Маленькие провокации и как с ними бороться

Смущать Антона очень весело. Когда Антон смущается, он начинает ломать пальцы, бегать глазами и краснеть ушами. Это приносит Арсению удовольствие. — Арс, — говорит Сережа, возясь в карманах своих бесконечных штанов. Он обрушился рядом с Арсением на диван и теперь копошится, ища что-то, и вроде занят своими делами, но тон у него осуждающий, — ты совсем охерел, а? Они сидят в просторной гримерке между моторами, и время перерыва было объявлено дурацкое — ни то, ни се, ни уехать развеяться, ни пойти пообедать нормально, ничего нельзя. Арсений все равно бы утек куда-нибудь побродить по улочкам, несмотря на собачий холод за окном, но Стас собирался что-то обсуждать, а теперь сам куда-то пропал и все ждут его, как дураки. В помещении — пышущее пекло от добротных советских батарей. Кто переоделся уже, кто и не думал еще, а кто… Арсений снова вытягивает вверх голую ногу и смотрит на Антона, замершего в противоположной стороне комнаты, сквозь ее пальцы. — Мне скучно, — отвечает он, — и жарко. Они еще не знают, получится у них что-нибудь, или нет. Возможно, через пару недель все разбегутся в разные стороны и больше никогда не увидятся. — Выебут тебя когда-нибудь, — Сережа вокруг да около не ходит, — с такими закидонами. Чего без штанов сидишь? — Говорю, жарко, — бормочет Арсений. Сереже необязательно знать, что это не самое страшное, что может случиться с Арсением. Но Сережа еще недостаточно преисполнился, чтобы подобным с ним делиться. Может быть, годика через два, если дружба сохранится. — Убери свои лапищи, — сердится Сережа, — тут, между прочим, чай мой стоит. Насыпешь трухи. Арсений опускает эту ногу и кладет её лодыжку на бедро другой. Трусы от этого движения натягиваются, и вот это уже точно вряд ли выглядит прилично, но на него же никто не смотрит — компания мужская, взрослая и невнимательная. — Я курить, — говорит Антон, резко дергая на себя обшарпанную дверь. ** Антон маленький и зеленый. Ладно, он не такой уж и зелёный, и уж точно не маленький, хотя талию его, Арсений, наверное, может обхватить двумя ладонями, и мысль эта ему странна. При этом Антон высокий, громкий и легок на братанскую тактильность. Он не подросток, но объективно все-таки юный, и Арсений не подумал бы к нему лезть, если бы Антон так смешно на этого самого Арсения не реагировал. Разозлись, думает Арсений, невзначай обнимая Антона поперек живота на фотосъемках, разъярись, думает он, оглаживая худое плечо, когда они сидят рядом в ресторане за общим столом, покричи на меня, думает он, жарко дыша в длинную шею в коридоре, где они толпятся, ожидая прибытия чувака с ключами. Любуется расползающимся по бледной коже румянцем. Начни гнать, и я отстану. Но Антон не кричит, он только теряется, мнется и не сразу придумывает, что сказать. Такой трогательный и смелый одновременно. Смелый — потому что воронежскому пацану полагалось бы дать в ответ отпор или сразу пизды, а не пытаться в толерантность. Он ведь как-то так себе это и объясняет, полагает Арсений. Добрый и хороший Антон, который гладит блохастых котов на улице и боится звонить незнакомым. Он наверняка думает, что даже если кто-то и пидорас, то почему его обязательно надо за это гнобить? И откуда это только в нем… Во дворах его детства такое бы точно не оценили, хотя, если честно, воронежские друзья у Антона тоже своеобразны. Один Журавль чего стоит. Спал с Антоном на одном диване, между прочим, целую вечность. Как просыпались, интересно, прикрывая друг от друга утренние обстоятельства разными углами пледа? Но каким бы Антон ни старался быть добрым, в пидорасы или даже в друзья пидорасов он записываться в глазах общественности не собирается, хотя, на самом деле, что детально происходит у него в душе, Арсений знать не знает. Ему просто весело Шастуна бесить. Эти воронежские ведь, вообще, хоть в чем-то и раскрепощенные — юмор обязывает — но на самом деле все-таки очень зажатые. У шуток их есть определённый предел, и на касания все, кроме Антона, довольно сдержаны. В питерских театральных тусах все было иначе. Сесть кому-то на колени или облизать ухо было делом рутинным, все любили подразнить друг друга и попровоцировать общественность. С Захарьиным в пьяных посиделках можно было доиграться до языка и пальцев на самых неожиданных участках своего тела. С ним это, правда, никуда дальше не шло, но были в окружении и другие варианты. Когда-то юный Арсений, воспитанный в суровости отличник, сам