Пантеон

Там, к югу залива, из воды торчали скалы, еще отмеченные на картах. Кажется, именно их называли Копьями сардиньего короля, и принадлежали они проклятым колдунам из рода Хоаров, ныне величавшим себя королями Островов и Рек. Что ж, землей и водой они действительно владели. Дыхание же, как гласили предания, у них отняли не то три ведьмы побежденного древнего рода, не то разгневанные боги, не то кто похуже. Хоарам после совершеннолетия было позволено сделать лишь семь вдохов, и даже тогда каждый выдох отравлял все, что проклятому принадлежит, и все, что ему дорого. Владения Таргариенов лежали куда дальше, многими лигами чистой морской воды к северо-востоку. По совести говоря, не стоило не то что охотиться здесь, но даже лишний раз летать над землями Хоаров. Увы, обстоятельства не всегда к тому располагали. Пришлось благоразумно оставить Балериона и Вхагар позади, пусть даже не на берегу и не в устье реки. Драконы беспокойно переступали по широкой полосе чего-то, больше напоминающего потемневшее серебро, которое выплавили длинными толстыми жгутами, перекрутили вкривь и вкось, а потом раскаленным не затянутым узлом бросили в воду. Только эту самую бугристую и угловатую отмель, слишком неестественную для местного рельефа, не зарисовал бы ни один путешественник, счел бы причудливо сцепившимся из-за течений плавником и водорослями. О ней не рассказал бы ни один мейстер, даже если бы заметил схожесть с легким и пористым камнем, что нередко попадался в водах близ дымящихся гор. Любой разумный человек нашел бы этому объяснение и остался бы доволен. Отмель все равно исчезнет в лучшем случае к вечеру, как только исчерпает свою полезность. Ее статус был совершенно особенным, однако ни искушенный мейстер, ни просоленный путешественник этого знать не могли, если не смыслили в старых валирийских и еще более древних колдовских традициях. Та самая полоса суши, с которой теперь рычали их драконы, не имела ничего общего с обыкновенными песком, землей или даже горной породой. Она вся была как объемное кружево, что сотворил талантливый кузнец из добротного металла. Никакой ровной поверхности, только решетчатые и ячеистые пластины, угловатые витки и шипы, прорастающие внутрь: драконьим когтям удержаться не сложно. Такое наверняка пришлось бы по вкусу Веларионам, морским владыкам, кожа которых была холоднее придонных вод, а в глазах вился молочный туман. Их искусство, как поговаривали, служило для радости, для жизни и для скорби. Мать частенько поднимала в прибрежных волнах целые плавучие острова из мгновенно каменеющего по ее воле плавника. В праздники на них возводили шатры и жгли колдовские огни самых разных оттенков, предсказывали и гадали, пели и танцевали. В обычные дни такие острова служили прибежищем особенно осторожным торговцам и всем не желающим ступать на берега, где властвует валирийская кровь. Но как Веларионы когда-то создавали плавучую сушу не ради забавы, так и сегодня скалы поднялись из глубины вовсе не из странного гостеприимства хозяев. Ничья земля. Любому из потерявших родину валирийцев, обитавших теперь на Драконьем камне, благоразумие велело — пока — не заходить дальше. Не стоило садиться в серую, потерявшую любые другие цвета от соли и солнца утлую лодку, что качалась на волнах у кромки ничьей земли. Не стоило касаться еще пресных вод этой пограничной реки ни кожей, ни чешуей, ни магией. И уж тем более не стоило грести вперед, безрассудно направляясь к северному берегу Черноводной. И тому хватало причин. Короли Островов и Рек, Хоары с их черной кровью, жестокие и беспощадные воины, никогда не претендовали на земли, занятые валирийцами еще до Рока. Однако и переговоров о дружбе они не вели: не боялись ни драконов, ни чуждой Вестеросу магии. В своих владениях и Хоары, и Таргариены оставались почти богами. Весь континент тихо радовался, что они до сих пор не нашли общего языка и не объединились. Каждая из семей неохотно признавала силу второй, однако… Умные понимали: необъявленный мир можно нарушить даже не обнажив меч или пролив кровь, а всего лишь ступив на чужие земли. На самом деле Эйгон и сам жил мыслью, что еще не время. Он вообще не собирался попусту злить соседа. Давний план был куда сложнее, но все равно привел сейчас и сюда, в чужие владения, в компании одной лишь