Пантеон

Ни ветра, ни дождя не сулило безупречно чистое небо. Море, что омывало остров, на многие лиги до горизонта расстилалось темной, почти черной зеркальной гладью. Алое полуденное солнце не отражалось в нем, и крылья огненных змеев, что гнездились на каменном утесе, не могли даже всколыхнуть загустевший воздух. Не подняться было чудовищам в небеса, оставалось лишь ползать, точно прикованным под неподъемной тяжестью к земле. Из их пастей — огромных, в не один человеческий рост — не вырывалось даже намека на пламя. Подобно горным ручьям лилась горячая кровь древних змеев среди голых валунов и острых, треснувших от ударов камней, среди иссушенных костей и не желающих остывать углей. Ее багровые потоки бурлящей горной рекой сверзались за самый край утеса. Там, за границей единственной видимой земли, они обращались густым серым паром и таяли, так и не касаясь темных вод. Те, что проливали кровь змеев, казались сильнее любого героя древних легенд. Семь раз по семь могучих витязей без лиц и без глаз бесстрашно бросались на великих тварей — и побеждали. Тяжелые топоры без устали рубили шипы на змеиной шкуре, когтистые лапы чудовищ, их черные кости и мощные хвосты. Острые копья выбивали целые снопы искр, соприкасаясь с чешуей. Сияющие мечи раз за разом взрезали шкуру и вспарывали крылья. Металлу все было нипочем: как ни бей, не сломается, не погнется и не отколется, только изредка вспыхнет прохладной малахитовой зеленью. Однако не звенела булатная сталь, не гремел боевой клич. Ту страшную, недобрую, точно зачарованную тишину нарушали только редкие, полные боли и тоски крики умирающих тварей, и чье-то тягучее пение. Тон этот, гулкий и скорбный, напоминал о гимнах, какими слышишь их, заглядевшись на свечи с алтаря Семерых. Мужской голос, женский, один, много ли — не разобрать. Слова же убаюкивали, пленяли и связывали, мешая не то что понять песню, а даже взгляд отвести от издыхающих змеев. Однако на самой границе доступного взгляду, по другую сторону утеса плясало мшисто-зеленое пламя: не змеиное, иное. Огромное, бездымное, того и гляди, до солнца одним всполохом достанет. И в тех огненных языках все мерещилась тонкая, будто бы человеческая фигура с изменчивыми очертаниями, облаченная в текучие одежды. Чем внимательнее становился взгляд невольного наблюдателя, чем острее улавливал звуки слух, тем громче делалась песня, все грохоча в ушах. В глазах от боли темнело, мерцало, мутнело — отчего и витязей, и змеев затягивало мерцающим туманом, какой поднимается лишь перед полнолунием на гиблых болотах. Стоило разобрать лишь одну строку из колдовской песни, как сон ускользал. Оставалась лишь предрассветная тишина Красного замка да почти неразличимые разговоры, что доносились с улицы, больше похожие на птичье чириканье. Каменный утес, на котором убивали лишенных своей силы чудовищ, сменялся темными пологами постели в комнатах Десницы и его дочери. Сон обретал давно знакомый смысл. Не витязи то были, нет: рыцари и простые воины. Не змеи: драконы. И зеленое пламя обращалось всего лишь отголоском маяка Высокой башни в Староместе, а каменистый утес — знакомым с детства островом Битвы. И никакой магии, ничего в этом сне не заключалось, только давняя легенда о прародителе всех Хайтауэров, которую отчего-то любила матушка. И образы все были выдуманы как-то неправильно. Разве можно с драконом — с той же Сиракс, что говорить о Караксесе — справиться обыкновенным мечом? Разве способен удар валирийской стали пробить толстую чешую чудовищ, что породили Четырнадцать Огней? Безумие. А песня оказывалась не песней вовсе, но детской колыбельной. Конечно, матушка пела ей, еще совсем крохе, как пела Гвейну, оттого и запомнилось. Колыбельная же? Вот и король Джейхейрис все спрашивал: «Где ты, милая, эту колыбельную слышала?» Алисенту на какое-то короткое мгновение охватил страх: только от самой сути вопроса, а не от звучавшего в голове надтреснутого, но не лишенного былой силы голоса Старого Короля. Чуть затуманенные и спутанные воспоминания о тех добрых временах, когда она служила Его милости сиделкой, всегда согревали душу. Это тревожное утро, казалось, разделяла с ней и вся столица. Будто вторя мыслям Алисенты, из-за стен замка донёсся особенно громкий протяжный крик. Звук этот заглушил пение птиц, даже редкие разговоры смолкли. Кто-то из особенно беспокойных тем утром драконов подавал голос. Может, кто с холма Рейнис выказывал свое недовольство, а может, это Караксес со своим всадником облетал Королевскую гавань. Стискивая грубое полотно покрывала, Алисента мерно дышала. Никак не выходило прогнать неясные сомнения, что впервые пугающую песню из ее повторяющегося сна колыбельной назвал именно почивший король. Уже потом, когда на трон взошел принц Визерис, Алисента жалела, что не рассказала Его милости всего. Она пела, читала труды мейстеров и не скупилась на самые редкие и красивые легенды Простора. Она с удовольствием слушала больше похожие на сказки истории Старого Короля в хорошие его дни. Таргариены знали бесконечно много о магии, драконах и мистических странностях, которые иной септон назвал бы не знаком Семерых, но происками демонов. Благородный и мудрый король Джейхейрис Таргариен, что происходил от крови драконьих всадников и сновидцев, и который в самом начале своего царствования нашел способ примириться с Верой Семерых, наверняка сумел бы понять ее тревоги. Однако Алисента так и не открыла душу. Не поведала ему о том самом сне, что впервые пришел к ней едва ли не в первую ночь в Красном замке. Или все-таки позже? Точное время никак не получалось вспомнить. Тогда отец так требовательно смотрел на нее, пока говорил о ее будущих обязанностях и объяснял, о чем следует беседовать с королем — если Его Милость пожелает, конечно же. И в самую первую ночь, кажется, Алисента вовсе глаз не сомкнула. Она все думала, что на стенах, воздвигнутых Мейгором Жестоким, перешептываются черные тени, а глаза принца Деймона, которого ей не посчастливилось увидеть мельком, горят лиловым огнем из самого Пекла. Детская впечатлительность: принц к Хайтауэрам никогда не был расположен, а о Красном замке даже в Высокой Башне шептались. Это потом Алисента — случайно — услышала обрывок беседы отца и Визериса, тогда уже объявленного наследником короны. Говорили они, что за стенами есть множество потайных ходов, и странные шорохи могут издавать вовсе не крысы. Хайтауэры не были сновидцами, подобно Таргариенам, и свой сон Алисента раз за разом объясняла любовью старого короля к истории, легендам и сказкам. Юной девице сложно не впечатлиться мудростью и благородством. Несмотря на старческую слабость, король Джейхейрис часто делился с ней своими мыслями, а знал столько всего, что невольно заслушаешься. Это потом, когда болезнь затуманила его разум, Старый Король путал Алисенту с давно покинувшей Вестерос дочерью и рассказывал совсем уж небылицы. Сначала же все было совершенно иначе. Наверняка именно девичья фантазия вместе со свойственной возрасту впечатлительностью и порождали эти картины давно минувших лет, такие маловероятные, выдуманные, наверняка не имевшие ничего общего с тем, что происходило на самом