прошёл все стадии соответствующего офигевания, поэтому только справедливо, что ему тоже выпадает теперь шанс поиграть пушистой котиной лапой с бедной маленькой мышкой. — Мы, — рассказывает Антон, — тогда с пацанами собрались рвануть в Сочи на попутках, и Алёша… — Кавалер? — уточняет Арсений, делая вид, что листает что-то в телефоне. Они сидят на летней веранде полупустого кафе, празднуя очередной этап в покорении телеканала. Дела идут в гору, и теперь уже вряд ли они с пацанами разбегутся. — Ч-что? Отстань, — Антон роняет ложку, которую крутил в руке, на другую свою руку, и ложка со звоном стукается о его перстни. Судорожно дернувшись, он кладет ее рядом на стол. Арсений ухмыляется краем рта. — Леха был постарше и надыбал откуда-то бабок немножко, ну, на еду там и на курево. А у меня у самого по нулям было, потому что маме сказать я зассал, и… — Поехал за счёт мальчика, значит. Антон улыбается растерянно, а потом смеётся. — Получается, так. — Молодец, Антонио! Хвалю. — Ну конечно, Арсений за такое похвалит, — веселится рядом Сережа, — дай Арсению волю, он бы только и существовал, что за счёт чужих мальчиков. — Это по-другому называется, — уточняет Стас, доливая себе красного. — Это называется экономия, — отмахивается Арсений. Переводить стрелки на себя он не даст, тем более, что такая ерунда его не смущает. — Зачем ты к нему лезешь? — спрашивает Серёжа, потом, когда они уже едут домой. Что бы Арсений без него делал, без своего верного трезвого водителя? Задающего идиотские, впрочем, вопросы. Арсений надвигает черные очки поглубже на переносицу: — Трахнуть хочу. Ты же читал комментарии. Сережа хмурится, дергая руль и включая поворотник — какой-то козел подрезал его слишком близко. — Для эфиров оставь. Точнее, лучше не оставляй, потому что мне это дерьмо читать уже не хочется. Арсений молчит, наверное, с минуту. — Почему? — спрашивает он нейтрально. Сережа перестраивается в левую полосу и бросает на него быстрый взгляд: — Тебе бы в Питер съездить, голову проветрить, — говорит, наконец, он. Тон у него мягкий. ** Смущать Антона очень приятно. Иногда Арсений задумывается — до каких граней тут можно дойти? Действовать, кстати, надо теперь избирательно, потому что от пошлых шуток в лоб Антон научился немного защищаться — в основном соглашаясь со всем, что выдумывает Арсений. Но его все еще можно огорошить внезапным комплиментом, сомнительной историей или ладонью на бедре. Антон охает. Антон приоткрывает рот, округляет глаза и краснеет. Антон тяжело дышит, брови его страдальчески ползут друг к другу, как влюбленные гусеницы, а ладошки начинают потеть — и он поскорее вытирает их о штаны, думая, что этого никто не видит. Ну как от такого отказаться? Бесить Поза тоже весело, но по-другому. Прошла эра бесконечных притирок друг к другу, когда хотелось выкидывать противника в окно, пришла другая эра — яростного сарказма без бесчувственной агрессии. Можно было бы и вовсе перейти на что-то душевненькое, да вот только не получается. — Арсений, — говорит Поз и выгибает бровь. Поз, кстати, сделан из особого теста, его не сбить с толку, даже если ему язык в рот засунуть по самые гланды — ухмыльнется, выплюнет язык и выдаст что-то, что одновременно заставит Арсения захотеть его треснуть и расхихикаться. — Дмитрий, — отвечает он в тон, расстегивая себе лишнюю пуговицу на рубашке. Антон бы уже на этом месте смотрел в окно, в стену, в параллельную вселенную, но Поз только окидывает его взглядом и возвращается к лицу: — Балуешься? Антон в помещении тоже есть — просто далеко, и не факт, что смотрит. У них снова какая-то заминка, широкая общественность не представляет, насколько жизнь знаменитейших актеров шоу «Импровизация» состоит из ожиданий и чего-нибудь-разруливаний. Арсений сцепился с Позом, от нечего делать, на почве его видеоблогов. Собственно, предмета раздора там и не было, Арсению просто хотелось с кем-нибудь сцепиться. — А что, у тебя куда-то телефон засунут тайно? Снимаешь? — Может быть, — кивает Поз, — стесняешься своих трех волосинок? — У меня там больше, — возмущается Арсений, скользя рукой меж сосков. — Цитаты Бузовой оставь при себе, — Поз встает с дивана и начинает движение к кофе-машине, — тебе сделать тоже? Арсений ловит взгляд Антона, который обсуждает что-то с Дроном, и нервно застегивает рубашку обратно. Еще не хватало про волосы начать загоняться. Их там столько, сколько надо. ** — Ну ты еще на колени к нему залезь, — ворчит