Сделка

***

Интеллектом обделён, взгляд немного притуплён Когда тебя увидел поднялась температура Не помню, как с любовью я смотрел в твое лицо Под штанами задохнулась моя совесть и культура

«Культ тела» — Буерак

      Брэдли теперь точно уверен в том, что его жизнь напрочь сломана. И починить её не удастся. Собраться и начать всё заново нельзя. Переиграть прожитый эпизод ему никто не позволит. А было бы действительно здорово, если бы это только было возможно.       Он виноват, и знает это прекрасно, признаёт свою вину, хотя, таким как он, самоуверенным богатым выскочкам, подобное не свойственно априори. Но Брэдли действительно понимает, что накосячил, и очень сильно.       Он сам виноват во всех своих проблемах. Сам заварил эту кашу и сам её теперь вынужден расхлёбывать. Вот только лучше никак не становится и все попытки хоть как-то поправить шаткое положение, прибить его на кривые гвозди к полу, заканчиваются ничем.       Буквально нет в голове понимания, что делать дальше и как быть, когда его буквально спихнули с поста лидера в братстве «Гамма» и вышвырнули на улицу, как паршивого щенка. Его отвергли. Ему в след сказали те же слова, что говорил уже однажды он: «Гамма бросает тебя.»       Даже Танк, который раньше был для Брэдли опорой и правой рукой, не встал на его сторону. Да что там говорить. Он первым и выдвинул предложение свергнуть «короля». Хотя, казалось бы, только недавно защищал честь и имя Брэда.       Но он, опять же, сам виноват. Он подорвал чужое доверие, когда оставил Танка в опасной ситуации, не помог ему, потому что в моменте посчитал, что победа их команде важнее. Они ведь изначально позиционировали себя как бессовестные засранцы. Потому Брэдли казалось, что ничего страшного в подобном поступке нет. В конце концов, он привык поступать подобным образом.       К чему Брэдли не привык — подчиняться, глотать гордость и унижаться, выполняя чужие требования. Однако именно этим он и вынужден заняться, когда приходит к Танку молить (даже не просить) о возвращении в ряды «Гамма». Звучит унизительно, особенно если вспомнить, кем являются родители Брэдли, но иного выхода у него нет. Почему? Да потому что у Брэдли ничего нет, кроме чёртовых «Гамм» и статуса победителя в соревнованиях колледжа. Смешно, если вспомнить возраст — двадцать четыре года, в которые другие люди строят карьеры, женятся и заводят детей. А Брэдли… он продолжает топтаться в подростковом возрасте и упиваться славой, зная, что вне стен колледжа ничего не стоит. Он не свой младший брат или старшая сестра — успешные псы, окончившие колледж с идеальными отметками и легко построившие карьеру. Брэдли не такой — он неудачник, сопляк и слабак, сумевший спрятаться за маской уверенности и напыщенности.       А маска после проигрыша треснула.       Её осколки порезали лицо и привели к тому, чтобы ползать в ногах Танка и жалобно умолять его о прощении. Без этого братства Брэдли столкнётся с суровой реальностью, где ничего не стоит, где придётся предстать перед отцом и признаться, что постоянная учёба в университете на разные профессии — не стремление получить множество степеней и прославить семью, а нежелание сталкиваться со взрослой жизнью.       У Брэдли толком нет другого выхода, во всяком случае, так ему самому кажется. Он выбирает слёзно просить взять его назад и забывает про собственную гордость. Ему нужно хоть какое-то место в команде. Нужно хоть как-то быть связанным с победителями.       И пусть в этот раз «Гаммы» с позором продули первокурсникам, Брэдли всё равно кажется, что авторитет братства не потерян и не разрушен до конца. А вот его собственный — стёрт в пыль, это очевидно.       