Висеньи. Такое непривычное бессилие перед обстоятельствами не раздражало, а, наоборот, заставляло собраться и решительно двигаться вперед. Только два меча при себе, драконы слишком далеко, чтобы вовремя прийти на помощь, и почва, на целые ярды вниз пропитанная враждебной кровью: особенно не развернешься. Неосмотрительно. Если что случится, так и скажут: мол, молодые и горячие головы нашли врага себе не по зубам. Почти смешно было представлять, что обычно не гневливая Рейнис сделала бы с каждым таким болтуном, в какой бы узел завязала языки. К счастью, ни сам Эйгон, ни Висенья сегодня не то что умирать, даже на глаза показываться Хоаровым прихвостням не собирались. Недовольный рев Балериона затих где-то далеко позади, оставляя их наедине с негостеприимным королевством. Лодка двигалась совершенно бесшумно, а звук, с которым весла касались воды, таял раньше, чем добирался до ушей. Густой неподвижный воздух не приносил свежести. Казалось, он вот-вот должен был обратиться туманом, но вместо этого только мешал дышать. От такой сырости одежда промокла насквозь и теперь прилипала к телу. Черноводная, которая славилась быстрым течением, словно вовсе перестала двигаться. Оставалось только любоваться легкой рябью, что бежала по реке, напоминающей цветом обсидиановое стекло. Ни змеиный взгляд, ни с трудом разожженное вдоль борта фиолетовое пламя не помогали разобрать, есть ли вообще дно у этой бесконечной бездны. В толще воды не было ни намека на что-то живое. Впрочем, как и на серо-сером берегу. Чужие владения оказались куда хуже, чем просто негостеприимным. Плодородная земля, пригодная для живых, ускользала целыми полосами и отступала прочь из подлунного мира. Человеческое здесь истончилось слишком сильно, местами исчезнув вовсе, и в свете призрачных дисков отраженного солнца обнажило настоящее королевство Харрена Хоара, Харрена Черного. Голодное и враждебное. Ни людей, ни зверья. Только густые тени-твари, бестолковые и никогда не знавшие хозяев. Только гниющая кровь побежденных под ногами. Только иссушенные стволы темных лесов, способных своими голодными ветвями сломать кости неосторожному путнику. Только бледный, тусклый свет от трижды по пять искаженных солнечных дисков на черно-синем небе и десятки каменных развалин, над которыми вместо кривых рыбацких хижин высились тающие силуэты замков-призраков. Заберешься сюда, заночуешь — и к утру сам обратишься отзвуком и отблеском прошлого. Не каждый подданный Хоаров такое не разглядит, конечно же. Не всем судьба раскрывает глаза. И сюда, в эти гиблые земли, Эйгон Таргариен шел без разрешения. Прадеду не понравилось бы. Он сказал бы, что взять с собой еще и Великого змея, подвергнуть того опасности ради каких-то призрачных желаний одного безголового мальчишки — непростительная глупость. Только из глубочайшего уважения никто бы не поправил лишившегося последних зубов старика, не добавил, что желание то разделяло куда больше… безголовых. Отец же, наоборот, считал, что Великий Змей и не должен постоянно оставаться в защищенном чертоге и лишь давать советы родичам. Безумец, что предложил бы Висенье Таргариен оставаться вдали от настоящих семейных дел, чьей бы крови ни был и какой бы силой не обладал, мгновенно умер бы в страшных мучениях. Не по нутру было Висенье сидеть среди десятка-другого обережных цепей и в окружении четырнадцати мертвых воинов, чьи кости высушил ветер еще до дня основания Старой Валирии. Эйгон бы ни словом, ни делом не возразил: сестра в своем праве, и не зря она превосходно владела мечом. Сила Великого змея издревле служила семье так, как того требовало время. И в эту эпоху Великий змей поддержит Эйгона в любом начинании. Если сегодня что-то пойдет не так, Висенья выберется откуда угодно и, пожалуй, ухитрится вытащить его самого. Это потом, уже на их земле, Эйгону придется объяснять двум разгневанным сестрам, за какими демонами он забрел сюда, в проклятые владения Хоаров. Объяснять, что который год не давало ему покоя, что он задумал и почему именно сейчас подвернулся лучший случай все проверить. Почему они здесь, а не у берегов Божьего Ока, которое, как поговаривали, десять годов к ряду стоит соленым, как горючие слезы подданных Харрена Черного. Почему они отправились сюда так внезапно, без драконов и оберегов. Почему не