Стас. — Ладно, — соглашается Арсений. — Эй! — возмущенно орет Антон, но уже поздно — Арсений ловко вскарабкивается к нему на бедра и победно уставляется сверху. Кресло опасно трещит, совместный вес у них больше ста шестидесяти килограмм, но ему похуй, потому что Антон явно не знает, куда деть руки, и Арсений в восторге. — Ноги тощие, — комментирует он, — и колкие. — А я тебя просил сюда лезть? — пыхтит Антон. — Тяжелый кабанище! — Да брось. Наверняка эта поза для тебя самая привычная, — Арсений раздумывает, добавить ли к этому, что, мол, жалко усилий девушек, но решает не вмешивать сюда женский пол, — лежишь себе, как полено… Ленишься… — Для тебя зато самая обычная, — устало говорит Сережа, которого сегодня заставили приехать на два часа раньше, чем он собирался проснуться, и весь белый свет ему не мил. — Конечно. Приседания с весом три раза в неделю, иначе откуда такая красота возьмется, — Арсений изгибается и глядит через плечо на собственный зад, — тебе бы тоже не помешало, Серег. — Обойдусь, спасибо… — Да слезь ты с меня! Антон растерял уже весь свой юмор и умение в добивки и просто тревожно верещит. Арсению все нравится. Он ерзает, устраиваясь поудобнее, Антонова рука на долю секунды инстинктивно придерживает его, чтобы сразу в ужасе отдернуться. Когда через минуту вбегает Оксана с требованием всем немедленно идти загружаться в автобус, Арсения посещает острое чувство разочарования от недоигранной игры, хотя в чем, собственно, были ее суть и возможный финал, он и сам не знает. ** — Же-сто-чай-ше я был в нее влюблен. Напиток в стакане неприятно-горький. Арсений с раздражением отставляет его и оглядывается в поисках графина с водой, но его куда-то уже унесли. Антон рассказывает истории из студенчества, и ему все время задают уточняющие вопросы, то Катя, то Оксана, то Стас, а Арсению хочется, чтобы тема уже, наконец, сменилась, потому что она невероятно скучна. — Я пойду погуляю, — говорит он, — через сколько надо быть? Его никто не слышит, потому что Антон переходит на особенно смешную часть, где он придумывал подарок на День Святого Валентина, и с продавцом цветов случилась какая-то забавная хрень. Стас ржет, Катя с Оксаной что-то разгоняют про букет из колбас, а Арсений, чувствуя, как раздражение покалывает у него где-то уже в горле, повторяет свой вопрос: — Стас! Во сколько начинается следующая? — Через пятнадцать минут, — машет рукой Стас, — сядь, Арсений. — Я тебе что, ребенок? Стас удивленно взглядывает на него, и Арсений думает, что опять будет пост-фактум вспоминать этот разговор и думать, что переборщил, но сейчас им правят исключительно гадкие чувства. По-хозяйски разливаются по всем его сосудам. — Ты никуда не успеешь, — примирительно поясняет Стас. — Может, я в туалет собираюсь. — Ну и иди, — удивляется Стас, — ты чего, Арс? — Ей понравилась эта угашенная идея в итоге? — спрашивает Антона Катя. Что она, вообще, тут забыла? Рабочий день в разгаре, как-никак. — Нет, — смеется Антон, — вообще не зашел ей букет, у нее еще и на перец аллергия оказалась. Пришлось мне в ночи нестись на другой конец города, а там своя уже история, потому что… Какая идиотка, думает Арсений, будет капризничать, когда ей дарят цветы. — Я бы рассердилась, — озвучивает его мысли Оксана, — это какая-то, ну, неблагодарность, если честно. — Говорю же — жесточайше был влюблен, — улыбается Антон. Арсений вскакивает с кресла. Ему надо на улицу, нравится это Стасу или нет. Вечером, уже дома, впервые за долгое время он чувствует явственное желание выпить. Он его, конечно же, подавляет, потому что в одиночестве пьют только алкоголики, но заснуть в эту ночь у него получается только под утро. ** — Ты же сложнее, чем все это, Арс, — говорит Антон. Он совсем пьяный. Наверняка и дома один, если хочется, пьёт. Козел, пивасик какой-нибудь под чипсики хлещет и ни о чем не заморачивается, — ты же прям сильно сложнее... — Чего? — недоумевает Арсений. Он тоже уже успел выпить. Его нисколько не тянет на сложные разговоры — хочется совсем другого. Протянуть руку и пальцем обвести контур смешного большого уха, например. А еще у него немножко стоит, так, процентов на десять. Возбуждение гуляет под кожей, заставляет тело мелко вибрировать и пинает мозг: мол, просчитай варианты, пожалуйста, как бы не уйти сегодня домой без секса. Хочется почувствовать мягкий рот вокруг члена. Они на втором этаже в каком-то полу-ресторане, полу-клубе, разный народ танцует там внизу, и если быть в меру вкрадчивым