Проситься в команду к Максу и его неудачникам — такой мысли Брэд даже не допускает. Да, его одинаково не уважают и там, и там, а потому, вроде как, нет разницы, к кому примкнуть. Но свои и уже почти родные «Гаммы», пусть и относятся к нему теперь паршиво, привлекают гораздо сильнее в качестве перспективы.       Унижаться перед Танком — это не то же самое, что унижаться перед Максом. Почему-то к первому Брэд относится проще, потому что видит в нём своего лучшего друга до сих пор. А Макс ему просто напросто чужд.       Кажется, что всё ещё можно исправить. Вернуться в своё братство, принести извинения, исправиться, заслужить доверие и стать снова тем, кем он был: королём. Вот только это обманчивое ощущение, за которым кроется нежелание признавать одну простую истину: Брэдли уже давным-давно проебал всё, что у него было. И исправить это положение уже навряд удастся.       — Ты сейчас серьёзно? — Железным голосом спрашивает Танк, скрещивая руки на огромной груди и поднимая бровь.       — Да, мне, правда, жаль, что так произошло, я очень извиняюсь… — Брэдли старается выглядеть и звучать максимально виновато.       — Ты серьёзно? — Танк повторяет свои слова и делает шаг вперёд отчего Брэдли невольно отшатывается, чуть не падая на пыльный пол. — Ты опозорил всё братство, искалечил двоих, лишил нас почёта и победы, выставил нас посмешищем на весь колледж! Да мне теперь придётся из-за тебя из кожи вон лезть, чтобы доказать, что «Гаммы» — не подлые крысы. Ты всё испортил, Брэдли, и как после такого можно простить и принять обратно? Включи наконец голову!       — Но я готов исправиться! Я согласен на любые условия лишь бы меня приняли обратно! Пожалуйста, Танк, все заслуживают второго шанса, понимаешь? Я же твой друг! Прошу, я на всё согласен, у меня больше ничего нет! — Брэдли окончательно опускается, унижается и принимается позорно давить на жалость, не думая о гордости.       Танк справедливо смотрит с презрением и ненавистью. Он тяжело дышит и, кажется, готовится огромными руками сжать горло Брэдли и переломать ему шею. Это было бы честно, ведь Танк прав — он теперь лидер, ему приходится разгребать кашу (точнее дерьмо), оставленное звездой колледжа. Тут любой будет, как минимум, в ярости.       Танк по-хорошему предпочел бы больше никогда в своей жизни не видеть смазливую рожу Брэдли. Да, они были действительно неплохими друзьями раньше, даже очень близкими. Вот только всё это было до грязного предательства и подставы с его стороны. Именно после него к Брэду появилось невероятно сильное отвращение, а все положительные к нему чувства превратились в резко отрицательные.       Хотелось бы, чтобы этот богатый выскочка просто растворился в воздухе, потерялся среди множества лиц в колледже и больше не попадался на глаза. Но нет, Брэдли снова маячит перед глазами и просится назад, даже после после того, как ему уже сказали «Sayonara!»       Танк, откровенно сказать, уже устал слушать его жалобный скулёж. Брэдли ведь всю душу перед ним выворачивает по привычке, видя в нём своего друга, думая, что этим сможет заслужить сострадание, жалость и прощение. Но от всех его слов о том, что братство «Гамма» — это единственное, что у него было, хочется не сочувствовать, а блевать.       Но, если смотреть на ситуацию с другой стороны, Танк прекрасно понимает, что Брэдли от него не отцепится. Он ещё год будет за ним бегать и сопли на кулак наматывать. А прощать его за просто так никто не собирается. Потому возникает вполне логичный вопрос: как много Брэдли готов поставить на кон просто ради того, чтобы быть пригретым у «Гамм»?       