паре кварталов отсюда. Клаус хватается за живот и закрывает глаза, на лице искаженная гримаса.  – Не думаю, что я смогу пройти пару кварталов. Бен проводит прохладной рукой по его лбу. Клаус вздыхает и наклоняется навстречу прикосновению. Обычно это просто странное чувство, когда Бен проходит через него, но сейчас это приятно. – Позволь мне помочь тебе, – говорит Бен. Клаус слабо кивает. Не то чтобы Бен мог сделать что-нибудь, чтобы помочь, но это приятная мысль. Следующее, что он осознает - это то, что его тело движется совершенно без его сознательного усилия. – Ч-что за хрень? – невнятно произносит Клаус, и на секунду ему кажется, что у него снова припадок. Но его глаза резко открываются, и тело Бена накладывается на его собственное, словно изображение вне фокуса. – Что ты..? Бен подходит и садится перед ним на корточки. – Помнишь тот раз, когда папа запер тебя? – Ты должен быть более конкретным. – В последний раз, когда он запер тебя, как раз перед тем, как ты сбежал навсегда. Ты пробыл там два дня и к концу был в бреду. Я был так напуган, что не... Я не знал тогда, сколько ты употреблял. Тогда я ничего не знал о белой горячке. Я думал, ты умираешь, – Бен откидывает волосы со лба. С учетом новых знаний, полученных за последнюю неделю или около того, это не кажется таким уж невероятным, как могло показаться раньше. – Это вполне возможно, – фыркает Клаус. – Ты потерял сознание, и тебя начало тошнить, и я не знал, что делать. Дорогой, милый Бен, наверное, он бы тоже подумал, что это его вина, если бы Клаус умер. – Я не знаю, что случилось, но я пытался прикоснуться к тебе. Я подумал, что если бы я мог просто толкнуть тебя, перевернуть на бок, но потом я как будто поскользнулся и упал на твое тело. И сразу же мне показалось, что твое тело пытается избавиться от меня, но мне удалось перевернуть тебя на бок как раз вовремя. – Бенни, малыш, я разочарован, – слабо поддразнивает Клаус. – Из всех моих братьев и сестер я полагал, что ты меньше всего нуждаешься в разговоре о согласии. Бен издает обиженный звук, отчасти веселый, отчасти раздраженный, отчасти полный отчаяния. – Наступает конец света, а ты все еще отпускаешь шуточки. – Честно, для меня нет лучше времени, чем сейчас. – Ты позволишь мне попробовать? – спрашивает Бен, полный болезненной искренности. – Думаю, я смогу помочь тебе, если ты позволишь мне войти. Клаус взмахивает рукой в воздухе. – Почему бы и нет! Делай все, что в твоих силах! Бен встает, размахивая руками, как боксер, собирающийся выйти на ринг. – Просто расслабься. Не сопротивляйся. – Именно это он и сказал, – бормочет Клаус. Бен игнорирует его. Когда Бен протягивает руку, Клаус закрывает глаза и борется с мгновенным желанием оттолкнуть давление, проникающее под кожу. Вместо этого он пытается принять это. Это все равно, что нырнуть в прохладный бассейн в жаркий день, и если бы бассейн был сделан из желе. Они проходят полтора квартала, прежде чем тошнота берет верх над контролем Клауса. Бен хлопает его по спине, когда его тошнит, пока у него не подгибаются руки. Не очень-то характерно для Бена просто молча сидеть, не вынося суждений по поводу каждого жизненного выбора, который когда-либо делал Клаус. Но, с другой стороны, Клаус не уверен, что смог бы справиться с критикой прямо сейчас. Тротуар усыпан осколками стекла, они, вероятно, изрезали его всего, но Клаус этого даже не чувствует. Кажется, это самое подходящее место для того, чтобы вздремнуть. – Диего всегда говорил мне, что я должен стать чистюлей, –  Клаус смеётся высоко, пронзительно, и его смех заканчивается рыданиями. Чего бы он только не отдал, чтобы Диего был сейчас здесь. Лютер и Элисон