предупредили Рейнис или кого угодно из союзных семей. Все потом, но не сейчас. Мало ли, каких соглядатаев и с какими приказами оставил Харрен Черный в своем приграничье, раз его опасался даже некогда могучий Аргилак Дюррандон. Пусть Висенья смотрит недобро, пусть сомневается в каждом шорохе. Вдвоем, в напряженном молчании они точно не упустят самого важного. Если уж в других королевствах, светлых и благожелательных, Таргариенам пытались дурить головы, почему Хоары должны оказаться прямолинейнее? Несколько лет назад Эйгон заметил странную закономерность. Тогда они с сестрами уже путешествовали по Вестеросу, собирая крупицы сведений о местных могущественных силах, политических или колдовских. В конце концов, для их дела любая угроза для драконов имела значение. Любой мало-мальский знахарь мог в действительности владеть чем-то, превращающем его в нечто выше бога в своем несчастном углу, а мог и вовсе оказаться самим родоначальником семей-хранителей тех или других земель. Любое оружие или яд, способный навредить нечеловеческому и перерожденному, недруги сумели бы воскресить из небытия, только появись у них повод. Для знающего, куда смотреть, любое местечковое предание могло хранить в себе куда больше, чем очередную небывальщину. Простор и маяк Хайтауэров интересовал Эйгона больше всего. Зелёное пламя и дикие драконы, которых люди исхитрились извести. Даже не зная всей правды, Таргариены не первое поколение пересказывали детям и внукам давние истории, чтобы научить их осторожности. Ты можешь быть силен, ты можешь изрыгать пламя, но у противника за душой найдется что-то ещё. К их с сестрами разочарованию, ни один из мейстеров Цитадели и ни один из горожан Староместа не рассказал о драконах острова Битвы больше, чем было записано в книгах. Словно не существовало слухов или семейных сказок, древних дневников и чудом сохранившихся писем. Словно Хайтауэры из скромности или по другим причинам предпочитали забыть доблесть своих предков, сотворивших почти невозможное. А ещё, как бы радушно не встречали Эйгона с сестрами в Западных землях или Просторе, в каких домах бы не принимали, слишком часто краем уха получалось поймать тревожные шепотки о Харрене Хоаре. Одно дело — нехорошая молва о жестоком и бессердечном короле. Даже болтовня о чужой волшбе, произнесенная кем суеверным, еще ничего не значила. И совершенно другое, когда о магии со слишком уж точными деталями упоминают ученые мужи, просоленные моряки или видавшие разное торговцы. Есть тонкая граница между слухами и недобрыми знаками. Эйгон готов был поклясться, что в землях Простора его очень ловко тыкали носом в огромную опасность для Драконьего камня и Дрифтмарка, что набирала силу по соседству. Весь ли Простор целиком, или же только Старомест и Цитадель рассчитывали, что очередной Таргариен с пылающим сердцем если не направит драконов в сторону Эссоса, так найдет себе противника поближе. А там, глядишь, от двух проблем разом избавятся: и от проклятого рода Хоаров, и от чудом переживших гибель своей империи валирийцев. Пусть враги светлых королевств сложат головы на ратном поле, выясняя, кто из пугающих чудовищ сильнее. И вот какую-то седмицу назад, пока Эйгон с Висеньей гостили на Арборе, добрые люди снова зашептались, да так, чтобы валирийские гости наверняка услышали. Сам лорд Редвин нехотя подтвердил рассказы. Он великодушно указал на свидетелей из числа чудом спасшихся и бежавших из королевства Островов и Рек людей. Выжившие говорили, что воды каждого ручья, каждого ключа и озера на тех землях стали нестерпимо солеными и мутными. Они признавались, что над чистыми возделанными полями стоит запах гнилых болот, а урожай сохнет на корню и гибнет. А еще они говорили, будто в лесах вдоль Черноводной видели колдовских тварей, больше и опаснее любого из ныне живущих драконов. Шептались, будто теперь в Речных землях пропадает еще больше людей, и сам Харрен Хоар, уже тридцать с лишним лет как строящий свой чудовищный замок, эти отродья то ли неспособен держать в узде, то ли вовсе не имеет к ним никакого отношения. Нехорошо. Даже по меркам валирийцев было по-настоящему опасно потерять контроль над тварями, порожденными твоей землёй и твоей кровью. Эйгон для приличия хмурился, давая понять, что принял эти слова всерьез, но ничем не выдавал своих