деле. Предок всем Хайтауэрам, что избавился от гнездившихся на острове Битвы драконов. Сказки, конечно же. Глупость. Разве можно одолеть дракона топорами и мечами? Разве можно унять их пламя, связать могучие крылья? Разве связались бы ее благородные предки с чарами и колдовством? Объяснение казалось таким правдоподобным, что Алисента сама в него поверила. Она почти забыла, как яростно пыталась себя в этом убедить в предрассветные часы, когда просыпалась в холодном поту, а перед глазами стояли искалеченные драконы. Отец, заметивший состояние дочери, отвел ее к мейстеру. Тот заверил, что столь сильные переживания свойственны девицам ее возраста. Отец покивал и добавил, что благородным леди надлежит держать себя соответственно положению. Семеро свидетели, Алисента об этих наставлениях помнила. Меньше всего она желала разочаровать отца, оказаться недостойной их гордого имени. Она думала, что именно ее манеры, ее безукоризненное поведение, ее следование долгу и ее набожность помогли ей справиться. Еще полгода назад Алисента объяснила бы любой дурной сон недостаточным усердием. Сегодня же она словно впервые увидела себя со стороны и наконец-то заметила кое-что очень важное. Сон не приходил к Алисенте почти четыре года, с самой смерти Джейхейриса. Тогда, в ту страшную ночь Старый Король вел себя почти также, как в первые дни ее службы. Обмолвился, правда, что давно уже не знает покоя и видится ему дурное, просил читать о драконах вслух, а потом и вовсе вспомнил о колыбельных. Алисента могла спеть любую, но выбрала именно ту, из своего сна. Король безмятежно улыбался, будто бы засыпая… Она не сразу заметила, как Его Милость перестал дышать. Откровенно говоря, она вообще ничего не заметила. Король Джейхейрис давно был холоднее замковых камней. Сердце на какие-то мгновения будто льдом сковало. Мысли о Джейхейрисе — даже о его смерти, что случилась буквально на глазах Алисенты, — почему-то приносили сладкий, мягкий покой. Никогда и нигде, ни в уединении в септе, ни в недолгие недели в Староместе, Алисента не чувствовала себя так хорошо. Все страхи, все обиды, вся тоска, вся боль, застарелая и сиюминутная, куда-то отступали. Нехорошо это. Словно разум дурманило. О Старом Короле вообще теперь не следовало размышлять. О странных песнях-колыбельных — тоже. Пользуясь столь редким в стенах Красного Замка покоем, Алисента пообещала, что и о своем сне, и о семейной версии легенды острова Битвы обязательно расскажет Визерису, милостью Семерых ее будущему мужу. Прошлое Хайтауэров, прошлое Простора — тоже история Вестероса, и кто как не король должен оценить это по достоинству. Что же до самого сна… Вздор. Чепуха, недостойная упоминания. Не сон то был, а простой кошмар: вместе с ним приходили дурные воспоминания, и точно уж не мысли о доблести предков. Ничего странного. Всему привычно нашлось объяснение. Нельзя витать облака и высматривать в простых вещах что-то лишнее. Не стоило ей пытаться успокоить предсвадебные тревоги, читая мейстерские труды. Сердце и без того было не на месте. Будто в прошлое вернулась. Алисента в последний раз прикрыла глаза, прежде чем подняться с постели. Не стоило тратить время попусту, поддаваться кошмарам и наваждениям. Не с того, не с этих воспоминаний должен начинаться день свадьбы. Сегодня она должна быть безупречна. Она обязана лучиться радостью и счастьем, но никак не отражать на лице серую усталость от дурных снов. Перед ликом Семерых предстанет исполненная достоинства фигура, а не измученная и напуганная девица. Сомнения так никуда и не исчезли, продолжая грызть ее глубоко внутри. Все, что могла сделать Алисента, — помолиться и зажечь очередную свечу по почившему королю Джейхейрису. Только как еще этим утром успокоить растревоженную душу, Алисента не представляла. Ничего не помогало, и обманывать себя дальше было просто глупо. От мыслей, что крутились вокруг одного и того же, становилось лишь хуже. Правда заключалась в том, что тревога поселилась в сердце Алисенты задолго до того, как вернулся давний кошмар. При дворе и раньше о ней нашептывали разную грязь: и о том, какой именно сиделкой она была для короля Джейхейриса, и о том, как утешала короля Визериса после смерти Эйммы Аррен. Все также негромко, а кто-то вроде принца Деймона — открыто и не скрываясь, говорили и о Деснице, ее отце: стервятник, змея, пиявка, отравил Старого Короля, задурил голову Визерису… Красный замок гудел от слухов что осиное гнездо. Но когда набожная Алисента стала прислушиваться к этим шепоткам, обращать внимание на все эти выразительные взгляды? Разговоры затихали, стоило ей показаться в коридоре, и все же… Что-то неуловимо изменилось. Не привыкла же она подслушивать и подкрадываться? Нет, исключено. Говорить громче стали, не скрываясь? Но и сплетникам глупо было потерять стыд уже после того, как Визерис назвал Алисенту своей невестой. В Королевской Гавани такая открытость была не в чести. Или надеялись, что король изменит решение? Ответов у Алисенты не было. Спрашивать у отца тем более не имело никакого смысла. Вот кто первый списал бы все на женскую натуру и волнение из-за предстоящего брака с королем. Нет, отец не утратил своей извечной осторожности, но не скрывал и искреннего довольства положением дел. Иногда Алисенте казалось, что предстоящей королевской свадьбе по-настоящему радовались лишь двое: сам король Визерис и Отто Хайтауэр. Счастливый будущий муж и непривычно благодушный отец невесты. Нет, сама Алисента и не думала жаловаться. Ей, дочери второго сына, подобного и в самых смелых мечтах видеть не приходилось. Король Визерис был добрым, великодушным и, кажется, оставался искренне к ней расположен. Лучшей партии и представить нельзя. Что же до любви… Кто из благородных леди выходит замуж по любви? Они не в одной из романтических баллад о рыцарях. С самого начала Алисента и не думала обманывать себя. Отец устроил ее брак с королем вовсе не для того, чтобы она теряла голову. Ее обязанность — служить сохранению мира в государстве, где у короля нет сыновей и есть только одна пережившая младенчество дочь. А еще… А еще ей предстояло помнить о благе родной семьи. Конечно же, отец заботился о судьбе государства, но разве интересы короны шли против интересов Хайтауэров? Ничего не идет в руки легко. Отец всегда говорил им с братом, что нельзя получить что-то по-настоящему важное, не приложив усилий. Пока все вокруг смотрят с презрением, подозревают в худшем, нельзя показывать слабости. Леди из благородного дома, дочь Десницы просто не может себе такого позволить. Мелкие неудобства — вроде шепотков за спиной и не только, притворно сочувственных и открыто враждебных взглядов — Алисента терпела со смирением. Только в том и дело, что все это оставалось лишь мелкими неудобствами. От них оставалось лишь неприятное ощущение грязи на коже, с которым гордая дочь семейства Хайтауэр находила силы справиться. Но не от снов и голосов завистников Алисента пряталась в тишине и покое септы, не от этого просила защиты у Семерых. Страхи и тревоги коренились в чем-то куда серьезнее. Слишком многое Алисенте теперь… мерещилось. С каждым днем — все больше, словно пытаясь лишить ее рассудка.