никогда не понимали его, а Ваня, казалось, только провоцировал его на агрессию, но Клаус знал, каким мягким может быть Диего под своей бравадой. Как он поддерживал его, когда Клаус выходил из реабилитационного центра, всегда надеясь, что на этот раз все получится. – Да, ну, я могу представить себе обстоятельства и получше, чем конец света, – говорит Бен. Внизу на улице, в вечном, мрачном оранжевом сиянии неба, Клаус видит продуктовый фургон, рассыпающий по тротуару бутылки и коробки. По ощущениям Клауса, это может быть и сотня миль. – Может быть, в следующий раз, – бормочет он. Последнее, что он помнит, прежде чем провалиться в Пустоту, это рука Бена в его волосах и что-то теплое и влажное, соленое, касающееся его щеки. *** – Интересно, знал ли папа, – размышляет Бен, пока Клаус жадно поглощает очередную бутылку воды. Все попытки Бена призвать к умеренности остаются без внимания. Земля усеяна выброшенными бутылками, обертками и рвотными массами, но Клаус никогда не умел отказывать себе в том, чего он хочет, и чувствует, как с каждой секундой его клетки высыхают, ясно? – От этого становится лучше или хуже, если он это сделал? – спрашивает Клаус. Бен бросает на него взгляд, в котором смешаны ужас и недоверие, что Клаусу даже приходится спрашивать. Но чем дольше они молчат, тем дольше он размышляет и, похоже, приходит к тому же выводу, что и Клаус. Нет ничего лучше того, через что Реджинальд заставил пройти кого-либо из них, это точно. Но после того, как во время его последнего визита в Пустоту он осознал, что, по-видимому, умирал десятилетиями, эксперименты Реджи предстают в совершенно новом свете. – Неважно, – бормочет Клаус. Он отбрасывает обертку от протеинового батончика, который только что доел, и смотрит, как ветер уносит его по улице. Ему не по себе. Он не в состоянии превратить свою боль в шутку для своей аудитории в один человек. Даже мусор, который обычно заставляет его разразиться тирадой в адрес любого мудака, которого он видит за этим занятием, больше не имеет значения. Весь гребаный мир в огне. – Прости, – шепчет Бен. – Я знаю, что не всегда оказывал тебе большую поддержку. Клаус начинает хихикать, а потом не может остановиться и начинает рыдать, и это просто чертовски здорово. Вся жидкость, которую он только что выпил, снова выльется у него прямо из глаз. – Клаус? Голос Бена дрожит, и Клаусу жаль, что он не может его успокоить, но он и в лучшие времена не умел справляться с эмоциями других людей. И сейчас определенно не лучшие времена. Прости меня, – плачет Клаус. – Прости, что заставил тебя остаться. Я был так растерян, когда ушел Пятый, я не мог вынести, что потеряю и тебя тоже. Клаус бьет кулаком по земле и чувствует, как у него разбиваются костяшки пальцев. – Я был таким эгоистичным придурком, и теперь ты застрял здесь, вместо того, чтобы быть там, наверху, где тебе самое место. – Ты не заставлял меня оставаться, –  говорит Бен, и в его голосе звучит почти злость. Клаус моргает сквозь слезы и видит, что тот смотрит куда-то вдаль.   – Я тоже был напуган. Я не хотел уходить.  Клаус недоверчиво усмехается, и Бен встает, чтобы сесть рядом с ним в кузове грузовика. – Раньше я беспокоился, что упущу свой шанс двигаться дальше, – он дотрагивается до колена Клауса и сжимает его. – Теперь я рад, что не сделал этого. – Верно, – говорит Клаус, рукой обводя окрестности. –  Потому что это намного лучше, чем вечный рай. – Ты был бы счастлив остаться там, зная, что Пятый здесь, внизу? Очевидно, выражение лица Клауса говорит само за себя, потому что Бен кивает и говорит, – Точно. – Черт. Клаус потирает зудящие руки и откидывает с лица пепельные волосы. – Нам пора идти. Кто