настоящих мыслей. Слухи о тварях уже давно добрались до Драконьего Камня, как года четыре тому назад дошли вести о проклятии, что разгулялась сверх меры и теперь глубоко пустило корни между Черноводной и Трезубцем. Немолодой, седой уже Харрен Черный давно должен был исчерпать свои семь вздохов, вот колдовской яд и разлился по его землям. Такое не сковать и не запереть: поздно возводить стены, не помогут они ни королю, ни его подданным. Эйгон это знал и сам, а чего не ведал, объяснили сестры. Настораживало совсем другое. Что в Арборе, что здесь Эйгона беспокоило, почему о противоестественных в глазах Семерых делах Харрена Хоара бывшие подданные говорят так открыто, словно вовсе не напуганы. Почему вообще они решили, что проклятый король, обхитривший чужую ненависть, где-то не имеет силы и не сможет дотянуться до них своим колдовством через тени, ветра или речную воду? Почему они почти охотно жаловались Таргариену на своего владыку, не имея иной защиты, кроме Семерых? Теперь, когда их с Висеньей лодка неспешно двигалась вперед, чужие владения открывались во всей своей недоброй, мертвой красе. Не важно, что было в начале: сам Харрен, нечестивец и воплощенное чудовище, его предок или же таинственные разгневанные силы, обитающие от Черноводной и до самых Лунных гор. Не важно даже, что тому виной: боги, полные ненависти жертвы, оскорбленные колдуны или Зеленые люди, отравившие кровь королю, едва по его приказу подданные загубили одно-единственное чардрево с острова Ликов. Тлен и пепел — вот все красоты королевства Островов и Рек. Только гниющая кровь, способная плавить камни, и голодные до живого леса. Люди здесь — лишь добыча, дичь в охотничьих угодьях. Эйгону казалось, что те, кому посчастливилось выбраться, будут охотно молчать, чтобы зло не добралось до них на новом месте. А уж если в лесах тех и правда есть твари пострашнее драконов… Предпочтут забыть как страшный сон. Но о Харрене Хоаре распускали слухи его же осмелевшие подданные, и сколько правды в таких рассказах — стоило еще проверить. Разве ответит могучий король, пошли Эйгон ему ворона? Даже если владыка и впрямь собирается прятаться от чудовищ из собственных лесов за неприступными стенами замка из чардрева и камня, вряд ли он признается соседу-юнцу, что нуждается в помощи. Не собирается, не покажет слабости, Эйгону ли не знать. Он лучше многих понимал, насколько сильный враг владеет проклятой землей, и как непросто будет его одолеть. Такому не отравить разум силами Рейнис. К нему через тени, через дыхание и кровь вряд ли сумеет подобраться даже непревзойденная в своем мастерстве Висенья. Мало окажется лишь завоевать, придется делать что-то с самим проклятием, что уже проросло в каждый камень. Мало захватить, даже суметь удержать — мало, когда каждый ручей и каждая птица восстаёт против тебя. По очень похожей причине Эйгон с сестрами и затеяли свое путешествие по Вестеросу: они собирались покорять и подчинять, без лишней крови забирая сердца и разумы. Успеха не добиться, если не обратить обстоятельства в свою пользу. Чтобы создать выигрышные условия, стоило изучить все как можно лучше. Где-то отправить своих людей, где-то подкупить знающих, а где-то и когда-то… Рискнуть если не всем, то многим. Как сейчас. Ему нужно было взглянуть собственными глазами, почувствовать проступившей от чужой волшбы змеиной чешуей, коснуться второй, нездешней тенью местных, впитать через них каждое слово, каждый вопль ненависти побежденных Хоарами… И, возможно, обрести здесь новых союзников. — Улыбаешься так, будто сам наконец-то кому голову откусить решил, — шепот Висеньи, хриплый от долгого молчания и не слишком довольный, заставил Эйгона наконец-то отвлечься от собственных мыслей. — Или мы ради этого здесь? Продолжить охоту? Висенья очень медленно убрала косу со спины и коротко коснулась меча. Сам Эйгон только на мгновение опустил весла: от берега по воде прошлась подозрительная рябь. Чутье подсказало, что в реке не было ничего живого. Да и неживого с недобрыми намерениями — тоже. Только впитавшие слишком много боли камни где-то под толстым слоем ила. — Никого, — Эйгон пожал плечами и стал править лодку чуть левее: туда, откуда и пришла рябь. — Веселая шутка, — Висенья не улыбалась. Лицо ее посерело, чешуя тут и там проглядывала через ставшую