Кто бы мог подумать

      Эраст Петрович был гаммой. Так уж вышло, что в мире, альф, бет и омег гамам досталась самая неопределенная роль. Иногда, в минуты рефлексии и меланхолии, а точнее расставшись с очередной своей пассией, Эраст Петрович пускался в рассуждения о сложностях жизни особей своего пола. Ты и не альфа — сколько ни трудись над развитием своей мускулатуры, а любой, даже совершенно не тренированный альфа тебя превзойдет, при этом не затратив никаких усилий. Но ты и не омега — не готов раз в месяц принимать меры, чтобы заткнуть «течь» и не собирать вокруг себя батальон заинтересованных тобой альф или же наоборот не принимать таких мер и манипулировать этими животными как тебе угодно. Ты не бесплоден как бета, и твоё либидо требует от тебя регулярной сексуальной жизни, а в случае Эраста Петровича скорее эмоциональной встряски, однако, выбирая омег, тебе следует помнить о том, что ты всё еще можешь дать потомство, а потому лучше себя контролировать. Выбирая же альф, приходится держать в голове, что в свою очередь можешь забеременеть.       С альфами, омегами и бетами все просто. Их роли определены с рождения: первые главенствует в этом мире, им открыты все двери, социальные лифты для них работают без каких-либо препятствий. Альфы выносливы и физически, и морально, амбициозны, надёжны, они главы семьи, которые строят карьеру в верхах и в управлении и смотрят на омег как на предмет эстетики. Омеги же берут скорее хитростью, за годы жизни в своем хрупком, чувствительном теле, что каждый месяц преподносит сюрпризы в виде трёх-четырех дней ломоты во всех членов, сопровождающейся малоприятным явлением под названием «течка», представители этого пола, тем не менее, научились подчинять себе альф, нередко выдавая свою волю за их. Омеги в совершенстве освоили разномастные техники внушения, психологические манипуляции над альфами. Были омеги и прекрасными маскировщиками: будучи подверженными регулярному циклу, они в большинстве случаев вели его дневник, и искусно маскировались под бесплодных бет, когда плохие дни наступали. А могли, выпив изрядное количество игристого, преодолеть природную робость и проявить инициативу в лёгком светском флирте, сойдя за гамм.       А кто такие последние? Ни рыба, ни мясо. Недостаточно утонченные для общества омег, недостаточно грубые для компании альф, способные дать потомство, чтобы понять природную выбраковку бет.       Эраст Петрович, покорно ждущий аудиенции в приёмной своего покровителя генерал-губернатора Москвы, князя Долгорукого, обнял себя за плечи. С самого утра он чувствовал себя несколько скованно: его подзнабливало и подташнивало. Веди он отношения с альфами, подумал бы на беременность. Но последняя исключалась не только потому, что течки у гаммы вещь крайне редкая и цикл далек от стабильности, но еще и потому, что этот конкретный гамма предпочитался держать от альф подальше. Раздражала статского советника граничащие с тупостью косность и упрямство представителей сильного пола. Исключение, пожалуй, с годами стал составлять только камердинер Маса, но и то, японец никогда не рассматривался Фандориным как предмет романтического влечения. А Маса, бывало, забывшись, высказывал весьма шовинистское мнение о гаммах: ни рыба, ни мясо, а походная кровать какая-то. Хочешь сверху, хочешь снизу. Фандорин вспыхивал, возмущался, вызывал Масу на катанный бой, и, в целом, конфликт был исчерпан малой кровью. Альфа оставался при своем мнении, гамма же чувствовал себя достаточно отмщенным       Эраст Петрович предпочитал омег, за годы проведенные в отношениях с ними его организм перестроился по типу альф, а потому Фандорин и думать забыл о том, что как гамма обладает и омежьими половыми признаками и физиологией. Низ живота снова неприятно стянуло колючим спазмом, и гамма зажмурился, невольно прислоняя к животу затянутую в белую перчатку ладонь. Перевязь на которой висела шпага впервые неприятно давила, усиливая спазмы, а вместе с ними и охватившее Фандорина раздражение: да что творится с его организмом так не вовремя? И почему Долгорукий так долго его не впускает, если вызвал?       