***

Когда на заседании Малого совета король объявил о будущей свадьбе, когда назвал имя своей невесты, когда Рейнира, одновременно разочарованная и гневная, покинула зал, когда лорд Корлис вышел из себя и говорил об оскорблении, нанесенном Веларионам, — тогда все и случилось впервые. На крохотное мгновение Алисенте показалось, что глаза лорда Корлиса изменились. Зрачок вытянулся точь-в-точь как у змея или кошки, а потом фиалковые радужки целиком заволокло молочным туманом. Лорд Корлис гневно хмурил брови и смотрел на короля абсолютно белыми глазами. Даже у мертвецов можно было различить радужку, пусть тусклую, пусть утратившую яркость, пусть затянутую серо-желтой пленкой, но чтобы вот так… У Алисенты дыхание перехватило. Только и оставалось, что про себя вознести молитвы. Лорд Корлис моргнул — и наваждение спало. Отец не раз говорил, что ей нужно быть осмотрительнее. Неосторожное слово, излишне пристальный взгляд, неуместный жест, неподобающий поступок, — все отразилось бы на репутации будущей невесты. Что угодно могло бросить тень на их семью, и оправданий тут не было. Безупречное поведение, вежливость, учтивость и благородство — вот ее доспехи. Поделись Алисента своими страхами, и отец наверняка бы сказал, что свет из окна не так упал, или в глазах сыграл какой-то отблеск. Привиделось от сильных эмоций, не иначе, немудрено для юной леди, которую выбрал сам король. Только нечему там было отражаться. Да и… Алисента помнила, что видела, пусть и гнала воспоминание прочь. Кроме белых глаз ей мерещились серые, словно истлевшие на солнце водоросли в седых волосах Корлиса Велариона. Она видела зеленоватые кости, проступающие сквозь истончившуюся кожу. Мелькнувшие зубы похожи на кинжалы: слишком острые, чтобы быть человеческими. Невозможно. Абсолютно невозможно. Словно из самого Пекла кто-то глядел. Даже если и возможно, это ли происки демонов, или странные игры Неведомого. К огромному стыду, септонам — даже септону Юстасу, что смотрел на нее с подозрением, — Алисента не сказала ни слова. Знала, что поделись она таким с кем угодно, пусть и с людьми веры, и отец разозлился бы. Невеста короля не может видеть лики демонов. Их враги и недруги извратили бы каждое слово. Об их семье судачили и раньше, но теперь… Нельзя вкладывать оружие в руки противникам. В молитвах Алисента нашла было успокоение, но ненадолго. Наваждение не возвращалось, да и поводов тому будто бы не осталось. Принц Деймон, который временами пугал Алисенту и безо всякого морока, не появлялся в столице очень давно. Кажется, он оставил Драконий Камень и сейчас не то гостил у принцессы Рейнис, не то вернулся к своей законной супруге в Рунный Камень. Лорд Корлис покинул Королевскую гавань. Память сделала тот его страшный взгляд не таким ярким, почти превратила в тусклое воспоминание, в глупые домыслы девицы, напуганной оказанной ей великой честью. Оказалось, что и без громких скандалов душа Алисенты была не на месте, и подготовка к свадьбе нисколько не помогала с этим справиться. Сначала ее обманывали глаза. У людей даже в солнечный день двоились тени: серые, синеватые, лиловые силуэты плясали на камнях и траве где им вздумается, а иногда и вовсе отделялись от хозяев. Стены Красного замка то шептались, то грохотали, то вовсе недовольно ревели — словно люди, говорящие на каком-то ином языке. Под забралами шлемов некоторых Золотых плащей Алисента видела не лица, а серый дым и алые искры. Перья и чернила отца постоянно мерцали слабым изумрудным светом, и целые слова, которых никто и никогда не писал, проступали между строк на пергаменте. В дверях покоев почившей королевы Эйммы торчали лезвия ножей, пробивших доски насквозь изнутри. Только отчего-то никто не спешил убирать ни эти ножи, ни птичьи перья, что каждое утро появлялись у самого порога: словно прислуга и не видела ничего. Не замечал никто и глубоких луж из темной воды, что тут и там собирались на самых разных этажах Красного замка. Алисента лично видела, как сир Кристон, сопровождавший принцессу Рейниру, наступил в одну такую лужу — и шагал дальше как ни в чем не бывало. Мокрых следов на плитах не осталось, а край белого плаща, коснувшийся воды, даже не намок. И двух седмиц не прошло со дня того заседания Малого совета, когда к дурным видениям прибавился запах сырой земли и дыма. Но если дым еще можно было объяснить чадящими светильниками и факелами, то земля… Невозможно. Не в башне Десницы, не в Твердыне Мейгора. Слишком высоко, чтобы пахло, будто во влажных подвалах или каком склепе. Признаться, на седьмой день Алисента уже не знала, что хуже: вонь, которую в иной день приносило к самому Красному замку с узких улочек Королевской гавани, или затхлая, мертвенная сырость, что бесконечно стояла в носу и забиралась в горло. На восьмой день ничего не изменилось, на девятый, на десятый… А на четырнадцатый — Алисента невольно считала дни — король подарил невесте простое, но изящное ожерелье. Гладкий зеленый камень в оправе, выполненной в форме дракона, и тонкая золотая цепь. Пришлось снять подвеску с семиконечной звездой, чтобы примерить. Камень, несмотря на не по-весеннему жаркий день, не нагрелся до самого вечера. Пустяк, в любой другой момент она бы и внимания не обратила. Но тогда именно эта прохлада оказалась спасительной, позволяя собраться. В окружении вещей, которые не то происходили, не то просто мерещились, Алисента едва не забыла о самом важном. О единственном, что вообще имело значение. Она — невеста короля. Выбранная им самим из всех девиц Вестероса. Она со всем справится. Она будет достойна. О, Алисента почти убедила себя в тот день, что никакого запаха сырой земли — теперь ее преследовал могильный холод, к которому примешивалось что-то мерзко-сладковатое — не было вовсе. Наваждение и правда ослабело, отступило, размылось… Но так и не исчезло до конца. И, что куда хуже, вернулось в совершенно другой своей форме. Очередным утром, когда до церемонии оставалось меньше месяца, привычный завтрак оставил во рту неприятную, чуть различимую терпкую горечь. К обеду все прошло, а следующим утром… Все, даже обычные фрукты, даже совершенно чистая вода прямиком с кухонь казались безвозвратно испорчены. Алисенту буквально преследовал горький привкус, напоминающий не то полынный отвар, не то желто-оранжевые ягоды, что они с братом однажды ели в Староместе. Она даже заподозрила, что ее пытаются отравить. Мороки — одно, но изменившийся вкус любой еды настораживал куда серьезнее. Рассудив, что избавиться от будущей королевы и десницы удобнее разом, Алисента наконец-то поделилась своими страхами с отцом. Тот снисходительно улыбнулся, посоветовал не беспокоиться попусту и рассказал, будто