Танк не из тех, кто использует других людей, пользуясь своим выгодным положением, однако с Брэдли прямо-таки хочется поступить грязно. В конце концов, он это заслужил. После той горы проблем, которая по его вине свалилась на широкие плечи Танка, он имеет полное право отнестись к нему так же пренебрежительно.       — Прям на всё готов, детка? — Последнее слово Танк будто бы смакует, пробует на вкус, в последний раз решая, стоит ли смешивать своего «детку» с грязью, осталась ли ещё та приятная дружеская связь, подарившая ни одну победу.       — Конечно, Танк, дружище… — Скрежещет Брэдли, пучит свои глаза и искривляет рот в рот в отвратительно покорной улыбке.       Она действует не так, как нужно было.       Стоило этому жалкому скулежу коснуться ушей, как Танк перестал видеть перед собой бывшего друга, лидера «Гамм» и чемпиона. Нет-нет, перед Танком жалко ползает в ногах бесхребетная тряпка, которую не то, что лидером не назвать, так и просто псом язык не повернётся. Никакого уважения не остаётся, даже банальной симпатии. А как иначе? Брэдли двадцать четыре года, он ничего не добился и явно собирается гнить в колледже до пятидесяти. Он ничего из себя не представляет. Брэдли раньше казался крутым, а теперь розовые очки Танка спали, и он узрел отвратительную правду, от которой мутит, трясёт и гнев по всем костям бежим.       — Тогда… — Танк тянет, улыбается широко и в последний раз смотрит на тряпку, о которую так и хочется вытереть ноги, а потом швырнуть на растярзание остальной команде, такой же озлобленной и жаждящей мести.       Но в то же самое время Танк не очень хочет «делиться» с кем-то еще этим правом мести. Да, пострадало без исключения все братво, ведь их всех теперь считают не только жуликами, но и просто опасными, способными кого-то искалечить ради победы. Однако, Танк считает, что он пострадал больше всех и заслуживает права отыграться, сорвав все свои эмоции на таком с виду податливом Брэдли.       В глазах у Танка виднеется что-то недоброе, что оставляет неоднозначный осадок у Брэда. Он пытается убедить себя, что здоровяк не станет поступать с ним жестоко. Может быть, попросит услужливо себя вести, как мальчик на побегушках, какое-то время, пока ему не надоест. Это звучит не так уж и страшно. Во всяком случае, Брэд был готов после проигрыша исполнять эту роль даже для Макса. С Танком точно проблем быть не должно. Он же друг. Был ведь им по крайней мере.       — У меня есть для тебя «прекрасный» вариант, — Танк слащаво улыбается и поднимает вверх ладони, показывая в воздухе пальцами кавычки. И щурит глаза, чуть нависая над Брэдом, будто скала или грозовая туча. От него даже пахнет злостью и угрозой. Но Брэдли предпочитает это игнорировать.       — Какой же? Не томи, — Брэд чуть поднимает подбородок, потому что в таком положении только так может смотреть Танку в глаза. Разрывать зрительный контакт не хочется. Как-никак он все еще не теряет надежды успешно надавить на жалость, строит глазки и выдавливает самое жалобное выражение лица.       — Секс, — так просто и беспечно выплёвывает он это слово. А Брэдли, услышав его, рискует поперхнуться воздухом. Он, конечно, был готов ко всему, но всё-таки надеялся на нечто более «невинное», — Подставишь свою тощую задницу — так уж и быть, вернёшься в комнаду, — такое предложение звучит даже слишком грязно, не прикрытое вуалью из слащавых синонимов.       — Но, Танк… — Брэд больно кусает свою же нижнюю губу, и это чувство смешивается с тонкой поволокой чувства отвращения ко всему происходящему. Вот настолько он жалок, настолько опустился.?       — Если нет, то проваливай хоть на все четыре стороны и забудь дорогу в дом «Гамм», — сказал, как отрезал. А Брэдли не верит, что всё это с ним происходит. Его на нелепый смех пробивает от шока и всей абсурдности ситуации. Кажется, что всё это лишь снится.       — Ты, наверное, шутишь… — Начинает Брэдли, пусть и понимает — Танк ни черта не шутит, он не умеет настолько грязно шутить.       — Либо соглашаешься и подставляешь зад, либо идёшь на все четыре стороны и остаёшься посмешищем, не только в своей семье, но и в колледже. Выбор всегда за тобой, — Танк усмехается — он надавил на самые болезненные точки собеседника.       Тот тяжело дышит, перестаёт слащаво кривить тонкие искусанные губы в подобии улыбки и дёргает ушами. Выбор есть, но насколько же он мерзкий и неправильный, по ощущениям. Варианта перевестись в другой колледж и навсегда забыть о позоре нет — все ближайшие (и, наверное, не ближайшие) университеты в курсе того, что Брэдли — мерзопакостный жулик, не имеющий за спиной никакого морального груза. Заново построить репутацию «самого крутого пса» будет практически невозможно. К тому же Брэдли уже давно за двадцать, все поймут, почему он продолжает оставаться в колледжах, а не идёт покорять семейный бизнес или строить свой. Каждый осознает, какой незначительный пёс сбежал от проблем на очередное направление, не вызывающее эмоций.       — Я согласен, — выпаливает Брэдли, но видит в чужих глазах не восторг, не злорадство, а бесконечное разочарование.       Наверное, потому что какая-то детская наивность в Танке до согласия Брэдли шептала, якобы тот не согласится, включит гордость и докажет, что чего-то, да стоит. Не стоит, как оказывается. Брэдли не может достойно принять поражение и попросить прощение как взрослый человек, а не жалкая пародия на гордого пса.       — Всё будет снято на камеру, хочу пересматривать, как я тебя деру в зад, и хочу, чтобы ты тоже это пересматривал и видел, какая ты сука и тряпка, детка. Только ржать не начинай, либо так, либо проваливай, — добавляет Танк, будто потаённо надеясь, что бывший лидер откажется, докажет, что стоит выше, чем бесконечное унижение перед другими людьми.       Брэдли дрожит всем телом, буквально чувствуя во рту кислый привкус этого унижения. Вроде бы есть вариант дать отказ, но он является настолько неприятным во всей своей сути, что, пожалуй, поприятнее будет перспектива быть выебанным, как бы абсурдно это ни звучало. Последние капли гордости испаряются, как роса на рассвете. И на попятную он не идёт.       — Хорошо, как скажешь, — Брэд поднимает вверх руки в обессиленном жесте смирения и покорности. Его голос звучит так трагично и подавленно, что уши вянут. Голубые глаза становятся пустыми и напрочь потерянными. А пожеванные губы сжимаются в тонкую полоску.       — И лицо попроще сделай. Твоя наигранная жалостливость уже вот тут сидит, — Танк скалится и прикладывает ладонь к своей шее. Он правда устал смотреть на этот театр одного актёра, который всё никак не заканчивается.       В голову невольно проскальзывают воспоминания о том, как Брэдли раньше обсуждал с ним буквально каждого второго в колледже. Любитель сплетен и слухов. Постоянно приходил с необходимостью присесть кому-то на уши и рассказать о том, кто кому и за что даёт. Плевался желчью, презрением, язвительные шутки пускал, а Танк просто слушал и посмеивался, хотя ему это и не было интересно.       И как же ироничен тот факт, что большинство тех слухов, скорее всего, были ложью и не оправдывали себя, а вот главный рассадник этих самых слухов теперь попал в собственный сюжет.       Танк почти беззвучно посмеивается, не обращая уже никакого внимания на то, насколько подавленным и загнанным выглядит Брэдли. Ему это уже просто не интересно. Жалости к нему все равно не прибавится. Только больше отвращения породится.