и в меру настойчивым, то что-то может и выгореть. Арсений представляет себе яркие девичьи глаза впридачу к какому-нибудь обтягивающему синтетическому наряду и с недовольством понимает, что хочется ему не совсем такого. — Почему тебе покоя не дают всегда эти… доебы до меня, — продолжает, тем временем, Антон. Он чуть привалился к Арсению, и тот отмечает в голове автоматически, насколько Антон стал тяжелее — такую талию ладонями уже не обхватить, а уж плечи, может, и Арсения обогнали в размахе, — у тебя в голове на самом деле все хитро, и ты знаешь дофига всего, и вообще… Но ты чуть ли не письку свою мне постоянно тычешь. Приколы как в седьмом классе. Зачем? Арсений морщится. — Потому что ты пугаешься моей письки. Как в седьмом классе. Антон вздыхает и переводит взгляд на свои руки. Колец сегодня на них — как у сороки в самых смелых ее мечтах. Арсений тоже уставляется на эти длинные пальцы, непроизвольно перекатывая во рту пересохший язык. — То есть тебе просто весело меня доводить. Ты хоть гей? Приплыли. Сколько лет на это понадобилось? Арсений прикусывает губу и возмущенно оглядывается по сторонам. — Охуел? — шипит он. — Да не кипятись, — примирительно бормочет Антон, — я, конечно, бухой сейчас прям… ну, сильно. И дело это не мое. Но ты скажи, вот ты уже сколько лет как меня теребишь. И есть, ну, разница между тем, чтобы ты при этом… был или не был. Арсений трезвеет быстрее, чем хотел бы. — Быть или не быть, — отвечает он ядовито, — вот в чем вопрос. Подопытный зайчик выходит из-под контроля, нужно срочно что-то придумывать, ни в коем случае нельзя упустить вожжи из своих рук. — Это как-то не так решается, по-моему, — Антон трет переносицу, чуть запрокинув голову. На его шее виднеется капелька пота. Светлые волоски щетины около кадыка недобриты. Арсению становится вдруг нечем дышать. — Я не гей, — говорит он сдавленно. — Ого, — рядом приземляется Поз, — такие уже разговоры пошли? Или это для сториз? Пульс подскакивает, наверное, до двухсот. — Арс, — обеспокоенно говорит Антон, неуклюже отодвигаясь и всматриваясь в его глаза, — ты норм? — Пойду потанцую, — все тем же неестественным тембром отвечает он, и, спустившись к танцполу, проскальзывает к выходу и вызывает себе такси. ** Как он мог так просчитаться, он не понимает. ** — Чего молчишь, Арс? Притих как-то, — Поз обычно не отличается повышенной заботливостью, это тебе не чуткий Сережа, так что от него такое слышать почти некомфортно. Тем более, что ему сказать? Что у Арсения в голове точно лампочку новую вкрутили, и он увидел то, что видеть не хотел? Желания никакого разговаривать, кстати, нет. — Голова болит, — коротко бросает Арсений. Дима вздыхает и уходит — не в тех они отношениях, чтобы ждать друг от друга чего-то еще. Да ни с кем они тут не в таких отношениях, годы совместной работы — это, конечно, здорово, но кто тут знает Арсения на самом деле, кроме Сереги, да и тот — выборочно? А не знаете, так и не приставайте с дурацкими вопросами. Арсений меняет фильтр в инстаграме на фотографии, которую редактирует, на более синий и принимается злобно вбивать хэштеги, то и дело опечатываясь. Ноги гудят. Он бродил сегодня долго по московским улицам, натянув кепку по самый подбородок и бесконечно вихляя между Поварской и Пречистенкой, глядел на единственную в мире статую Фемиды без повязки на глазах, что красовалась на здании Верховного Суда, и думал, что справедливости во всем происходящем, действительно, маловато. Фемида подглядывает, а все без толку. Впрочем, скорее всего, все это чушь и вообще показалось. Завтра в Питер — уже как следует проветриться, по древним заветам Сереги — и все забудется, как сон. На этой его мысли Шаст входит в комнату, заполняя ее собой сразу будто бы всю, и Арсений сжимается на диване, как испуганное животное. Только не испуг у него внутри — на Антона больно смотреть, и Арсений хорошо знает природу этой боли. Ее ни с чем уже не перепутаешь. ** Питер не помогает, не помогают и пара проведенных корпоративов, существенно увеличившаяся сумма на дебетовой карте, шоппинг с Тони, четыре интенсивных кардиотренировки и три посещения пробных занятий по танцам разных типов. Не помогает мутная смска от Захарьина, пришедшая в ночи, того типа, от которого латается ЧСВ и хочется кому-нибудь похвастаться, но нельзя. Не помогает французский комедийный фильм, на середине которого Арсений ловит себя на том, что смотрит в стену и думает совершенно о другом. «Арс, ответь Стасу