и ее мать когда-то призналась ему, как страшно волновалась перед свадьбой. Алисента тем вечером от отчаяния успела снова расцарапать кожу до крови, прежде чем поймала абсолютно серьезный взгляд отца. А пару дней спустя услышала, что верные им люди проверили все, но яда или хоть чего-то похожего так и не нашли. Впору радоваться, что ее подозрения приняли всерьез. Вот только Алисенте было не до того. Если не яд, если не кто-то из недругов семьи постарался, значит, в ней самой и крылась проблема. Это ее рассудок играл с ней в игры. И, будто мало того, ее странное поведение заметили — и, конечно же, все превратно истолковали. По Красному замку прошел новый слух: что леди Алисента в тягости, отсюда и спешка со свадьбой. Вздор, конечно же. Невозможная, лживая грязь, которую опровергнуть было проще простого, но как остановить слухи? Отец злился, пусть и пытался не подавать вида. Горечь никуда не исчезала, мороки не пропадали. К счастью, никакой болезненной слабости эти наваждения не приносили, только изредка заставляли сердце биться чаще. В голову лезло дурное. Может, и не было у Хайтауэров больше верных людей? Может, потому ничего и не обнаружилось? От страха руки совсем заледенели. Перспективы — одна лучше другой. Сойти с ума или позволить себя отравить. Если не сейчас, тогда на свадебном пиру. Хотя так думать с ее стороны и неосмотрительно, мало ли у их семьи недругов. Решат, что для дочери пиявки-десницы дожить до свадьбы с королем — лишнее, слишком большая честь. У Алисенты не было никакой власти хоть что-то этому противопоставить. Вся ее защита — положение отца и расположение короля. Такая беспомощность перед опасностью пугала Алисенту куда сильнее, чем самое страшное наваждение.

***

Все, что ей оставалось, — просто не обращать внимание на морок и держать спину прямо. На бесконечные странности и ужасы, что проступали то здесь, то там. И, словно нарочно, неправильное и невозможное как с цепи сорвалось. Оно было повсюду, куда не взгляни. Сложно оставаться невозмутимой, когда вокруг такое. К счастью, Алисенту выдавало разве что слишком бледное лицо: даже отец ничего больше не разобрал. Его полный подозрений взгляд скользнул по пальцам, ладоням — но расцарапанная кожа давно уже зажила. Белые отметины и полумесяцы от впившихся в руки ногтей отец наверняка списал на обыкновенное волнение. Так что он только поцеловал дочь в лоб, негромко сообщил последние новости и даже попытался найти нужные слова, чтобы унять ее тревоги. Он подтвердил, что оскорбленные Веларионы на празднование не прибудут. Только принцесса Рейнис отправила сухое и очень формальное поздравление своему кузену-королю. Еще он заверил Алисенту, что принц Деймон на свадьбе не появится: не после того, что заявил королю по поводу нового брака с девицей Хайтауэр. Хорошая новость, даже очень. Никто не умел испортить самый светлый, самый приятный момент так, как это делал принц Деймон. Отец обмолвился о лордах, на которых уже сегодня ей стоит обратить внимание. К счастью, не стал вспоминать о матери, как почувствовал, что это не даст дочери нужной уверенности, скорее наоборот. Она со всем справится, про себя повторяла Алисента за отцом. Она с достоинством будет нести их гордое семейное имя. Король ей благоволит. Нет причин для тревоги, ей нужно лишь исполнить свой долг… Она повторяла для самой себя одно и то же. Она обращалась в беззвучных молитвах к Семерым. Ничего не помогало. Покой не желал приходить. Неправильных, тревожных мелочей становилось все больше. У отца, когда он говорил, когда он целовал ее, была одна тень. А у служанок — целых три, и тени эти, слишком густые и темные, не рассеивало пламя свечей. Вода, в которой Алисента купалась тем утром, отливала перламутром, а вместо того, чтобы собраться каплями на коже, обратилась инеем. Шпилька, которой ей закалывали волосы, глубоко оцарапала шею. Алисента старалась не думать о том, как эта шпилька с тихим стуком опустилась на столик — а пару минут спустя исчезла, будто ее и не было там вовсе. И царапина… Ничего не осталось. Ни в отражении не различить, ни почувствовать под пальцами. Кожа мгновенно зажила. Если бы не крохотное пятно — кровь со шпильки капнула и подсохла, едва различимая среди рельефной вышивки на рукавах нижнего платья, — Алисента поверила бы, что ей показалось. Приснилось. Стены гудели. Снова. Трещали, как поленья в растопленном камине, и дрожали, подобно плохо закрепленным гобеленам. Зато ее собственные шаги не отдавались ни в покоях, ни в коридорах ни единым звуком. Стоило служанкам ненадолго выйти, Алисента не удержалась, подошла к одной из стен, провела ладонью по обивке… Гобелены оказались теплыми, почти горячими, словно летнее солнце несколько часов к ряду жгло их лучами. — Невеста. Не бойся ничего, невеста. Нас не бойся. Ешь, пей, радуйся… Сбивчивый шепот — трескучий, будто кто-то мелкие камни пересыпал из ладони в чашу — ударил в уши. Алисента одернула руку и отшатнулась. Чудом не запнулась о ковер и не упала. Заозиралась: в комнате никого не было. Даже двери казались плотно заперты. Несколько дней назад Алисента не поверила бы своим ушам. Но сегодня, сейчас… Да, бесконечные попытки в чем-то себя убедить не принесли покоя, но подарили глубочайшее смирение с происходящим. Алисента поймала себя на мысли, что больше не удивляется. Когда она успела привыкнуть? — Он властвует над ними, он тебя сбережет. Никто не осмелится пойти против его воли, — снова зашептали стены. — Ты слышишь нас, ты уже слышала их? Или ты не прислушивалась? «Он» — это король, раз «властвует»? Визерис? В голове сами собой всплыли будто бы чужие мысли. Объяснение. Кто еще, кроме короля. Хозяин земель, хозяин замка… Алисента оборвала себя, подавив желание хлопнуть себя по щекам. Она так и не произнесла ни слова. Говорить со стенами или, в лучшем случае, с кем-то, кто за этими стенами скрывался, — абсолютное безумие. Даже если там человек, нельзя спрашивать что-то, не видя лица, не зная намерений. Неосмотрительно. Сердце пропустило удар. А что, если ее хотят убить и просто отвлекают, чтобы не закричала, не привлекла внимания? — Не бойся, — повторил гулкий шепот, что донесся уже совершенно с другой стороны. Голос не стал тише и снова звучал так, будто говоривший стоял вплотную к Алисенте. — Ты нужна ему. Он давно думал, как бы теперь… Остаток фразы растаял: одна из служанок вернулась. К добру или нет, но на этот раз у нее не было ни одной тени. Утренний кошмар напрочь забылся. Теперь Алисенту беспокоило то, что именно ей не успели сказать. Словно проклятые стены и правда могли раскрыть ей какую-то тайну. Говорящие стены Красного замка. Такого слышать ей точно не доводилось.