прозрачной человеческую кожу, а в черных провалах глаз полыхнуло пурпурное, почти багровое пламя. — Там. В самой чаще, в полулиге от нас. Ветви хрустят, и я этот голод чую как свой собственный. Менять курс Эйгон и не подумал. Голод Висеньи — нечто рассудочное. Если чего и стоит опасаться, то голода Рейнис, того самого, что был частью ее природы. Он всегда оказывался куда разрушительнее, так что оставлять ее надолго и правда не стоило. Но и понапрасну злить Висенью Эйгон не хотел. Сестрица и так стянула сапоги, шагнула за борт и теперь без намека на осторожность совершенно босая шла по мелководью. — Да, я чую сильную магию, — просто произнес он, без труда вытаскивая лодку на острый песок, больше напоминавший растертую в труху кость. Вот уж на что среди дымящихся руин Валирии они с Балерионом насмотрелись в одно из своих путешествий. — Загадочность эту оставь для Рейнис, — отрезала Висенья. — Говори прямо, пока я какого-нибудь нашего союзника не… Истлевшая рыбацкая сеть дернулась и оплела ее ногу до самого колена. Что-то едва различимо хрустнуло. Не то водоросли, не то слишком слабые побеги деревьев голодного леса, спутанные с сетью и скрывавшиеся среди камней и песка, уже пытались разодрать плоть до мяса, но где там. Висенья только недовольно зашипела и срезала гибкие ветви под корень. На лезвии меча и на земле остался густо-черный сок. Стоило капле этой дряни коснуться сети, как та задымилась и истаяла. — Было бы проще… — вздохнула Висенья, осматриваясь, но фразу не закончила. — Было бы, — признал Эйгон, указывая в сторону скрипящих деревьев. С магией было бы проще. Со змеиным огнем было бы проще. Подземное пламя справилось бы в считанные мгновения, и ничто уже не осмелилось протянуть к ним… побеги. — Вхагар с удовольствием сожжет тут все, — Висенья срубила особенно беспокойный ствол-скелет. Ответов она больше не требовала. Рассудила, должно быть, что Эйгон не хочет озвучивать причины здесь и сейчас. Мало ли, кто их слушает. В лесу теней не перечесть, одна в другой прячется, умную и хитрую не всегда различишь. Сложнее только разобрать следы тварей под слоями этих самых теней. Эти паршивцы если не съедали, то размазывали все отпечатки. — Не оборачивайся, — почти приказал Эйгон: лес за их спинами совершенно беззвучно сомкнулся непроходимой стеной. Ни шелеста, ни треска: ничего. Чужого колдовства он тоже не почуял, только что-то местное, идущее из глубин земли. Мгновенно разорвать их не пытались: хороший знак. Кривые ветви, что еще недавно формой напоминали всполохи молний, теперь расступались и сплетались над головами незваных гостей. Проклятая земля как по широкой аллее в дворцовом парке выводила его и Висенью куда-то в самую чащу. Тропа, которой перемещались твари, пересекала этот путь не раз и не два, но пройти той же дорогой не оставалось ни малейшей возможности. Разве что позволить личине змея выступить вперед, но тогда местный король наверняка почует чужаков. Там, за стволами, среди густой тишины мертвого леса раздался тяжелый стук копыт. Земля содрогнулась. Эйгон едва успел удержать Висенью за плечо, когда та подняла меч. Мотнул головой — и получил в ответ короткий кивок. Ни слова недовольства, никаких споров. Новая ветка оцарапала лицо Эйгона до крови. Не прошло и минуты, как среди крон деревьев где-то слева мелькнуло пламя: рыже-красное, жаркое, неправильное для бесцветных, давно остывших земель. Пахнуло паленой шерстью, но запах развеял невесть откуда взявшийся среди чащи ветер. Висенья боком шагнула к Эйгону, разглядывая царапину, а потом оценивающе уставилась на бесконечную аллею из полных ненависти деревьев. Потянувшись к его щеке, она стерла кровь, размазала каплю между пальцами и, недолго думая, грязной рукой вывела на земле перечеркнутую спираль. От недовольства лес задрожал, замерцал, разошелся целыми полосами из непроницаемых теней — и резко расступился, оставляя их на широкой поляне. Плоский камень, что обнаружился по другую сторону от них, мог сойти за алтарь. — Не люблю, когда меня считают дичью, — вполголоса заявила Висенья и принюхалась, как поймавший след хищник. Не успела она сделать и шага, как деревья затрещали. Из леса на поляну выскочил огромный, даже выше немаленькой уже Вхагар, зверь. Из-под копыт, напоминавших цветом и блеском валирийскую сталь, летели