знает, что он там вытворяет в одиночестве. Мы и так потратили достаточно времени на мое дерьмо. –  Это не дерьмо, Клаус. Ты болен, –  протестует Бен, когда Клаус пытается встать. – Обычно ты не проявляешь такого понимания, когда я прохожу детоксикацию, –  комментирует Клаус с кривой, самоуничижительной улыбкой. – Да что ж, даже при самых благоприятных обстоятельствах это дерьмовое шоу. Позволь мне поискать его. Я могу обследовать большую территорию, чем ты, особенно учитывая все эти обломки, – Бен, прищурившись, смотрит на него. –  Ты отдыхай. Последнее, что нужно Пятому - это чтобы ты, спотыкаясь, подошел к нему, весь в собственной крови, моче и блевотине, как какой-нибудь зомби из ночного кошмара. – О, Бен, ты такой сладкоежка, –  ворчит Клаус, уже откидываясь назад, чтобы положить голову на мягкую горку твинкис и пончиков с сахарной пудрой. В его жизни были подушки и похуже. Какая-то часть его сходит с ума от мысли, что Бен его бросит, адреналин пытается подстегнуть его пульс. Остальная часть его слишком измучена, чтобы протестовать. Особенно сейчас, когда Пятый нуждается в Бене больше. Даже голоса не могут помешать ему проснуться, когда его тело отказывается оставаться в сознании хоть на мгновение дольше. *** Пройдет еще неделя, еще один цикл смерти и воскрешения, прежде чем Клаус поправится настолько, чтобы идти за Пятым. Бен приходит и уходит ещё несколько раз, следя за ситуацией. Бен все еще серьезно обеспокоен тем, что Пятый ведет беседы с воображаемым другом. Клаус чувствует, что лично у него нет права судить о ком-то, кто, по-видимому, разговаривает сам с собой, но он готов признать, что обстоятельства другие. Однажды Бен возвращается в отчаянии, потеряв след Пятого, и Клаус решает, что прошло достаточно времени для восстановления. Трезвость - это палка о двух концах. Ясность ума могла бы быть приятной, если бы в пустоши было хоть что-то, что могло бы отвлечь его, кроме Бена. Вместо этого, без наркотиков или белой горячки, которые все портят, Клаус не может избежать абсолютного ужаса, который его окружает. И голоса, которые раньше были единым оглушительным ревом, превратились в отдельные голоса, зовущие на помощь своих родителей, своих детей. Клаус видит, во что обходится людям это бедствие со всех сторон: пожилым людям, новорожденным и людям всех возрастов между ними. Они не так жестоки, как призраки, которые раньше обитали в мавзолее, или те, что, казалось, бродили по плохим районам города, когда он уехал один. Но они сбиты с толку и находятся в агонии, и чем дольше это продолжается, тем сильнее они злятся. Конечно, отец никогда не учил его, что делать с тем, что он видел. Если бы он знал, как заставить их оставить его в покое или, черт возьми, хотя бы двигаться дальше, ему не пришлось бы прибегать к фармакологическим средствам управления своими силами. На данный момент Клаус пытается сосредоточить все внимание на достижении цели – найти Пятого. На данный момент это единственный способ выжить: просто делать всё шаг за шагом. Когда он встретит Пятого, тогда он сможет начать беспокоиться о том, как он будет оставаться в здравом уме без своих таблеток. (В противном случае он не уверен, что смог бы продержаться хотя бы час. Одно дело - игнорировать требования каких-нибудь отбросов этого мира, и совсем другое - столкнуться с гребаными младенцами и детьми, оплакивающими свои семьи. Или молодых людей, отчаянно пытающихся понять, что с ними случилось. Клаус чувствует, как они тянутся к нему, хватаются за подол его пальто, обдают холодом ладони, умоляя о помощи.) Бен находит магазин одежды, и Клаус полагает, что в постапокалипсисе нищим выбирать не приходится. Он