***

      Степень отвращения вырастает, когда Брэдли, действительно, приходит, улыбается (скорее кривится) и говорит, что готов. Танку хочется врезать гостю, наорать на него и потребовать включить гордость, но марать руки о тряпку нет желания. Лучше просто начать, сломать, а потом пустить по рукам всего колледжа. Не стоит даже пытаться вспоминать о былой дружбе, о былых победах, о былых чувствах, о былых надеждах на отношения…       Стоит просто забыть и выполнить требования. В конце концов о заднице Брэдли мечтали (и, возможно, до сих пор мечтают) многие, обсуждали его как девушки, так и парни. Наверняка вниманием Брэдли упивался и вряд ли подозревал, насколько сильно его (тогда ещё) друг жаждал нагнуть, сделать своим и получить не просто секс, но и любовь.       Где-то на подсознательном уровне Танк по-прежнему мечтает о взаимной любви от Брэдли, но тот просто разочаровывает с каждой секундой только больше. Вряд ли он даже понимает это, скорее просто опять думает исключительно о себе.       — Раздевайся, — коротко отрезает Танк, начиная настраивать камеру. — Только давай без лишних слов, детка. От твоего голоса уже тошнит.       Брэдли покорно прикусывает язык, неловко кивает и медленно раздевается, ощущая бесконечное унижение и отвращение, но не к бывшему другу, а к себе. Наверное, это справедливо, учитывая обстоятельства и причины отдаться другому псу. Было бы не так зазорно, если бы на коню стояло что-то значительное в большом мире, а не место в братстве.       Брэдли снимает с себя одежду очень медленно, будто бы пытаясь оттянуть момент истины хотя бы на какие-то жалкие пятнадцать секунд. Ему правда не хочется делать того, что требуется. Но хочется заслужить прощения и тем самым получить место в братстве, а вместе с ним безопасность и гарантию того, что он не будет чувствовать себя пылью. Его самооценка просто не выдержит одиночества, она треснет и рассыплется на мелкие осколки. Потому нужно просто потерпеть.       Брэдли мысленно утешает себя и пытается заставить поверить в то, что оно того стоит. Но собственный разум вокруг пальца не обвести: он прекрасно понимает, что цена не оправдывает и десятой доли предстоящего ему унижения.       Ладно бы просто переспать и забыть. Это тоже не очень приятно, однако с этим ещё можно как-то справиться. А вот тот факт, что Танк решил запечатлить его в самом унизительном положении, и сохранить запись, всё усложняет в разы. Брэдли не знает, как он будет смотреть в глаза кому-то из «Гамм» после этого. Танк ведь по-любому покажет кому-то из них это видео.       Брэд не испытывает к нему ничего, кроме остатка дружеской симпатии. Потому ему трудно заставить себя сделать то, что требуется, раздвинуть ноги перед тем, кого считал чуть ли не братом несколько лет подряд.       — Ты хоть подготовился? — Танк сам не знает, зачем спрашивает, ведь по большому счёту ему должно быть плевать. Но какие-то остатки моральных принципов проскакивают. Ко всему прочему, Танку совсем не нужно, чтобы Брэдли орал и плакал на видео.       — Ну, типа того, — по спине пробегают мурашки от воспоминаний о том, как Брэдли еще совсем недавно корячился в ванной в попытках растянуть себя. Даже от этих мгновений повеивает мерзостью. И с каждой секундой он ненавидит себя всё сильнее.       — Учти, что я на это тратить время не буду, — фыркает Танк, но тут же усмехается, поставив на штатив камеру. Его голос тяжёлый, будто свинец, и больно бьет по ушам. Брэдли чувствует себя дешёвой шлюхой, которая и не заслуживает ни капли тепла в свою сторону. Эти мысли только сильнее угнетают, хотя пора бы настроиться на другое.       Кровать жалобно скрипит, когда Танк на неё забирается. Он не церемонится, не даёт Брэдли морально подготовиться, а сразу направляет лицом в камеру, приказывает встать на четвереньки и подставить зад. Ни спасибо, ни пожалуйста, ни ещё чего-нибудь нежного. Глупо было ожидать, что Танк резко переменит мнение.       