Скрипнула дверь. Фандорин резко поднял голову и встретился взглядом с Фролом, камердинером его сиятельства губернатора. Старый бета посмотрел на него как-то внимательнее обычного, от чего Эраст Петрович сразу почувствовал себя неуютно. Фрол поманил статского советника к себе, улыбаясь одними глазми. — С ума тут все п-посходили, — пробормотал Фандорин и, придерживаясь за живот, пошел за камердинером своего сюзерена.       Старый бета провел его в свою каморку, из которой, как выяснилось, открывалось потайное окно, через которое прослушивался и просматривался весь кабинет Долгорукого. Последний сидел в кресле и гладил по голове ревущую в три ручья омегу — Эсфирь Литвинову. Самую дерзкую омегу в его жизни. — Плачь, плачь, милая, — приговаривал старый альфа, гладя Эсфирь по коротким волосам. — Лучше выплакать все сейчас, пока плачется. Есть уж такой тип среди нашего брата, умный во всем кроме чувств.       «Вашего брата?», вскинулся Фандорин, почувствовав острое отторжение и пугаясь таких острых чувств. «Я к вашему брату не отношусь, я не альфа, я гамма!» — Вы сегодня пахнете как-то по особенному, Эраст Петрович, — заметил вопреки всем канонам обычно молчаливый бета. — Даже я чувствую. В вас что-то поменялось,       Фандорин предпочел не отвечать, напротив вслушался в не слишком интересный и, по правде сказать малоприятный ему разговор. — Что-то случилось с ним там, в прошлом, — продолжал Долгорукий. — Должно быть потерял своего истинного, вот теперь и не чувствует ничего ни к кому. Но ведь вы, милочка, сами замуж не хотели и альф презирали? Вот и подобрали по вкусу, а раз перебесились, так ступайте домой, подберите себе нормального альфу, может статься и истинного встретите. — Но он и есть мой истинный! — давясь соплями прохлюпала омега.       «Неправда!», хотелось крикнуть Эрасту Петровичу через решетку. «Если вы моя истинная, Эсфирь Авессаломовна, тогда какого чёрта, со мной происходит? Почему у меня болит живот, ломит поясницу так… так.»       Фандорин силой воли оборвал жуткую мысль. Его тело трансформировалось по типу омега, но почему? У него не было ни одного партнера альфы! Никогда! Нет, был один. Так, юношеская влюбленность в учителя. Было и было, взаимностью всё равно не ответили, а гибель омеги, которую он считал своей истинной он пережил всего-то за два года. Разве так бывает с истинными? Конечно нет, ему всё показалось.       С тех пор прошло без малого шестнадцать лет, Фандорин не взглянул ни на одного альфу, а омеги, чувствуя в нем не характерную для альф утонченность, галантность, появлялись в его жизни сами собой. Организм гаммы перестроился по типу альфы, и вот теперь, когда жизнь Эраста Петровича находилась на перепутье, он чувствовал, что у него начинается… течка.       