снимает с себя грязные лохмотья и, как может, умывается, надев футболку и окунувшись в холодную воду. Затем он переодевается в самую теплую одежду, которую может найти среди обломков; поистине трагический наряд, но с каждым днем становится все холоднее. Он также кладет в рюкзак несколько свитеров и пару длинных трусов, несколько толстых перчаток и шарфов и запасную пару ботинок. Разбирая груды детской одежды, собирая все самое необходимое для Пятого, он встречает Долорес. Когда она впервые подплывает ближе, поднимаясь из-под обломков в призрачном голубоватом свете, Клаус вздрагивает и падает на задницу. В отличие от многих других, она молчит, многозначительно глядя на него, как будто может донести свои мысли до его сознания. – Что? – требует ответа Клаус. – Чего ты хочешь? И затем, громче обращаясь ко всем остальным духам, задержавшимся поблизости, – Разве ты не знаешь, что я не могу тебе помочь? Я не знаю как, даже если бы захотел! Она кивает, отводя взгляд. Ее руки складываются в символы на уровне груди. Некоторые из знаков Клаус узнает: она поднимает кончики пальцев к макушке, затем опускает руку, согнув средний и безымянный пальцы; крутит указательным пальцем в воздухе. Однако остальное происходит слишком быстро. Честно говоря, он даже не уверен, где научился этим двум словам. – Знаю ли я, где что-то находится? – спрашивает Клаус, недоверчиво смеясь. – Я не знаю, где я, – заметив недовольный взгляд Бена, он успокаивается. – Простите, а... – Клаус прищуривается, чтобы прочитать бейджик с именем, приколотую к ее кардигану. – Долорес. Я не понимаю, о чем ты говоришь. Долорес делает приглашающий жест, и Бен с Клаусом переглядываются. Сказать, что это необычное поведение для призрака, значит ничего не сказать. Или, кто знает, может быть, это Клаус необычно трезв. –  Это не повредит, –  говорит Бен. – Призраки могут навредить не тебе, Бенни-Бой. Бен закатывает глаза, – И что она собирается делать? Заставить тебя добавить гарантию к покупке бытовой техники? – Тебе легко говорить, когда ты… – Продолжай, – подсказывает Бен, скрещивая руки на груди, когда Клаус обрывает себя. – Мне так легко, когда я уже мертв. Явно незаинтересованная в их драме, Долорес скользит вперед, чтобы встать между ними. Она молода, вероятно, ей всего восемнадцать или около того, и бросает на них раздраженный, презрительный взгляд, на который способен только подросток. Она указывает на Бена, затем на Клауса и обеими руками изображает букву L, одну на груди, другую на лбу, прежде чем свести их вместе. Клаус и Бен обмениваются еще одним беспомощным взглядом. Клаус вытягивает обе руки перед собой, ладонями вверх. – Мы не понимаем! Жест Долорес: “Пойдём же” достаточно понятен, и Клаус все равно собирается последовать за ней, но тут она открывает рот и кричит: "Фиф!" – и поднимает руку, изображая цифру пять. Каждый день они гуляли столько, сколько могли, пока организм Клауса не начал сдавать, но найти Пятого на данный момент все еще кажется невыполнимой задачей. Что, если он уже уехал из города? Как тогда мог Клаус надеяться его найти? К тому времени, как они нашли магазин, небо стало слишком темным, чтобы Клаус мог ясно видеть дорогу, несмотря на то, что он настаивал на том, что может продолжать идти. Но как только до Клауса доходит, что именно говорит Долорес, ничто не мешает ему поспешить за ней. Пока они следуют за Долорес по лабиринтам из обломков, всё полностью погружается в темноту. Хотя в городе почти наверняка еще долго будут бушевать лесные пожары, пламя от того, что стало причиной апокалипсиса, в основном погасло несколько дней назад. Так что он может увидеть зарево костра Пятого и