искры. От каждого удара в земле под ногами оставались ямы, а камни с треском разлетались. Тело, покрытое черной шерстью, могло принадлежать оленю… вернее, разом десятку-другому оленей. Голова твари оказалась абсолютно голым, лишенным даже намек на шкуру или плоть черепом, клыкастым и увенчанным раскидистыми рогами. Глаза пылали желтым огнем, и отблески сверкали теперь по всей поляне. Тварь скалилась и рычала. Голод, исходящий от нее, сводил с ума. Тварь желала живой крови и чужого страха. Абсолютно пустая, она чуяла пищу, но не могла выйти за пределы ненавистного леса. А еще, судя по тому, из каких полусгнивших кусков была сшита ее шкура, тварь не ощущала ничего, кроме этого самого голода. В твари вообще не было ни одной мысли. Только желание напасть — и сожрать. Чуть розоватая от невесть чьей крови слюна так и капала с пасти. Каждый из обнажившихся клыков был размером с его, Эйгона, любимый кинжал. — Скажешь, что обычные люди от этой дряни способны сбежать? — выдохнула Висенья, вонзая меч в землю и обращаясь Великим змеем. Кольцо за кольцом легло вокруг Эйгона. Тот не шевелился, уставившись на тварь. Даже меча с пояса не снял. Тварь ударила копытом, подняла голову — и заревела. Утробный, громоподобный рев разнесся над лесом, и теперь стало понятно, насколько шумно в проклятых землях было раньше. Что бы ни населяло эти леса, такого хищника боялись все. На смену отгремевшему реву не пришло ни шороха, ни стука. Мертвая тишина, казалось, выпила все звуки. Даже стук сердца было не услышать. Висенья предупреждающе зашипела, и тварь, резко опустив голову, выставила рога. Того и гляди, друг на друга накинутся. Эйгон не спешил вмешиваться, пользуясь возможностью и пытаясь отыскать слабое место твари. Если повезёт, удастся свалить ее одним ударом… — Спокойно. В сторону. Служить, — раздался голос где-то у алтарного камня. Черно-красный хвост Висеньи поднялся вверх, изо всех сил ударив по земле. Серая пыль целыми облаками поднялась в воздух, а деревья закачались и мучительно заскрипели. Тварь рыкнула, заскрежетала зубами, но не двинулась ни на дюйм. — Ну здравствуй, родич, — весело продолжил все тот же голос, и из-за твари показался высокий, широкий силуэт. Плащ, обшитый ветвями и перьями всех мастей, волочился по земле, точно такая же высокая шапка и черная, похожая на металлическую, маска скрывали лицо. Позвякивали пришитые к поясу вываренные и высушенные мелкие кости. — Что, не узнал? Будто Эйгону нужно было видеть это самое лицо. Легко пробравшись между кольцами Великого змея, он шагнул навстречу силуэту и сгреб его в объятия.       — Орис, — сложно было удержаться от улыбки. Эйгон не видел брата уже… Ну да, три года прошло.              — А говорил, что не завидовал драконам, — закатила глаза Висенья, медленно возвращая человеческий облик.              — У этой твари в голове ровно то, что я хочу туда вложить, — развел руками Орис, все-таки стягивая маску и указывая на костер, что вырос на месте алтарного камня — Харрен был в восторге. Год уже оберегаю его восточные рубежи, как видишь. И южные немного.        Висенья заметно поморщилась, но ничего не сказала. Эйгона это даже тронуло: мысли сестры по поводу такого искусства Баратеонов он знал наперед. Разумное, что оставалось мертвым более семи часов, нельзя было насильно возвращать в подлунный мир. Преступать этот закон не осмеливались даже в Валирии, славной чародейством и темными науками. Вестерос же смотрел на вещи куда проще, забывая об уточнениях, закрывая любую возможность полноценного перерождения для колдуна. А уж возрожденные трупы, отмеченные разложением… Тот же Аргилак Дюррандон за подобное разрубил бы кукольника на куски и сжег в столь жарком пламени, что иной дракон позавидует. Зато Харрен Черный всегда на правила плевать хотел, за что уже успел поплатиться. С него сталось бы одобрить подобное на своей земле. Создать армии из живых мертвецов с ледяными глазами, как предупреждали стены Драконьего камня. Утонувший и возвращенный к жизни, король Харрен Хоар жил на два мира по воле проклятия в собственной крови. Что ему непреложные правила, за нарушения которых уже поплатились древние люди Вестероса, и все их потомки жили теперь, не представляя нависшей над континентом угрозы?        