Ему по-прежнему всё равно.       Он растирает смазку по своему члену быстрыми движениями, но не для комфорта бывшего друга, а для того, чтобы было проще проникнуть.       — У тебя всё ещё есть шанс отказаться, детка, — шепчет он.       — Я хочу обратно в «Гаммы» и согласен на все условия и не отступлю назад, — стоит этим словам прозвучать, как Танк резко входит в Брэдли и вырывает из горла того отчаянный крик, полны боли и ужаса, а следом и жалкий всхлип.       — Не ори, я не хочу, чтобы моя команда лишний раз нервничала из-за тебя, — рычит Танк и сжимает плечи бывшего друга огромными руками (они, кажется, больше головы Брэдли, и как он раньше не замечал, насколько велика разница в размерах? Почему решил, что она не будет распространяться на член? Почему поверил, что будет легко?).       Снова рычание, потом резкие ритмичные толчки. Они буквально выпихивают из лёгких кислород и вталкивают в голову осознание происходящего. Брэдли добровольно лёг под огромного пса, нормально не подготовился и теперь рискует закончить разрывами кишки. Понадобится операция, и как объяснить случившееся отцу? Как смотреть ему в глаза? Он же… Он же не простит, оплатит операцию, силой заберёт из колледжа, даст на лапу пару баксов и вышвырнет «главный позор семьи» на улицу, сказав, что теперь пора разгребать проблемы самостоятельно. А у Брэдли буквально ничего нет! Ему только и останется, что вечно подставлять зад.       Член Танка толстый и длинный, возможно, очередной толчок приведёт к тому, что желудок почувствует его внутри себя. Как же мерзко, как же больно, как же страшно. Танк же не замедлится, он лишь наращивает темп, наваливается всем весом (почему же он настолько огромный) и рискует с минуты на минуту переломить позвоночник на части.       Живот трётся о спину Брэдли, резко и ритмично. Крупные ладони сжимают тонкие плечи, угрожая их сломать за любую попытку сбежать. Массивный член скользит по кишке, Брэдли опускает голову и замечает, как «достоинство» выпирает через его живот.       Брэдли пытается взять себя в руки и не скулить от боли и бесконечного чувства унижения. Оно пожирает изнутри, разгорается в груди всепоглощающим пламенем, с каждым сильным толчком становится всё сильнее. От этого чувства никуда не сбежишь, точно так же, как не сбежишь от самого себя и осознания всей сложившейся ситуации.       Ладони Танка липкие, горячие, будто бы грязные. И Брэд чувствует себя так, словно он весь тоже грязный. Именно из-за того, что согласился на это. Это не Танк его пачкает. Он сам себя испачкал и буквально окунул с головой в лужу грязи, когда пошел на это.       Как бы он ни старался взять себя в руки, а из груди всё равно вырываются эти всхлипы, скулёж и вой. Они все останутся на записи, сделают Брэдли ещё более жалким в чужих глазах. Но надеть маску и хотя бы попытаться сделать вид, что всё в порядке, у него нет никакой возможности. Брэд не звезда порнографии, он не умеет выдавливать из себя показушное удовольствие.       Узел Танка постепенно набухает от возбуждения и начинает ощущаться внутри всё более отчётливо. Брэдли проклинает себя за то, что не потратил лишнего времени на подготовку, а сделал всё на скорую руку, подумав, что и так сойдёт. Возможно, будь он предусмотрительнее, сейчас не было бы настолько больно.       Мышцы сфинктера невольно сжимаются, и расслабиться нет никакого шанса, потому что болезненные ощущения невозможно игнорировать. Брэд дрожит всем телом, чувствуя, что останавливаться его бывший друг не собирается на на секунду. Он лишь постепенно ускоряется. Нет смысла просить остановиться или прекратить. Потому что в таком случае Брэд не получит своего места в команде, но при этом останется униженным. Он уже столько перетерпел, что пойти на попятную будет просто глупо. Остаётся только сжать зубы и терпеть.       