дым, поднимающийся в небо задолго до того, как они доберутся до него. Затем он пробегает мимо Долорес, обдирая ладони, когда пробирается через груды щебня к своей цели. Туда, где стены библиотеки наполовину стоят. Ох… Клаус подносит руку ко рту, чтобы подавить рыдание, которое вот-вот вырвется наружу при виде открывшегося ему зрелища. Пятый выглядит как малыш. Он точно такой, каким его помнит Клаус, и почему-то намного меньше, чем он ожидал. В его воспоминаниях Пятый занимает очень много места из-за своей уверенности и индивидуальности. Ему никогда не нужно было выпендриваться, как Лютеру и Диего. Он всегда был таким уверенным в себе, уравновешенным, зрелым, что Клаус часто чувствовал себя маленьким и инфантильным по сравнению с ним. Но черты лица, запечатлевшиеся в его памяти с любовью и освежавшиеся каждый раз, когда он смотрел на фото для прессы, которое хранилось в его бумажнике, стали мягче. У Пятого есть открытая уязвимость, которую он редко показывал дома, где считал это непростительным проявлением слабости. Или, может быть, Клаус был слишком увлечен собой в тот момент, чтобы заметить это. Возможно, время подкрасило его воспоминания. На его лице в грязи остались следы: сухие, но очевидные. И Клаус... Клаус не может этого вынести. Он движется, не задумываясь о том как это должно быть выглядит, он выплывает из темного мрака того, что сейчас считается ночью. Пятый вздрагивает, отползает назад и изгибается всем телом, пытаясь нащупать что-то позади себя. Он поднимается на ноги, размахивая бейсбольной битой. – Это я, Номер Пять. Клаус вытягивает руки перед собой ладонями вверх. Он видит, как при этих словах по всему телу Пятого пробегает шок. Как глаза Пятого перескакивают с "Hello" на "Goodbye" на лицо Клауса. Клаус делает неуверенный шаг вперед, и Пятый сжимает биту сильнее. – Это я, – успокаивает Клаус. Делает еще шаг вперед, все еще держа руки поднятыми, – Номер Четыре. – Номер четыре? – повторяет Пять. Клаус улыбается, и слезы наворачиваются на глаза. – Клаус, – говорит он, протягивая руку за битой. Пятый не замахивается ею. Он позволяет Клаусу осторожно вытащить ее из его руки и опустить на землю. – Клаус, – всхлипывает Пятый. Клаус не знает, кто из них пошевелится первым, знает только, что держит на руках крошечное тельце Пятого. Его вес – это бальзам на боль, которая не отпускает его с тех пор, как Клаус проснулся, моргая и глядя в небо. Может быть, с того дня, как ушел Пятый, если быть честным. Слезы Пятого намочили ткань его рубашки, в которую он уткнулся лицом. – Ты настоящий? Клаус прикусывает губу так сильно, что ощущает вкус крови в мучительном крике, который вызывает этот вопрос. Он не может позволить Пятому услышать его боль. Поэтому он притягивает Пятого поближе, прихватывая с собой и куртку Пятого. – Я настоящий, Файви. Я здесь. При знакомом прозвище Пятый издает обиженный звук и прижимается ближе. Клаус откидывает волосы со лба и целует его в лоб. Черт, Пятый такой холодный и он все еще одет в свою дурацкую форму, теперь запачканную и порванную. – Давай поближе к огню. Он возвращает Пятого туда, где тот сидел раньше, и опускает их обоих на землю. Пятый не позволяет Клаусу оттащить его, и это просто замечательно. Клаус устраивает Пятого к себе на колени и тянется к своей сумке с одеждой. Пятый ведет себя как кукла, позволяя Клаусу снять с него академическую куртку и надеть толстовку с капюшоном поверх куртки. Он стоит так достаточно долго, чтобы Клаус успел снять с него шорты и натянуть спортивные штаны. А затем снова опускается на пол, обвивает руками шею Клауса, ногами его талию, прижимаясь к нему, как медвежонок коала. – Мне не следовало уходить! – голос