Эраст Петрович закрыл глаза и прислонился седым виском к стене. В следующую же секунду перед мысленным взором встал самодовольный, по кошачьи холеный питерский сыщик. Князь Глеб Георгиевич Пожарский. Обладатель мягких шелковых усов и маслянистого взгляда шоколадных глаз. Статский советник вздрогнул, чувствуя как от одного только мысленного образа питерского альфы по телу проходит сладостная дрожь, а между ног становится отвратительно горячо и мокро. — М-мне н-нужно в у-уборную, — нашелся гамма. Не смея взглянуть на стоящего сбоку Ведищева, кивком головы указавшего на собственную уборную, Фандорин едва не бегом скрылся за дверью. Конечно в клозете беты не нашлось нужных Фандорину в этот момент гигиенических продуктов, даже с учетом большой медицинской аптечки Долгорукого, однако, Эрасту Петровичу всё-же удалось скатать ватный валик, который на время устранит проблему. Потом придется менять. А вот с изменившимся запахом статский советник понятия не имел что делать. По этому самому запаху в теории его должен был отыскать истинный или истинная, но что если его нет?       «И именно поэтому у меня не идет из головы Пожарский с первого дня?», взглянул на себя в зеркало иронично Фандорин. «И именно поэтому мой организм начал перестраиваться под тип омеги, хотя я еще даже не разорвал отношения с Эсфирь?»       Умывшись холодной водой, гамма вышел обратно и позволил Фролу проводить его обратно, в этот раз сразу в кабинет губернатора. Эсфирь уже ушла. Старый, но еще вовсе не слабый альфа развернулся к нему. — Пришли спросить совета, голубчик? — усмехнулся в седые волнистые усы он. — С-совета? — пробормотал Фандорин, снова кладя руку на живот. — Касательно принятия новой должности, — улыбнулся Долгорукий, — Я направил ваш отчет в столицу. Ответ уже пришел, так что… идите в оберполицейместерство и получайте должность.       Фандорин с секунду внимательно всматривался в подслеповатые по-старчески добрые глаза сюзерена. Только ли должность тот имеет ввиду, благословляя на путь в оберполицейместерство?       «Если даже Ведищев почувствовал, что мои ферамоны поменялись, а он бета, то, что слышит альфа?», задался вопросом Фандорин, кланяясь губернатору. — Это в-все, ваше сиятельство? — уточнил он. — А это уже вам решать, — улыбнулся альфа загадочно. — Идите, голубчик, идите, должность себя сама не получит.       Еще раз поклонившись, Эраст Петрович вышел вон. Спустился по широкой мраморной лестнице, вышел на улицу, на ослепительно белый снег. Он впервые чувствовал себя таким: незащищенным, хрупким. Воздух такой свежий, его так много, а что если все-все, все прохожие: альфы, беты, омеги, гаммы, чувствуют его запах? А если они правда прибегут на него всей толпой? Как это жутко. Как стыдно.       Но улица была спокойна. Немногие прохожие и извозчики даже не оглядывались в сторону тревожного дворянина в орденах. «Ванька» остановился после характерного жеста Эраста Петровича и отвез его в оберполицейместерство, не задавая никаких вопросов, хотя Фандорину казалось, что он непременно должен был.       Стоящие на карауле жандармы открыли перед ним двери. — Добрый день, ваше выскородие!       Фандорин кивнул, проходя внутрь. Отдал пальто и трость с цилиндром спускающемуся навстречу жандарму, узнал что кабинет оберполицейместера еще не готов, придется подождать. Получил какие-то бумаги, оглянулся ища взглядом где бы приткнуться подписать их, ведь не на коленке же, как вдруг в нос ударил такой сильный, одуряющий, буквально сногсшибательный аромат. Он был похож на целый океан, но пахнущий не рыбой и тиной, а чистым белым снегом и кусачим морозом. Океан мороза. Северный ледовитый. Где он там, на самом верху, скованный льдами на карте?       Эраст Петрович закрыл глаза и приоткрыл губы. Перо задрожало в его пальцах и через мгновение, судя по гулкому стуку о каменный пол внизу, выпало из разжавшихся пальцев.