в телеге, он психует», — приходит от Сережи, и Арсений мысленно стонет и открывает опостылевшую общую переписку с негодующим лицом Поза на аватарке. Сообщение не радует — Стас хочет поставить его в рекламе в пару с Антоном, а Арсению это сейчас совершенно не нужно. Тем не менее, он профессионал, и конечно же, он приезжает в весеннюю Москву, исполненную солнечных луж, и конечно же, рекламу эту они снимают. Все проходит относительно гладко. Когда камеры выключают, Антон спокойно принимается уточнять со Стасом вопросы контракта и сроков транзакций, и он ужасно взрослый. Совершенно как рыба в воде. Контролирующий ситуацию. Арсению нужно попить воды. — Ты чего такой? — спрашивает его Шаст, закончивший говорить и подошедший поближе, и Арсению мысленно хочется послать его нахуй, но так, кажется, не делают. — Иди на хуй, — отвечает он, стараясь смягчить тон, сколько может. Отпускает краник кулера, выливает в себя холодную воду, и думает: господи, отвали. И не дыши рядом со мной. И духи свои паршивые притуши как-нибудь, мне же досюда ими пахнет, и хочется сделать шаг, уткнуться носом в теплую подмышку, и… — Арс, — грустно говорит Антон, и Арсения корежит вторично, потому что обижать Антона он не хочет. Это-то самое печальное и есть, кстати. Кого угодно гадкий Арсений может обидеть и ухом не повести, а этого дурика почему-то хочется только прижать кудлатой башкой к своей груди и зареветь ему в макушку, только чтоб тот сам не расстраивался. Но Антон таких кульбитов точно не ожидает, он Арсения тогда в дурку сдаст сразу. — Иди на хуй, — повторяет поэтому Арсений и яростно кидает стаканчик в урну. Промахивается. Антон поднимает стаканчик и выкидывает его сам. — Че я сделал-то? — Ничего, — Арсений берет себя в руки. Дышит, раз, два, три. Вспоминает, как учили в театре — глубоко и так, чтобы прочувствовать все мышцы в груди, а потом еще диафрагмой догнаться. Там тоже бывало несладко, помимо классных аспектов постановок и бурных романчиков на несколько ночей были и разборки и ссоры, к сексу, кстати, отношения никакого не имеющие. Арсению поначалу нелегко давалась работа в команде, и хорошо, что он начал к ней приучаться заранее, иначе никакой «Импровизации» и не случилось бы, наверное. — Ладно, — Антон настороженно осматривает его. Он стоит рядом, нелепо-высокий, угловатый, все еще в одежде со съемки — в куцем шарфе, светлой ветровке и относительно узких скучных джинсах, и Арсений с отчаянием думает, что все это вроде как бесконечно далеко от того, что могло бы его зацепить. А еще Антон не по мальчикам. Можно сколько угодно провоцировать его, нюхать, лезть к нему на колени и трогать его горячие бока. Можно выстроить целый бастион из иллюзий, пошлых шуточек и фанатских галлюцинаций. Можно упасть с этого бастиона оземь и расшибить себе лоб: Антон все равно не по мальчикам. — У нас в пятницу свадьба, ты помнишь? — спрашивает Антон, и Арсений моргает несколько раз, прежде чем врубается в вопрос: — Да. — Я бы хотел… — Пока, Шаст, — говорит Арсений и исчезает, растворяясь в воздухе. Ну, он бы желал, чтобы было так, но на деле приходится подписать еще три разных документа у Леночки и выслушать какой-то бубнеж от Стаса. Но потом он улепетывает и едет до самого дома, старательно ни о чем не думая и слушая на полную громкость нерусскоязычную музыку с непонятными словами. ** — И как такую красоту вообще у кого-то получилось заарканить и окольцевать, — изгаляется Арсений. Он весь на взводе и выкладывается, как может — потому что от Антона и обычно-то на корпоративах толку чуть, а на свадьбах так вдвойне, и какой вообще дурак выдумал, что на свадьбе возможны двое ведущих. Один из которых, к тому же, знаменит тем, что терпеть не может что-то вести, поэтому ценник у него заломлен просто астрономический. Кто только за такое платит? Очевидно, Настя и Алексей — счастливые молодожены и обладатели миллиона родственников, судя по размерам зала. — Нет, серьезно, — продолжает Арсений, — Анастасия, как вам это удалось? Зал покатывается со смеху. Антон рядом улыбается, но Арсений видит по углам его глаз, что не очень искренне — шутка, действительно, избита до полусмерти. Алексей, зато, громко хлопает. Чуть более громко, чем полагается жениху, занятому едой и невестой, и Арсений кидает на него обеспокоенный взгляд. Момент, когда все надираются в окончательный хлам — сигнал для ведущих, что надо сдать позиции, отползти куда-нибудь к стеночке и ждать, пока оплаченное время не