Пятого срывается, его руки крепко сжимают рубашку Клауса. – Я должен был послушаться, когда ты сказал, что еще слишком рано. Я не хотел приходить сюда. Я не хотел, чтобы это случилось. – Ш-ш-ш. После столь долгого отсутствия физического контакта с другим человеком, Клаус немного ошеломлен тем, что Пятый сидит у него на коленях. Его вес одновременно твердый и реальный, и очень-очень легкий. Кажется невероятным, что Пятый когда-то был таким маленьким. Клаус никогда в жизни не чувствовал себя таким неадекватным, таким неподготовленным ко всему, что действительно о чем-то говорит, учитывая, как он спотыкается в жизни. Он не может спасти себя, не говоря уже о Пятом. Клаус не может вернуть их домой или сделать этот дерьмовый мир, в котором они застряли, менее ужасающим. Он даже не знает, что сказать, чтобы утешить Пятого в этот момент из-за этих очень специфических страхов. Та ссора, которая произошла у них за несколько недель до исчезновения Пятого, смутно запечатлелась в памяти Клауса, и даже тогда она была больше связана с мыслью о потере Пятого, чем с каким-либо реальным представлением о том, насколько неудачным может оказаться путешествие Пятого во времени и почему. – Это не твоя вина, милый, – бормочет Клаус. Он намеренно расслабляется, чувствуя, как тело Пятого повторяет его движения, постепенно расслабляясь, подстраиваясь под него. Отлично. Он продолжает поглаживать спину Пятого вверх и вниз. – Если бы ты остался, то тоже был бы мертв. – Я мог бы это остановить. Если бы я был с тобой, мы могли бы это остановить. – Может быть, – Клаус не собирается лгать Пятому только потому, что тот младше его. – Ты всегда был самым умным из нас. В его памяти совершенно нет информации о том, что с этим связано. Последнее, что он помнит с какой-либо реальной ясностью, это ссора Лютера и Вани, он это знает. Эллисон была расстроена из-за нового парня Вани? Он помнит напряженные взгляды Бена, как будто он ожидал вмешательства Клауса и Ваню выбегающего из дома. – В любом случае, я рад, что тебя не было там, чтобы умереть вместе с нами. Он прижимается еще ближе, и сердце Клауса сжимается от невероятной нежности. Его брат здесь, он цел и невредим, и ему становится тепло от огня и тепла тела Клауса. Слезы тоже перестали литься. – Ты реальный? – несколько минут спустя Пятый произносит что-то невнятное. Клаус опускает взгляд на то место, где щека Пятого прижата к его плечу, глаза закрыты превратившись в щелочки, рот полуоткрыт в изнеможении. Клаус кивает, смахивая несколько собственных слезинок. Он засовывает руку в рукав и поднимает ее, чтобы вытереть грязь с лица Пятого. – Я реальный, милый. Я здесь. Я настоящий. Пятый испускает глубокий, прерывистый вздох, как будто с его плеч только что сняли тяжелый груз, и последнее напряжение в его теле спадает. Он обмякает, удерживаемый только руками Клауса, обнимающими его. – Я устал.. – Тебе нужно поспать. Бен, сидящий по другую сторону костра, наблюдает за ними со смешанным чувством беспокойства, печали и нежности. Клаус одаривает его невеселой улыбкой. – Старшие братья присмотрят. Пятый хмыкает, уже почти заснув. Клаус может определить, когда он, наконец, преодолеет оставшуюся часть пути по тому, как его дыхание становится глубже. Забитый нос из-за слез издаёт хриплый храп. Долорес прячется в тени, но Клаус все равно может различить ее холодное сияние. – Спасибо, – он теснее прижимается к Пятому, охваченный слишком многими эмоциями, чтобы ухватиться за что-то, кроме благодарности к ней и привязанности к своему брату. Лицо Пятого расслаблено во сне. Удивительно, но он выглядит еще моложе. Клаус устраивается поудобнее, чтобы не уснуть этой ночью.