***

Боги — или все же демоны? — не знали пощады. Едва Алисента сумела справиться с вездесущими странностями, едва сумела взять себя в руки и пронести — безукоризненная в своей чистоте и невинности, изящная королевская невеста — через церемонию в септе, через пир, как на нее обрушились новые испытания. Никакие добродетели, никакая скромность и мягкость не помогали, когда дело касалось родичей короля. Виски тянуло, а выгоревший от многочисленных светильников воздух душил. Гости поднимали кубки за короля и королеву, танцевали и спорили о всяком. Чужая болтовня бесконечно гудела у Алисенты в ушах, заставляя вспомнить гомон и крики рыночной площади в Староместе. Одно удивляло: стоило чуть прислушаться, и получалось разобрать беседу кого угодно из присутствующих в зале, даже тех, кто сидел слишком далеко от королевского стола. Алисента и осознать толком не успела, насколько это странно, как между поздравлениями поймала пристальный взгляд Рейниры. Та широко и почти радостно улыбалась, будто бы не встречала подругу ледяным молчанием только седмиц к ряду, вот только… Алисенте ли не знать, как выглядела искренняя улыбка падчерицы. Эта же не сулила ничего хорошего. Лорд Талли взял слово, с позволения короля нарушая очередность, но Алисенту это сейчас не слишком беспокоило. Она слушала вполуха, не в силах отвести взгляда от Рейниры. От танцующих отблесков пламени чужая прическа — мудрено уложенные вокруг головы косы — напоминала не корону, а гнездо змей. Белых, с легким охристым оттенком, оживших и… ползающих. На мгновение прикрыв глаза, Алисента выдохнула и вдохнула. Глоток вина из кубка — лорд Талли очень вовремя закончил свою речь — успокоиться не помог и нисколько не прояснил сознание. Мерзкая горечь, от которой уже который день некуда было деться, обожгла все внутри. Не закашляться получилось только чудом. Визерис тепло улыбнулся и совсем ненадолго в каком-то поддерживающем жесте коснулся запястья Алисенты. Рейнира совершенно точно закатила глаза, и за ее спиной ненадолго проступила неясная красная тень. Голоса гостей разом стали тише. — …если ему так нужно снова жениться, мог бы выбрать кого угодно, — раздался голос Рейниры будто бы за спиной Алисенты. Вот уж чего точно быть не могло. У Рейниры даже губы не шевелились. — Почему ее? Она же моя. — Видимо, мой брат уверен, что ее достоинства перевешивают недостатки. Алисента вздрогнула от неожиданности. Этот голос она легко узнала. Насмешливый, чуть ленивый, прохладный тон принца Деймона. Принца, которого сегодня не могло быть в этом зале. Алисента еще внимательнее поглядела на соседей Рейниры за столом. Никакого принца Деймона. Ни намека. Но кто и как тогда разговаривает? — Ты мог прийти и отговорить отца. Даже сегодня, почему нет? — теперь Рейнира скучающе изучала свое отражение в столовом ноже. Абсолютно молча, едва-едва поднимая уголки губ. Но ее голос, который почему-то слышала Алисента, казался капризным и требовательным. — Мне недвусмысленно запретили, племянница, — отрезал Деймон. — Только представь, мне — и присутствовать на таком торжестве. Представь, какой раздор… — …как будет весело, — перебила его Рейнира. — Не понимаю отца. Я разливаю кривым и толстым лордам вино, чтобы держать это в узде, а тебе сюда нельзя? Алая тень за ее спиной снова пришла в движение, задрожала часто-часто. Словно… Словно громко, искренне смеющийся человек. — Дорогая племянница, ты злишься, что у тебя отобрали твою Хайтауэрскую ведьму? — Да какая из нее ведьма, — с презрением бросила Рейнира, со стуком положила нож и гневно сверкнула глазами. — Смотрит и не моргает, будто и впрямь знает что-то. Даже подойти смелости не набралась. Трусливая дура. Пустая, как и ее папаша. — А ты проверь. Мне такого удовольствия не досталось. Я-то ничего не вижу, Визерис постарался, — с усмешкой почти прошипел Деймон. — Рассказать, как проверить? Отто из-за моих Золотых плащей так… — …сента. Алисента, все хорошо? — с голосом короля чужая беседа растаяла, оставив после себя только прожигающий взгляд Рейниры. Пришлось спешно взять себя в руки и наконец обратить внимание на торжество. Словно эта свадьба оставалась для Алисенты хоть сколько-то праздником, а не испытанием стойкости. К счастью, хватило даже не ответа, не улыбки, а одного внимательного взгляда, чтобы король вернулся к былому веселью. Разговор Рейниры и Деймона не имел никакого смысла. Нет, он был невозможен, нельзя говорить с кем-то, кто находится за тысячи лиг от собеседника. Но даже если это исключить, оставались сами слова. Фразы складывались в какую-то бессмыслицу. Алисента просто ничего не понимала. С другой стороны… Отец говорил, что для них — и для Рейнис, и для Деймона, и даже для юной, веселой и жизнерадостной Рейниры — Хайтауэры никогда не станут достаточно хороши. С Деймона и правда сталось бы явиться и испортить торжество просто из нелюбви к деснице. Только Визерис способен оценить их верность короне по достоинству, отдать должное их усилиям. Только он признает, что кровь андалов и первых людей, что текла в жилах Хайтауэров, не уступает крови Старой Валирии. Да, Таргариены оставались драконьими всадниками, но и ее собственная семья имела историю ничуть не менее славную и древнюю. А еще говорили, что предков Хайтауэров почитали за колдунов. Вздор, конечно же. Праотцы и праматери их семейства были благородными, богобоязненными людьми. Легенды о чародействе и магии оставались лишь страшными сказками, выдумкой. Хотя, как бы неприятно не было это признавать, обиженная Рейнира могла в приступе гнева назвать ее ведьмой. В сознании еще промелькнула мысль, что слишком уж много старых преданий и сказок о Хайтауэрах отчего-то пришлось вспомнить перед свадьбой, — и тут же исчезла. Внимание пришлось обратить на Рейниру, что с самым любезным видом пересела поближе, придвинулась почти вплотную и с искренним участием стиснула предплечье Алисенты. Пальцы сомкнулись поверх широкого плотного рукава, накрыли едва различимое пятно подсохшей крови — как раз там, где в разрезе проглядывали кружева и вышивка нижнего платья. — Поздравляю, — громко и радостно произнесла Рейнира, а потом поцеловала ее в щеку. Кожу вдруг обожгло. По-настоящему, без фигур речи, на которые можно было наткнуться в дурных историях. Точно раскаленный уголь приложили. Невозможно. Снова разум пытался ее обмануть. Пришлось удержать лицо, не выдохнуть даже от сильной боли. В ответном жесте Алисента подалась вперед: они