дотикает. Но нет, глаза у жениха вполне себе ясные, только очень уж крепко они прилипли к Арсению. Прищурившись, Арсений на пробу одергивает рубашку, очерчивая на мгновение более четко линию талии и бедер, и видит, как немедленно скользит ниже взгляд создателя новой ячейки общества. Сомнительно, но окэй, говорит всем знакомый голос в его голове. Арсений проводит еще пару конкурсов, инициирует несколько тостов, а потом с азартом помогает невесте стащить подвязку с ноги, ловя непонятный взгляд Антона. Вообще-то это должен делать жених, но тот произнес крайне неуместную витиеватую речь о том, что не собирается становиться виновником окончания ещё чьей-то холостяцкой жизни. Невеста, к счастью, не зря столько платила за ведущих — то, что с ее ноги стаскивает подвязку сам Арсений Попов ее, видимо, полностью устраивает. Арсений не отказывает себе в удовольствии коснуться кончиками пальцев мягкой кожи ее бедра. — Кидать тоже мне? — уточняет он, выпрямляясь и сдувая со лба пряди волос. — Может Антон, — хихикает невеста. Несколько мужчин со смешками выстраиваются сзади неровным рядом. — Нет, давай ты, — неожиданно встревает жених, — у тебя красиво получится. Антон улыбается сжатыми губами и скрещивает руки на груди. Арсений, изящно замахнувшись и прогнувшись для эффектности в спине, швыряет в холостяков кусочком кружева. Сумятицы не случается — подвязка прилетает аккурат в нос одному из мужчин повыше, и остальные тут же принимаются сочувственно хлопать его по плечам. После этого градус происходящего повышается по экспоненте. Музыка гремит, посуда бьется, официанты принимают все более озабоченный вид. Чудом не ляпнувшись после столкновения с размазанным по полу бутербродом с икрой, Арсений танцует с невестой, танцует со свидетельницей и даже обдумывает вариант потанцевать на столе рядом с двумя подружками невесты, которые зажигают там уже безо всякого стыда, как кто-то хватает его за локоть. — Алексей, — говорит он, непринужденно улыбаясь. Костюм его намок от пота, и рубашка неприятно липнет к лопаткам. От жениха разит дорогим коньяком, но взгляд у него по-прежнему относительно разумен. — Пойдем покурим? — Не курю, — мгновенно врет Арсений, хотя обычно он не против подымить во время пьянки. Но то пьянка, а здесь работа. — Свежим воздухом тогда подышим. Арсений осматривает его с головы до ног, не стесняясь. Алексей не плох и не хорош собой, это парень обычной очень славянской, что называется, внешности, отдаленно напоминающий Журавля. А еще он только что женился, и у него что-то кипит в крови. Свежий воздух, возможно, действительно пойдет ему на пользу, а Арсений, в каком-то смысле, экстремал. — Окей, идем. Они пробираются меж танцующих и выходят в каменный внутренний дворик без единого деревца, где музыку почти не слышно. Алексей хлопает себя по груди в поисках сигарет, и Арсений слегка улыбается, глядя на него. В мыслях все мы смелые, думает он насмешливо, а на деле… — У тебя нет сиги? — Не курю, сказал же. Проветривайтесь, Алексей Михайлович, дышите. Вместо ответа Алексей Михайлович прикладывается к бокалу, который вынес с собой, и разом допивает все его содержимое. Глаза его приобретают острый блеск. Протянув руку, он снова берет Арсения за локоть, но не сильно, и Арсений взвешивает мысленно: стряхнуть или еще рано. — Теперь, получается, все. — Получается, — соглашается Арсений. — Никаких больше… никакой больше мне свободы. — Вас под дулом пистолета в ЗАГС привели? — вежливо язвит Арсений, и делает все-таки маленький шаг в сторону. Хватка на его локте усиливается: — Настька по тебе давно течет, а я по телеку смотрел — пидор пидором… Арсений зло улыбается: — И что, не оторваться было? Алексей притягивает его к себе, наклоняя его пониже, и жарко дышит ему в щеку и ухо: — Ты мне дашь? Хочешь? Как прозаично. — Нет, — отвечает Арсений, силясь выпутаться так, чтобы было незаметно, что он выпутывается. — Да брось, — что-то со звоном падает на асфальт, видимо, опустевший бокал, — тут есть подсобка, пойдем, я тебя выебу, как надо… не пожалеешь. — Жена не возражает? — все еще старается выковыряться из ситуации без агрессии Арсений. Ему надо быть очень аккуратным сразу по ряду причин. Публичный скандал не нужен ни одному из них. — Ей вся жизнь моя достанется… И не надо сейчас про нее, — вторая потная ладонь ползет Арсению сзади под жесткий ремень, больно сминая ягодицу, и с этим точно пора что-то делать. Арсений пытается оперативно продумать порядок действий, но