I like it

Чанбину не часто приходилось по-настоящему испытывать стресс. Как-то само собой выходило, что он, предчувствуя срыв, останавливался даже посреди улицы, тихо вдыхал, ждал несколько секунд и выдыхал. Дыхательная гимнастика помогала ему поставить мысли на место, а мысли у него путались постоянно. Чан над ним хихикал и говорил, что у Чанбина в голове оперативной памяти хватает на одно предложение. В редких же случаях, когда медитация не давала плодов, Со запирался в комнате или на студии, не разговаривая ни с кем по нескольку дней. Он чувствовал, что был готов взорваться от любого неверного слова своих мемберов, и совсем не хотел, чтобы его пограничное состояние на кого-то из них повлияло. На этот раз Чанбин сидел в своей комнате уже на протяжении четырёх дней. Он выходил только ночью, и то чтобы набрать побольше пачек бультака и пива и скрыться за дверью снова. Дверью, которая в обычное время была открыта для всех. В частности для одного особенного человека. Почесывая щетину, Чанбин думал о том, что даже за эти пару дней ему стало не хватать их неловких ночных гляделок с Хёнджином. Он никогда не понимал, что они значат для Хвана, но неизменно уповал на интимность таких моментов — темнота, тишина и только их прикованные друг к другу глаза. Лучшими считались те дни, когда Хёнджин, преодолев какой-то внутренний барьер, пробирался к нему. Они могли сидеть час или больше, перешёптываясь о важном и не очень, могли подрочить друг другу, изредка даже поцеловаться. А потом Хван уходил, и на следующую ночь уже делал вид, что ничего не случилось. Чанбина всё устраивало. Но устраивало только тогда, когда он сам оставлял дверь приветливо открытой. Сейчас же, в третьем часу ночи, чувствуя себя абсолютно никакущим, он видеть ни Чана, ни Джисона, ни Хёнджина не хотел. — Хён? Дверь мерзко скрипнула, оглушая даже через наушники. Чанбин поставил играющую в сотый раз демку на паузу и повернулся на звук. В проёме, лениво облокотившись на косяк, стоял Хёнджин. Не то чтобы Со в этот момент почувствовал раздражение, но ему казалось, что он ясно дал мемберам понять: беспокоить его не надо. И чего в этом было неясного? Чанбин всё ещё безучастно молчал, явно этим задевая самолюбие Хёнджина. И опять же, не то чтобы Чанбин молчал нарочно — он знал, как Хван не любил вести безответные монологи и как не любил, когда его "наказывали" тишиной. Просто он без понятия был, что говорить, и, что важнее, что сказать такого, чтобы не задеть Хёнджина. — Хён, — уже твёрже повторил он. Хван явно не был настроен сдаваться. — Я сейчас немного занят, Джин-и... Чанбин старался говорить как можно мягче, но, кажется, тоном своим только больше подвёл Хвана к черте. — Я в курсе, — холодно отозвался он. — Только вот это не о'кей. Ты тут торчишь уже... сколько? Пятый день? Ты хоть раз мыться ходил за всё это время? А бриться? На тебя смотреть страшно. — Я занят, — категоричнее повторил Со. — Хён! Ты сам на себя не похож! Голос у Хёнджина отчего-то дрогнул, тон сменился со строгого на обеспокоенный — Хёнджин выбрал другую тактику, и Чанбин соврал бы, если бы сказал, что на него это не сработало. Тем временем Хван продолжил: — Мы же знаем, что тебе сейчас хуёво. Мы в курсе, потому что каждый из нас это проходит время от времени. И знаешь что? В такие моменты ты практически всегда оказываешься рядом. И мы- Я бы хотел тебе отплатить той же монетой. Что бы ты ни говорил, я же вижу, что с тобой творится. У тебя вся комната в пиве и бультаке! Чанбин сжался под этим отчаянным взглядом. Он никогда не испытывал терзаний по поводу депрессивных срачей в своей комнате, но ему почему-то жизненно важно стало убедить Хёнджина, что всё с ним прекрасно и в порядке, а мусор этому явно противоречил. Он сделал попытку высказаться, однако Хёнджин продолжил свою тираду. — Чан-хён и Сон-и уже три дня дома не появляются, ты в курсе? Что я только вчера после точно такого же графика дома объявился, ты в курсе? — Не то чтобы я должен как-то следить за вашими графиками, ребята... — Но ты следишь! Следил. — Джин-и, не делай из мухи слона... Я немного устал, мне нужен перерыв, я не