с Рейнирой даже не говорили с того самого заседания совета, когда было объявлено о свадьбе. Сама она и правда не хотела никакой вражды. Король, довольно кивнув, отвернулся: за столами кто-то из благородных гостей уже предлагал сопроводить жениха и невесту в их покои. — Кто бы мог подумать, да? — вопрос даже у самого уха прозвучал едва слышно, но настолько ядовито, что теперь Алисента едва не отшатнулась. Косы Рейниры снова будто бы шевельнулись, послышалось не то шипение, не то рык. Вся доброта, все внимание пропали с чужого лица, которое закаменело и стало похожим на маску бродячего актера. В потемневших же глазах читалось плохо скрываемое бешенство: такое, какого еще пару мгновений назад не было. — Провожание! — подхватили гости. Стоило ответить Рейнире, но как? Подруга… Падчерица уже надумала себе дурного, мало ли что еще при дворе ей нашептали, в каком свете выставили Алисенту. Неужели поверила во все эти отвратительные, полные яда слова? — Ты ледяная, — объявила Рейнира и с лживой заботой скользнула пальцами к запястью, туда, где рукава открывали кожу. Мгновения какие-то прошли, не дольше: музыканты едва-едва собирались запеть. Только от прикосновения остался красноватый след, а руку обожгло даже сильнее, чем лицо минуту назад. — Точь-в-точь как у покойницы. И бледная. Пей. И, прежде чем присоединиться к гостям в пении, Рейнира плеснула Алисенте в кубок еще вина. Алая тень теперь казалась едва различимой и покачивалась в трех шагах за их спинами, у самой стены. Словно там, где ее не увидели бы… Не увидел бы кто? Король? Что такое происходило? Рейнира уже широко улыбалась и подпевала, не подступаясь к Алисенте: дожидалась, пока подойдут гости. Она негромко пела, Алисента слышала это своими ушами, видела, как шевелятся губы… — Мертвячка. Холодная как лед. Я проверила, слышишь? — гремел недовольный, отрывистый голос Рейниры, заглушая и пение, и музыку, и гомон толпы. — Глаза горят их проклятым золотом. Все королевство могло увидеть, кто не слепой. Отец как любовался. Отвратительно, зачем ему это? У Алисенты закружилась голова, когда гости из числа верных дому Хайтауэр людей подняли ее на руки. Не было никакого второго голоса. Не могло быть. Это все от волнения. А еще ей было по-настоящему холодно. И освещенный тысячей огней Красный замок, от залов и коридоров до ее опочивальни, казался все темнее и мрачнее. В пение музыкантов, в радостные возгласы гостей вмешивался неясный тяжелый гул, а стены точно качались. Лунный диск, видневшийся в черных провалах окон, не сиял привычным серебром, а переливался от багряного к фиолетовому. В опочивальне, на одной из подушек обнаружилась шпилька с чуть потемневшим острием: та самая, что с утра оцарапала ее до крови. Алисента старалась изо всех сил, пытаясь прогнать наваждение. Вот только едва из ее покоев вышел последний из гостей, перед глазами разом почернело, — и она лишилась чувств, свалившись прямо на руки тусклой, незнакомой служанке. Прежде чем мир вокруг совсем исчез, Алисенте еще почудился голос принца Деймона, отвечающего на какой-то вопрос, но кому и о чем — она совершенно забыла. — Значит, Визерис решил взять в жены ведьму.

***

В сознание Алисенту вернула очень простая, разом своя и чужая мысль: все закончилось. Стены Красного замка все также хрипели, выли, гудели и едва различимо о чем-то шептались. Металлический запах старой, даже древней крови, которой орошали когда-то камни, никуда не исчез. Мертвая, землистая сырость из потайных ходов и подвалов все еще лезла в нос, пробуждая желание закутаться в одежды, прижаться к кому-нибудь… живому. Теплому. Прижаться теснее. Какой-то части ее рассудка такое желание казалось если не странным, то подозрительным. Но ощущалось-то оно абсолютно правильно и естественно. Теперь и то, что оно считала наваждением и мороком, насланным если не демонами, то ядом, не вызывало удивления. Алисента будто бы всегда видела эти тени, странные глаза, чужие хвосты и крылья, озера из мертвых слез, царапины на стенах и лезвия в дверях, слышала беззвучные голоса, просто предпочитала не замечать. Словно что-то заставило ее прозреть. Разум охватила искристая, теплая радость. Наверное, так себя чувствует человек, который встал на ноги после долгой болезни или выбрался из десятилетнего заточения в каменном мешке. Хотелось скорее распахнуть глаза и проверить, не приснилось ли ей все это. На доли мгновения стало страшно. А вдруг и правда, дурной сон? Вдруг она поднимется из постели, а сегодня — никакой не день свадьбы, даже не день заседания Малого совета, а тот черный, ужасный день турнира, когда умерли крылатая королева и ее маленький принц-сокол? Шепот десятков голосов, знакомых и не очень, стал ей ответом. Чья-то тяжелая рука коснулась волос Алисенты. Теплые, сухие пальцы едва задели шею, вынимая костяной гребень, а потом коротко прошлись по обжигающим отметинам на коже, что оставили острые зубцы. Точно не отец. Тот никогда не был щедр на ласку, на объятия. Поцеловать ее в лоб, погладить по щеке, раз за разом высматривая в ее лице что-то, унаследованное от почившей матери… Вот и все, на что можно было рассчитывать дочери Отто Хайтауэр. Не матушка, конечно же. Матушка давно мертва, и боги не могли оказаться столь милосердны, чтобы обратить столько лет дурным сном. Не братья. В комнате тогда не стояла бы такая тишина. Да и прошли те годы, когда Гвейн был малышом, сбегал от слуг и тянул ее за волосы, все просил почитать ему или спеть. Гвейн так любил засыпать под ее голос. Алисента невольно поежилась, дернулась, собираясь хотя бы сесть, но все те же руки удержали ее за плечо. Едва прикрытое тонкой ночной рубашкой плечо. — Все хорошо, — послышался голос короля. Не сон. Все не сон. Алисента распахнула глаза, осознавая, что ее голова покоится на коленях короля. Мужа. Сердце пропустило удар. Воздух в груди разом закончился. — Ваша милость, простите… — торопливо начала она и снова попыталась сесть, только где там. — Тише, — король держал крепко, ухитряясь расправлять пряди ее волос. — Дыши. Служанок или мейстера в покоях не обнаружилось, а там, за окном, уже светало. Сама Алисента, босая, облаченная в одно только ночное платье, невесть как оказалась в постели. Все многочисленные шпильки и гребни, что держали ее волосы цвета темного меда, с самого утра собранные во что-то подобающее торжеству, больше не впивались в кожу и теперь аккуратно покоились на подушке. Неужели Визерис