Все они, Таргариены ли, Веларионы и многие другие, даже сами Хоары, перерождались — но существовали в двух мирах разом, и кровь их, даже если остывала, не превращалась в мертвый лед. То, что ушло еще дальше, в Пекло ли, в Серую степь, в Ледяные чертоги, уже не должно возвращать. Величайшие маги Валирии рассуждали, что если будет на то воля богов, очищенное или даже — величайшая милость — сохранившее память сознание само придет в подлунный мир еще раз. Примеров тому, однако, никто не приводил.        Что ж, Висенья смолчала, потому что олени и другое зверье по самым строгим правилам не считались разумными. В сущности, под кусками шкуры у рогатой твари плескалось даже не сознание, а много колдовского огня и нестерпимый голод, вычерпанный из десятка местных деревьев. Вот задумай Орис сшить дракона с ледяными глазами, и Темная сестра уже сняла бы с плеч дурную голову.        Конечно, при условии, что Черное пламя не успело бы первым. К счастью, Орис все это знал ничуть не хуже. Никому, ни Висенье, ни Эйгону, ни даже Рейнис не пришлось бы за подобное казнить единокровного брата.        — И как успехи? — невозмутимо уточнил Эйгон.        — Никто не пройдет, — гулко рассмеялся Орис, и в его смехе слышалось что-то такое же угрожающее, как и в реве его ручной твари. Нехорошее. Мертвое. — Пока не придет время… А там никто ничего не услышит.        Эйгон одобрительно улыбнулся, медленно выдохнул, прогоняя дурное предчувствие, но сердце все равно пропустило удар. За мыслями о долге и законах самое важное, личное, отступило слишком далеко. Зато теперь это личное расправляло плечи и вставало в полный рост. Орис давно уже бродил по проклятой земле, влез в колдовское искусство на грани допустимого, такое, что оставляло отпечаток на крови. Его, как и Эйгона с Висеньей, учили в первую очередь держать меч, а не плести чары. Он просто не мог за несколько лет стать мастером в их семейном искусстве, не сумел бы научиться обходить все ловушки. Понять, сколько жизни магия уже выпила из Ориса, у Эйгона сходу не получалось. Ввалившиеся щеки и иссохшая кожа, темные круги под глазами — это из-за того, что брат исходил сотни лиг по чужим враждебным тропам, или же дурной знак? Их брат не сгинет здесь, среди кукол из дикого зверья, соленых озер и голодной земли. — Сколько их у тебя? — Висенья мотнула головой в сторону твари, что улеглась у самой кромки леса. — Хороши, да? Трое, — легко признал Орис, а потом недовольно поморщился. — Местное зверье не подходит, а те, кто из земель Аргилака, сюда не слишком-то рвутся. Умные они, не то что его люди. Видишь, из чего делать приходится? Задняя нога вообще шесть лун назад сдохла. Мы спешим? Мне нужен еще год. — Полгода, — покачал головой Эйгон, глядя на брата. — Это место уже тебя жрет. Лучше сейчас пойдем. Казалось, Орис разом расслабился. Усевшись у самого костра, он хлопнул Эйгона по плечу. — Оно того стоит, поверь. Харрен свое проклятие поворачивает, куда ему нужно. До Божьего Ока не дойдем, только среди костей увязнем, — Орис поскреб шею, слишком бледную для живого. Глаза его за три года будто бы помутнели. — Пусть еще год меня пожрет, я выкарабкаюсь. Справлюсь, ясно? Я тебе поклялся, и моя клятва точно меня удержит. Да и есть у меня идея, как потом с последствиями разобраться. Орис никогда не давал повода в себе усомниться. Даже тогда, три с лишним года назад, первый вызвался. Не посмотрел, что меч и правду пришлось сменить на чары и недомолвки. Висенья оказалась тогда жутко недовольна. Подслушивать через тени — ее излюбленная забава. Висенья предпочитала добираться до самого сердца врага, мечом или через случайно оставленные в земле капли крови, — но всегда действовать, а не ждать удобного случая. Она сама отправилась бы к Божьему Оку, сама бы пела сладкие сказки Харрену Черному, сулила бы ему все земли мира — и без раздумий отрубила бы ему голову, едва ее подпустили бы достаточно близко. Но Висенья оставалась Великим змеем, существом слишком важным для всей семьи, чтобы Эйгон и Рейнис согласились на ее предложение. Он даже в Просторе от нее не отходил: ненависть к потомкам убийц драконов кипела в крови не одного поколения Таргариенов. Но Хайтауэры, кажется, измельчали и спрятали магию, а Харрен Черный не скрывался. Среди проклятых отродий Черного короля валирийская суть Висеньи окажется слишком