в этот момент Алексея рывком отдергивает от него, и перед Арсением появляется знакомое злое лицо. — Нас ждут, Арсений, — говорит Шаст, и, взяв его под злополучный локоть, тащит его обратно в здание. — Ну и что это? — вздыхает Арсений, волочась следом, — ты же понимаешь, что я его одной левой мог бы… Джеб, свинг, апперкот! — Хочешь вернуться проверить? — Антон останавливается и разворачивает его к себе. Арсений поджимает губы и мотает головой. — Апперкот выдумывает еще какой-то. — Апперкот — это кот после аперитива. Секунду Антон смотрит на него, а потом моргает и во взгляде его что-то смягчается: — Ты дурак, — они стоят теперь посреди коридора и смотрят друг на друга, как глупые олени. Так, по крайней мере, видится Арсению. И давно пора уже отводить взгляд, залипать — это ведь не его прерогатива, — порядок, Арс? Все хорошо? Арсений хочет ответить что-то колкое, но тон у Антона совсем ужасный — почти нежный — и он чувствует вдруг, что к горлу его подкатывает соленое, и звуков поэтому издавать сейчас категорически нельзя. Часто заморгав, он кивает. — Поз мне рассказывал, что с тобой периодически случается на корпоративах какая-то такая поебень, — Антон отпускает его, наконец, и трет свой нос, — но я думал, это больше шуточки. Это и есть шуточки, сказал бы Арсений, все хорошо, не парься, сказал бы он, да только соленое из горла никуда не делось, и он почти физически чувствует, как краснеют каемки его век. Но все будет норм, они сейчас уйдут из этого коридора, свадьба эта уродская закончится, и время разгонится и все излечит. Арсений залижет все свои раны и вернется в строй прежним — уверенным провокатором, которому все нипочем. И будет шутить, и расстегивать рубашку ниже допустимого, и босой ногой поддевать край чужих брюк ненароком — только не с Антоном, потому что… потому что не с Антоном. — Пидоры, — Алексей, проходя мимо них, ощутимо пихает Арсения в бок, и он впечатывается в Антона и задерживает дыхание. Хлопает дверь, Алексея в коридоре больше нет, и только тогда Арсений впускает кислород в свои легкие — и сразу захлебывается, судорожно и в голос. — Ну ты чего, — спрашивает Антон, и не посмотревший в сторону горе-жениха. Спрашивает совсем низко и тихо, обнимая его обеими руками за плечи, наклоняясь и заглядывая в глаза, — Арс? Почему только рядом с тобой я такой идиот, думает Арсений, ну господи, ну сжалься надо мной, пусть я проснусь сейчас где-нибудь в Провансе на лавандовом поле, с похмелья и один. Все его лицо — ледяная маска. А потом он чувствует на своих губах чужие, теплые, и мир вдруг становится одномерным. ** — Тиш-ш-ше, — тянет Антон, ласково гладя его по загривку, — ну куда ты спешишь? Ты же ничего такого не делал никогда, лихорадочно думает Арсений, для тебя это все дико, и поэтому надо успеть показать тебе что-нибудь невъебенно крутое, пока ты не передумал, и внутренняя поверхность рта — самый надёжный мой козырь… Антон тянет его вверх, укладывает на кровать повыше и снова гладит, заглядывая своими добрыми глазами в его, а потом целуя — едва касаясь, по всему лицу. — Выдыхай, Арс. Проходит секунда. Две. И Арсений, прости господи, больше не думает о том, остался ли на его лице противный тональник, и сильно ли видны мешки, и взбесит ли Антона щетина — он закрывает глаза и робко расслабляется. Потому что руки Антона держат его крепко, тело давит на него приятной тяжестью, а полные губы движутся по его коже без вранья. Арсений улыбается, потому что ему неловко, и продолжает улыбаться, не открывая глаз, потому что ему хорошо. Член Антона, все еще мокрый от его слюны, задевает внутреннюю сторону его бедра, и он, нащупав рукой, гладит его уже без попытки что-то доказать — просто нежно. Член теплый и чуть скользкий, его хочется трогать еще и еще, и удивительно, что раньше было нельзя, а теперь — можно. Антон, действительно, ничего не умеет и бесхитростен в этом — он спрашивает, и Арсений, краснея непривычными к румянцу щеками, объясняет. И впервые, наверное, в жизни, говорит, чего хочет на самом деле, словами — потому что тут вроде как иначе и нельзя. Антон смеется, бодает его головой, переворачивает на живот и вжимает в постель. Тычется пальцами насухую, получает недовольный окрик и исправляется. Двигается сначала слишком быстро, потом прислушивается и переключается на более вдумчивые и глубокие толчки. Арсению какое-то время просто хорошо, а потом вдруг оказывается, что и физиологически хорошо — Антон, с его бесконечной интуицией