Таргариен, великодушный правитель Семи королевств, первую брачную ночь провел в компании бессознательной жены, расплетая ей тугие косы и разбирая пряди? Какой позор, какое неуважение к супругу! Великие Семеро, отец будет разочарован ее поведением. Сердце отчаянно стучало, тягучей болью отдаваясь в груди. Навязчивый запах сырости стал во много раз сильнее, стиснул горло, не позволяя вдохнуть поглубже: оставалось только бессмысленно открывать рот. Даже закашляться не получалось. Звуки Красного замка — все шорохи, скрипы, шепотки — закружились вокруг, оглушая. Алисенте казалось, что она может разобрать стук каждого живого сердца до самой кухни, пересчитать всех гостей и служанок, что остались этой ночью в дворцовых покоях, даже слово в слово повторить некоторые из разговоров. — Ну-ну, милая, — мягко удержал ее руки король, позволяя рассудку вцепиться в свой негромкий, уверенный голос. — Так бывает поначалу. Ты сейчас привыкнешь. Дыши. Балдахин над их постелью все качался, и там, среди алой бахромы, вились другие тени, игривые и любопытные. Сам король покровительственно улыбался, не сводя глаз с лица Алисенты. Тихий голос где-то глубоко внутри шепнул, что есть в этом взгляде что-то очень знакомое, но рассудок не желал слушать какое-то глупое предчувствие. Король выглядел слишком уж довольным для мужчины, рассчитывающего на удовольствия брачной ночи с молодой женой, а получившего лишь бессознательную девицу, еще и напуганную невесть чем. И самое ужасное, Алисента просто не представляла, как ей оправдаться. Не рассказывать же правду, но и врать своему королю и мужу было никак нельзя… Она не закричала только чудом, когда разглядела за спиной короля огромную красно-черную тень. В полумраке та казалась едва различимой… Хотя нет. Не в полумраке было дело. Алисента сейчас видела мир вокруг также как днем, если не лучше. Она могла различить каждый завиток узоров на обивке кресла, которое стояло в самом темном углу опочивальни. Она сумела бы пересчитать количество драконов, плясавших на гобеленах, если бы пожелала. И все это — в предрассветном сумраке покоев без единой свечи или лампы. Тень с тусклыми красными завитками — точь-в-точь чешуя — не просто качалась за спиной короля, подобно тому силуэту на пиру рядом с Рейнирой. Эта тень заполняла собой если не всю комнату, то большую ее часть, укладывалась вокруг крупными витками, словно змеиные кольца, ласкалась у самых босых ног короля, будто голодная кошка. Звуки отступили и больше не путались, не гремели в ушах. Тяжелый запах сырой, проклятой земли ослабел, точно минуту над не ощущался так, будто этой земли ей в нос набилось. А король… Король все оставался таким же торжествующим, словно Алисента ему только что принесла долгожданного наследника мужского пола. Наверное, так мог бы выглядеть ее отец, когда узнал, что станет королевским зятем. В памяти снова шевелилось что-то важное, что-то еще не озвученное, неясное. Думалось тяжело, и приходилось удерживать внимание только на самом сильном и ярком. Прикосновения короля почему-то не обжигали, хотя Алисента помнила, каким огнем ощущались рук Рейниры сегодня на пиру, и какие болезненные красные пятна горели на коже, когда во время провожания ее раздевали гости. Почему чужие прикосновения обжигают? Почему у живых такие горячие руки? Страх перед огромной необъяснимой тенью медленно отступал. — Ты все видишь, верно? — степенно произнес король. Лицо Визериса Таргариена никак не вязалось с этими интонациями. Он не говорил так на Совете, он не разговаривал так с отцом, с Деймоном, с Рейнирой. Было в его голосе что-то неуловимо знакомое. Забытое. Там, где в памяти прорисовывался нужный образ, отчего-то стоял густой сероватый туман. — Новая королева, — зашептали стены Красного замка, и завитки-тени с балдахина спустились ниже. Король махнул рукой — и отогнал их, как назойливых мух. — Почти, осталось не так уж и много, — произнес он, и его собственная тень зашипела и зарычала, вторя его словам. — Королева-ведьма, — подхватили камни в стенах Красного замка. Король только кивнул, наконец позволяя Алисенте сесть и выпрямиться. — Хайтауэры — верные слуги Семерых. Среди нас давно нет ведьм и колдунов, — произнесла она, в последний момент изменив должное «не было» на «нет». Они были, просто очень давно, и потомки решили молчать об их именах. — Чепуха, — невозмутимо заявил король, словно они спорили о местонахождении Соториоса. — Ведьма не обретает всей своей силы, пока стоит обеими ногами на этой земле и под этим небом. Мало просто увидеть что-то еще, милая. Нужно… — Умереть, — кивнула Алисента, сложив руки на коленях. То, что ей теперь объясняли, казалось очевидным и давно знакомым, хотя она была уверена: никто и никогда не рассказывал ей о колдунах. Алисента просто все это знала. — Переродиться, — снисходительно поправил ее король. — Свадьба для этого подходит лучше всего. Она устало моргнула, выдохнула и убрала с лица упавшую прядь волос. — Зачем королю нужна ведьма? — тихо спросила Алисента. Тот тихо рассмеялся, даже глаза прикрыл. Туман, укрывавший воспоминания, пришел в движение. Визерис Таргариен смеялся не так. Он хохотал громко, самую малость запрокидывая голову, хватался руками за что-нибудь или кого-нибудь перед собой. — Мне не нужна ведьма. Мне нужна Алисента Хайтауэр, которая унаследовала колдовскую силу ее гордого и хитрого семейства, — прямо заявил король. — Девица, чьи предки когда-то смогли чарами и мечом извести десятки драконов с острова Битвы. Леди, которая сама того не зная, поила старого короля Джейхейриса мертвой водой, как пожелали его наследник, принц Визерис, и предложивший это наследнику Десница, Отто Хайтауэр. В словах короля не было обвинений, не слышалось ни намека на злость, только веселье и крохи любопытства. Слишком знакомые интонации. Она их знала, она сотни раз их слышала, просто почему-то никак не может вспомнить… — Ваша милость, мой отец верен короне, — выдохнула Алисента, но осеклась под чужим взглядом. — Мне нужна та, которая не зная своей силы сумела древней песней убаюкать могучего дракона, — почти торжественно объявил король, помогая ей подняться и подводя ее к совершенно черной стене. Мгновение — и поверхность стала идеально ровной, отражая обе их фигуры как огромное зеркало. А еще тень, которая с королем представляла единое целое, от которой веяло древностью, силой и властью. В памяти медленно всплывали путаные кровавые предания, слишком