Брэдли сам не замечает, как слёзы начинают литься ручьями по щекам. Остановить их кажется невозможным. Нет уже никакой надежды на то, чтобы выглядеть нормально на камеру. Как вообще, черт возьми, можно выглядеть нормально, когда тебя используют, как половую тряпку, как дешёвую проститутку?       Танк усмехается как-то противно и хватает Брэдли за волосы, с силой оттягивая назад. Это заставляет завыть ещё громче, зажмуриться и свести в кучу брови. Раздаются громкие шлепки кожи о кожу, и эти звуки, наверное, запечатлятся в памяти Брэда, как самое мерзкое, что ему доводилось услышать.       Он прогибается в спине всё сильнее, не в силах держать её прямо, превращается постепенно в дугу. Танк, кажется, может его и в баранку скрутить при сильном желании. Лучше не становится, вот ни капли. Но Брэдли все равно проглатывает язык и всё никак не позволяет себе заорать: «Хватит! С меня довольно!» — он не пытается спасти ни капли от остатков своей гордости и сжигает её без остатка.       — Что такое, детка? Почему плачешь? Ты же именно этого и хотел, — нагло улыбается Танк, осознавая, насколько велика власть в его лапах — захочет и шею свернёт, захочет и не свернёт, захочет и выйдет из чужого зада прямо с узлом, разорвав нежную прямую кишку (а всё, потому что бывший лидер «Гамм» не додумался нормально подготовиться).       Брэдли хочется умереть, исчезнуть, сбежать и забыть, чёрт возьми, забыть обо всём, что произошло в этой комнате. Не стоило место в «Гаммах» такого унижения, просто не стоило. Чем Брэдли думал, когда добровольно ложился под огромного амбала, мечтающего отомстить за унижение? Нужно было на коленях ползти к Максу, тот бы не стал упиваться злорадством, унижать и трахать прямо на камеру. Макс слишком хорошо воспитан, чтобы так поступать.       — Брэдли, Брэдли, чего ты смущаешься и глазки в пол прячешь? М? — Гогочет Танк и, схватив бывшего друга за загривок, вынуждает посмотреть прямо в записывающую процесс камеру, чья красная лампочка мигает, будто искренне насмехаясь над главным позором в жизни Брэдли. — Не надо стесняться, мяться и строить из себя принцессу. Ты только что доказал и показал всем, какая ты жалкая никчёмная сука, тряпка для пола и шлюха.       Ответа нет. Брэдли беспомощно, жалко и забито смотрит в объектив камеры, перед которой, действительно, предстаёт подобно продажной проститутке, готовой на любые унижения в обмен на кусок хлеба и стакан воды. Правда, у проституток торговля телом — вынужденная мера, обеспечивающая средствами на существование.       А в случае Брэдли это просто позорный секс. Самое ужасное — некого, кроме себя винить, банально некого. Танк сразу предупредил, что будет больно, а Брэдли с чего-то решил, будто его бывший друг поймёт, простит и не отымеет на камеру.       — А сейчас наши зрители увидят исторический момент, детка, — он делает демонстративную театральную паузу, нагнетает атмосферу, вселяет в растоптанную душу Брэдли ещё больше гнили, — я официально объявляю, что Брэдли Апперкраст Третий добровольно подставил свою тощую задницу в обмен на возвращение в братство «Гамм», сам предложил сделать что угодно в обмен и никто его не принуждал. Так ведь, детка?       — Да… — Немощно скулит Брэдли и трусливо закрывает глаза, решив, будто так камера перестанет записывать его главный позор.       Нужно сейчас со всем соглашаться, пока Танку не взбрело в голову выйти, пока узел не спал Этого Брэдли точно не переживёт, ему и так наверняка придётся ползти прямиком в больницу, а там… а там непонятно, что будет. Отец в любом случае узнает правду и тогда остаётся надеяться на жалость со стороны матери, брата и сестры.       Какой же позор…       — А ещё я официально заявляю, что сделка аннулируется, потому что шлюхам нет места в элитном братстве колледжа, особенно лживым шлюхам, — смакуя каждое слово, произносит Танк и звонко чмокает Брэдли в макушку.       Внутри Брэдли окончательно что-то ломается, и он просто принимается беспомощно рыдать…

***