собираюсь глотать таблетки и убивать себя. Просто... не в ресурсе, ок? — Не ок, хён! Я, может... — Хёнджин застывает на мгновение, но в темноте чанбиновой комнаты не было видно, как меняется выражение его лица. — Я, может, скучаю. Хёнджин в два шага оказывается у его кресла, опуская руки на его плечи. — Я хочу помочь тебе, хён. Не хочу, чтобы тебе было одиноко. Чанбин сглотнул. Он этот тон узнавал. Этим тоном Хёнджин обычно приглашал. В их динамике неизменно было одно: Хван только дразнил и позволял, Чанбин же вёлся на любой каприз и брал, когда дают. Первым Хёнджин не действовал никогда. Несмотря на сменившуюся атмосферу, Со не чувствовал себя настроенным на вечные кошки-мышки с донсеном. — Не сейчас, Джин-и... Я не в настроении. Чужая рука легла ему на грудь, и Чанбин на секунду задержал дыхание. — Хён, — его голос опалил ухо. — Ты стрессуешь. А ещё не даёшь своей плохой энергии выйти наружу. Тебе надо снять стресс, понимаешь? От каждого шипящего слога по раковине приходилось особенное тепло. В груди у Чанбина что-то ёкнуло. Рука Хёнджина медленно оглаживало его грудь. — Она такая мягкая и упругая, — всё ещё шёпотом продолжил Хёнджин. — Почти как женская. Мне так нравится её трогать, хён. Особенно при людях... потому что тогда ты смущаешься, кокетничая, и твои уши так сладко краснеют, пока внешне ты стараешься не выдавать того, как ты любишь мои прикосновения. — Хёнджин, — Чанбин низко проскулил и уложил потяжелевшую голову чуть выше чужого предплечья. Щетина наверняка царапала его кожу, но Хван не сказал ничего. Что на него нашло? Честно говоря, раньше они не заходили дальше взаимных прикосновений "по делу". И, если уж совсем откровенно, Хёнджин не сильно часто касался его в ответ. В основном он приходил за собственной разрядкой — потому что Чанбин ему её открыто предлагал и ничего не просил взамен. И теперь, на контрасте с предыдущим опытом, касания Хёнджина чувствовались ещё более интимными. Хван не знал, но уже наверняка догадался, насколько чувствительной эрогенной зоной была грудь Со. Догадался по каменному стояку в заляпанных соусом бультака серых спортивках. — Видел бы ты себя, хён. Минуту назад мотал головой и убеждал меня уйти. А что будет, если я сейчас действительно развернусь и уйду? — Н-нет! — почти пискнул Чанбин. В эту же секунду Хван сжал между пальцами его сосок. — Но я же знаю, что ты примешь всё, что я тебе дам. Интересно, послушаешь ли ты меня, если я вежливо попрошу не прикасаться к себе, м? — Чанбин то кивал, то мотал головой, не зная, чего хочет сам. — А что, если попрошу записать мне видео, как ты ублажаешь себя, лишь трогая свою замечательную грудь, как это делаю я сейчас? Или где ты жалко трёшься о подушку, выстанывая моё имя? Ох, нет, на это я бы посмотрел лично. Чтобы ты стонал мне это в глаза. Сознание у Чанбина начало ускользать. Он чувствовал себя на грани, когда слышал весь этот ужасный поток грязи от Хёнджина, что одновременно так приятно сжимал его грудь и щипал за соски сквозь футболку. — Вот так, молодец. Так намного лучше, не думаешь? Когда ты ни за что не в ответе, хён, когда ты мой. Я могу помогать тебе, точно так же, как и ты мне. Чанбин начал трястись и извиваться, соски стали сверхчувствительными от бесконечного контакта с грубой тканью и терзающими его пальцами. Со не знает, сколько времени его пытал Хёнджин, но в какой-то момент осознал, что громко стонет, а у паха образуется неприятное мокрое пятно. Наступило блаженное облегчение. Уже спустя несколько секунд Со начал ощущать тревогу. Будто его тело выделило всё возможное тепло и сейчас мёрзнет. Хёнджин укрыл его в объятиях и шептал на ухо, как им гордится. Чанбину стало до одури приятно. Хёнджин? Гордится им? — Конечно горжусь, хён. Ты такой сильный, такой молодец, что позволил мне помочь. Спустя пару минут объятий разум начал потихоньку проясняться, и Чанбин выскользнул из бездумной неги обратно в реальность. — Ты невероятный, хён. Чанбин почувствовал, как по его щеке мягкие губы скользят поцелуем. Ему было невероятно хорошо впервые за такое долгое время, и он точно знал, что больше Хёнджина уже не отпустит.