заметной, на чужой земле ее сила ослабнет — и что тогда? Неудачное стечение обстоятельств легко обернется катастрофой. Эйгону отвратительна была даже мысль о том, что их необъявленный враг пленит залог существования всей семьи. Гнев подступал жаркой волной, как лава поднимается по жерлу вулкана. Их пращур когда-то берег Дейнерис-сновидицу как зеницу ока, а родной отец, не ведающий, что именно очередное столетие принесет дому, сам вложил в руки Висеньи первый меч. Может, по законам Вестероса Эйгон и мог запретить что-то своей сестре и жене, но не по законам куда более древним, взывающим к валирийской крови, которым преданно следовали Таргариены. Да и зачем? С обеих его сестер, сильных и гордых, сталось бы поступить по-своему. К счастью, Орис всегда понимал его лучше остальных, слышал несказанное и, казалось, чувствовал, что творилось в сердце брата. Именно Орис нашел главную причину, почему ни Висенья, ни Рейнис, ни даже более живой, чем его сестры Эйгон не могут блуждать по землям Харрена Черного. — Мне единственному из вас не оседлать дракона, — заявил он тогда, развалившись в своем кресле. — Поэтому тебя не должно быть жалко? — ледяным тоном уточняла Висенья, зная, что Орис имел в виду совершенно другое. Никогда она не позволяла себе думать о нем, как о ком-то неважном или ненужном. Не только Эйгон считал его братом, не только Рейнис принимала его частью семьи, не обращая внимания на имя. В жилах Ориса Баратеона текла не только валирийская кровь его настоящего отца, но и другая, принадлежащая этим землям. Сырая, но местная магия позволяла ему смешаться с десятком других колдунов и знающих. Его родная мать лечила драконов от самых страшных ран, а бабка справлялась с недугами, неизлечимыми даже по меркам валирийских отродий. Харрен Черный оценил бы такие таланты по достоинству, и Висенья все-таки согласилась. Хорошие были времена. Все их планы, каждый маневр, каждую идею они подолгу обсуждали вчетвером. Да, они ругались. Им не раз приходилось выплескивать ярость в поединках. Но они с детства жили одной мечтой, все четверо. Вестерос, объединенный и склонившийся под властью их крови. От Валирии осталась лишь память: немногие семьи выжили. Вестерос же манил совершенно особенной силой, сокрытой от чужих глаз. Там, за фасадом Веры Семерых, лежало что-то куда более близкое к валирийскому. Говорили, будто когда-то Аррены обращались соколами, а дорнийцы черпали силу из раскаленных добела песков, из солнечного света и его созданий. Говорили, что магия вовсе не покинула континент, просто отступила или забылась. Стареющий отец глядел на их затею как на баловство, а еще живой тогда дядя мелочно желал только отмщения: сотни жизней за каждого когда-то убитого на континенте дракона. Эйгон с братом и сестрами желали большего. Они знали, что вместе сумеют превратить Вестерос в могучее королевство, силе которого позавидовала бы и Валирия. И Эйгон не собирался оскорблять брата и друга какими-то сомнениями теперь, когда сделано уже так много. Он доверится и даст Орису любую помощь, которая ему понадобится. А Харрен Черный… Колдун или склонится, или нет. Все. — Чего ты хочешь, Орис? Эти земли? — Висенья их воодушевления не разделяла, привычно интересуясь непроизнесенным. Ее взгляд то и дело замирал, впиваясь во что-то между деревьями. Висенья казалась отрешенной, будто слышала в лучшем случае одно слово из десяти. И все же она даже быстрее Эйгона поняла, что задумал Орис. Лечить отравленную чужим проклятием душу — тоже сражение, но ни мечом, ни ядами его не выиграть. Омертвевшему сердцу нужно что-то совершенно особенное, и не важно, заставляет ли тебя это что-то задыхаться от гнева или парить над землей от искренней радости. — Эти? Не, мне здесь на роду написано только кровь проливать, — отмахнулся Орис, снимая свою огромную шапку, неспешно провел пальцами по перьям, а потом с довольной улыбкой уставился на Эйгона. — Раз уж сам Великий Змей спрашивает, прямо скажу. Чего лгать родной крови. Хочу другие. Те, что к югу. Вкусный кусок. Будет, ради чего цепляться за солнечный мир. — А возьмешь ли? — Висенья прищурилась и наконец-то удостоила Ориса взглядом. В ее голосе, однако, не осталось раздражения, и даже привычное показное пренебрежение испарилось. — Возьму, — без раздумий ответил Орис, сверкнув глазами.