к собеседникам, оказывается столь же хорош и в том, чтобы все правильно чуять в постели — ничего, в принципе, удивительного. Арсений незапланированно стонет и пытается двигаться сам навстречу длинным пальцам. — Хочу снова в рот, — бормочет он, но Антон слышит и уточняет: — Точно, Арс? — Поспрашивай еще мне тут, — сердится. Антон помогает ему развернуться и встать на четвереньки. Нависает над ним, не вынимая из него руки. Пальцы второй впутываются Арсению в прическу, и Антон мягко двигает его головой, не торопя. Ощущения с обеих сторон своего тела захлестывают Арсения, как волны в сбивающем с ног прибое. Арсений умеет действовать ртом, но сейчас он делает все исключительно в кайф — поэтому все и мокро, и неуклюже, и выскальзывает то и дело, и вкусно до невозможности, и улыбаться хочется все время, хоть это и мешает делу. Антон смотрит на его лицо темным взглядом, потом переводит взгляд на двигающуюся свою руку, потом снова на лицо Арсения, и брови его заламываются, совсем как тогда, когда Арсений изводил его дурацкими намеками, сам не понимая, что, собственно, делает. Антон уже перестал улыбаться, и такой красивый сейчас и серьезный, весь растрепанный и мокрый от пота, большой и решительный — тянет Арсения сзади уже тремя пальцами, а Арсений — Арсений дрожит. Так, дрожа, и доласкивает языком головку, которая выплескивает ему в рот скользкие горьковатые струйки. Антон не машина и не порнозвезда, и на то, чтобы отдышаться, у него уходит немало минут. В это время он валяется рядом с Арсением и все наглаживает его бока и живот, а Арсений, со своим торчащим членом, ждет его терпеливо, тоже никуда не торопясь. Потом к Антону возвращается способность соображать, и он придвигается ближе и приникает ртом к груди Арсения, щедро водя по затвердевшей бусине соска широким языком и шумно дыша. — Такое нравится тебе? Вместо ответа Арсений гладит его по кудрям, и ободренный Антон по очереди нежит ртом оба его соска, пока Арсений не начинает толкаться ему в бедро, потому что терпеть дальше уже совсем сложно. — Пальцами или?.. Обхватив его правую ладонь, Арсений кладет ее себе на текущий член, задирая и согнув одну ногу в колене. Антон чмокает его в косточку на лодыжке, отстраняется на секунду, чтобы добавить всюду смазки, и дрочит ему, двигая одновременно в нем пальцами левой теперь руки. — Поцелуй, — задыхается Арсений, и Антон целует его, и это чуть ли не круче, чем все остальное, что происходит, хотя и сзади и спереди Арсению жарко и сладко. Смекнув, видимо, что Арсений тащится от синхронизации движений, Антон двигает языком в такт движениям пальцев с обеих сторон, и это очень хорошо, но все-таки неумело, и Арсений ужасно хочет кончить, но вряд ли так получится. — Подушку мне подсунь под бедра, — командует он, оторвавшись, и Антон помогает ему устроиться, а потом наваливается сверху еще теснее и тяжелее, и так уже совсем хорошо, особенно когда он ускоряется, не меняя уже траекторий и упорно изводя внутри и снаружи самые нежные места. Арсений отрывается от его рта, оставляя между ними лишь легкий контакт губ, выдыхает горячо и со стонами, и, наконец, бьется, сметенный прибоем, как хотел уже много-много лет. ** Утренний свет пробивается сквозь плохо закрытую штору. Слегка гудят мышцы бедер и сладко побаливает снизу. Арсений тянет спину, как огромный котище, и лезет на Антона сверху. Антон — теплый и сонный, обнимает его в ответ одной рукой, не открывая глаз. — Даже в инстаграм не напишешь ничего, — ворчит Арсений и примеривается, куда бы кусануть. Сильно кусать жалко, конечно, хотя и хочется, что-то такое вызывает в нем эта громадина. Легонько прихватив зубами местечко под челюстью, он внюхивается в него, точно псина. — А ты прям хочешь что-то выложить куда-то? Похвастаться? — Это ты должен хвастаться, — мгновенно парирует он. Большая ладонь успокаивающе накрывает его затылок: — Я, я. — Чеши, — велит Арсений, и послушная ладонь корябает его плоскими ногтями по загривку, разнося по всей голове приятные импульсы тактильного удовольствия. Арсений устраивается башкой у Антона на груди, обнимает его обеими руками, как медведь, и решает лежать так следующее столетие, просто следя за тем, как его чешут. — Больше никаких провокаций? — спрашивает вдруг Антон. Арсений жмурится и теснее обхватывает его за лопатки: — Ну конечно. Больше — никогда, клянусь повязкой на глазах Фемиды. Антон фыркает, хотя вряд ли он что-то понял. Чешущая рука его даже не замедляется. Fin.