старые, чтобы быть записанными в правдивых подробностях. Легенды, обрывки которых Алисента впервые услышала лет пять назад, когда глухой ночью ее отец, Отто Хайтауэр, разговаривал с принцем Визерисом. Тогда ей было не разобрать ни лиц, ни имен, получилось только почувствовать плохо скрытых общий страх. И услышать те, другие слова, которые совсем юная Алисента поняла по-своему. Старый змей не отдаст власть так просто. Он выпьет из Семи королевств все соки и превратит в такие же развалины, какие были теперь на месте Валирии. Алисента наконец-то узнала интонации. За ее спиной говорил вовсе не Визерис Таргариен. — Король Джейхейрис, — выдохнула она, вздрогнув от ужаса. Чужая тень тотчас оплела ее ногу, кольцом легла вокруг талии, мешая шевельнуться. Острая чешуя царапала тонкую кожу за лодыжке. — Благодаря тебе, милая, я — Визерис. Не нужно кричать о другом, — все так же спокойно и мягко поправил ее король. Его пальцы чуть крепче сжали ее плечо, без намека на угрозу или желание причинить боль. — Другое лорды просто не поймут. Конечно же, дорогой Отто разберется. У Отто совершенно блестящий ум. Только это ему не к чему, милая. Не будем выносить из семьи недобрые тайны. Я помню про мертвую воду, но не держу зла. Если бы Отто по своей же воле не отправил ко мне тебя, если бы не ваши удивительные семейные песни, все сложилось бы иначе. Я отправился бы к Неведомому, как все и думали. Алисента молчала, опасаясь, что любое ее слово станет приговором для отца. Король отвел ее локоны на спину, коротко коснулся губами обнаженного плеча, а потом твердым движением заставил поднять подбородок и взглянуть на их общее отражение. — Я умею быть благодарным, — медленно, почти по слогам протянул он. — Я думал, глаза Хайтауэрской ведьмы окажутся зелеными, а они переливаются расплавленным золотом. Так даже краше, милая. Ты еще девочкой сумела такое, что не далось королеве Висенье с ее магией. Ты всему научишься, а я дам тебе большую силу, на которую Хайтауэры и рассчитывать не могли. Взамен ты будешь мне верной, послушной женой. Мы будем семьей, и мои глупые, слепые родичи не причинят тебе вреда. Ни Рейнира со своим огнем, что тянет из людей жизнь. Ни Деймон, чья сила — разрушение. Ни Рейнис, что в общей с мужем жажде власти объединила линии огня и воды. Мы проживем долго, и однажды ты опять споешь мне ту колыбельную, чтобы я снова мог вернуться. Я скажу, в ком я пожелаю возвратиться. Все еще безмолвная, Алисента не могла отвести взгляд от собственного лица. Об этом говорила Рейнира. Колдовское золото пылало в ее глазах, сияло и переливалось, отблесками играло по волнам волос. Король сказал, что ждал зеленого пламени, но зеленое — мертвое и гневное. Оно может загореться, если колдун нашел себе противника. Так и появился когда-то маяк на Высокой башне. Королю, что мог убить Алисенту, просто накинув еще один виток тени на тонкую шею, об этом знать не стоило. — Я уже поклялась в септе. Был ли у нее выбор? Разве не поздно отказываться от своих слов здесь и теперь? — Если ты не желаешь силы, власти… Если в самом деле желаешь принца Визериса или желаешь покоя, — король даже не поцеловал, а просто коснулся губами ее виска, — я пойму. Я должен признаться, эта вторая природа и мне дается нелегко. Взгляни, каков твой муж. Возможно, времени в этом теле у меня меньше, чем я рассчитывал. Откровенность этого короля перед супругой оказалась отвратительна. Он протянул вперед руку, точно Алисенте и правда нужно было увидеть то не в отражении, а напрямую. Неестественно светлая кожа подсохла и натянулась, лопаясь тут и там от малейшего движения. По предплечью бежала сукровица, смешанная с редкими каплями красно-коричневой крови. — Лицо выглядит хуже, — спокойно произнес король. — Не смотри, если не желаешь. Конечно же, Алисента тотчас вскинула голову — не от смелости или из любопытства, ее будто что-то толкнуло. На щеке короля — лицо Визериса, но улыбка, движения бровей Джейхейриса, — кожа глубоко треснула в нескольких местах, слезла о виска до подбородка и висела теперь широкой полосой, обнажая мышцы. И все же Алисенте не было страшно. Ни тогда, ни теперь она не боялась Старого короля. Тогда перед ней оставался измученный болезнями, как она полагала, человек, переживший слишком многое, потерявший детей и внуков. Теперь ее касалось древнее, могучее существо, обезображенное собственными же чарами. Колдовство отвратительно. Это не та магия, крохи которой изучают в Цитадели, здесь Алисенте открывалось что-то во много раз худшее. Таргариены, что были драконьими всадниками, известны Вестеросу. Но отродья валирийской крови, что несли в себе что-то еще, нечто мертвое и противоестественное, — это совершенно другое. Тайное. Старый змей уничтожит эти земли и эти народы. Все погибнет, как погибла Валирия. Отец подозревал и попытался что-то сделать, но это не помогло. Великий Змей. Так почему это могучее чудовище берет ее в жены? Зачем помогает открыть силу? Знает, что ей не поверят, но соблазняет встать на его сторону добровольно — или подарить покой. Видимо, все-таки убить до конца. На что же такое способна она, ведьма из рода Хайтауэр, которая не вспомнила еще всей семейной мудрости? — Тебе нужно время, милая? — тихо спрашивает король, глядя на нее из отражения пустыми, лишенными глазных яблок провалами на лице, и только крохотные алые всполохи мерцают там в глубине черепа. Кожа человека, чьим телом он завладел, чье сознание уничтожил, местами отслаивается, только чудом не обнажая жилы и вены. Алисента не боится. Не после всего того, что она видела и слышала в последние недели. Не после того, что она знает теперь. — Нет, — твердо произносит она, сплетает старческие, желтоватые пальцы со своими, а потом прижимает чужую руку к груди. Золото в глазах вспыхивает, и там, где кожа треснула до крови, медленно затягиваются раны. — Я не желаю покоя. Великий Змей Валирии, что когда-то носил имя Джейхейриса Таргариена, а теперь стал его внуком, Визерисом, подхватывает свою невесту на руки и целует уже по-настоящему. Ползучая черно-красная тень вплетается в его полуистлевшую щеку, но не успевает залатать или прикрыть изъяны до конца. Алисента даже не вздрагивает, когда впервые видит мужа-короля настоящим, без зеркальных стен и мороков. Не выдавая брезгливости, она невесомо касается плоти там, где еще не залеченная кожа сходит клочьями, а вместо мышц обнажается медно-коричневая чешуя. Отступать давно уже стало поздно.