***

      Пожарский никуда не торопился. Назначение на пост московского оберполицейместера лежало на его столе, прямо за плотным аристократическим завтраком. Ровно в полдень, все по традициям. Есть большой плюс в том, что твой сюзерен находится в столице, написал отчет и отправил ему дипломатической почтой, та приходит в тот же день, а тот, молодой, бойкий от природы уже всем пресыщенный и ленивый альфа отнес его сразу государю, в то время как Долгорукий, должно думать, заставил своего подручного Фандорина переписывать все по десять раз. Ну и пусть себе каллиграфией занимаются на здоровье, а Глеб Георгиевич тут всё устроит по своему, всё для Симеона Александровича подготовит как надо.       Пожарский по пути в оберполицейместерство искренне предвкушал встречу с Фандориным. Должно быть придет как положено: в крестах, орденах, как ограбив ювелирный, приоденется как надо, тут-то Пожарский и похлопает, мол, славно, славно вы ради меня приоделись, Эраст Петрович. Но мы люди скромные, можно было и без Георгия, одной Анны достаточно.       Посмеиваясь в усы, Глеб Георгиевич поднимался по лестнице, предвкушая как устранит изрядно надоевшего ему альфу, как вдруг произошло что-то необъяснимое. По телу будто прошел ток, зазвенело в ушах, заглушая собой все звуки внешнего мира. Такого возбуждения альфа отродясь не испытывал. Баловался и с омегами, и с бетами, но еще никогда его так не пробирало.       «Это… гон», успел подумать Пожарский последней оставшейся клеточкой мозга, а потом мир исчез. Его заполнил дурманящий запах сакуры, что только-только начала распускаться, как по её хрупким лепесткам ударил мороз, а молоденькие побеги сковал в серебрянные наручники иней. Это был неописуемо притягательный просто потрясающий запах, который в конце концов оформился в образ.       Часто-часто моргая Глеб Георгиевич смог разглядеть что стискивает в медвежьих объятиях вовсе не эфемерное существо, а Эраста Петровича. Только какого-то другого, не раздражающего самодовольного щеголя-альфу, в котором Пожарский видел не столько конкурента за омег, сколько раздражающее препятствие на пути развития карьеры, а хрупкого нежного, с длинными пушистыми ресницами, слегка слипшимися от растаявших в них снежинках, истинного. — Эраст Петрович, какого чёрта? Я думал вы альфа? — пробормотал Пожарский, впрочем, не выпуская истинного из объятий. Хотелось взять его здесь и сейчас. Будь Пожарский помоложе, своих гусарских времен, плюнул бы на все приличия, так бы и сделал. С годами этот животный нрав альфе удалось укротить, но сейчас он держался даже не на силе воли, а на ниточке силы воли. Одно движение ресниц Фандорина и эта ниточка порвется. — Я н-не а-альфа, — пробормотал Фандорин, в свою очередь бессильно льня к широкой надежной груди. Почему нельзя отдаться прямо здесь и сейчас? Чёртова вата протекла, бракованная должно быть. — Омега? Но я бы почувствовал еще когда мы познакомились! — Я г-гамма. Вы не м-могли ничего почувствовать, потому что мое ч-чёртово тело еще было на-настроено на омег… П-Пожарский, вас сейчас точно интересует моя а-анатомия? Зачем вы вообще пришли? — пробормотав, Эраст Петрович тотчас до крови закусил губу, чувствуя что широкая ладонь альфы скользнула под его сюртук. Спазмы живота из колющих превратились в тянущие, спускаясь жаром в область паха и завязываясь там огненным узлом.       «Я могу забеременеть, могу забеременеть», некстати подумалось статскому советнику, в то время как вышедшее из-под контроля тело льнуло к сильным рукам, к широкой груди, к грубым потрескавшимся с мороза губам. — Вообще-то я шел вас унизить, — горячо прошептал Пожарский в подставленную шею, не отрываясь от сладко пахнущей сакурой кожи. — Сказать, что мой покровитель помоложе и позубастей вашего, — на этих словах альфа не отказал себе в удовольствии впиться зубами в кожу, заставив гамму сладко застонать и податься назад, к широкой ладони на спине. — А теперь вы пахнете как сакура, тронутая морозом. Я никогда не чувствовал ничего подобного, я даже не знал до этой минуты, как вообще у нас должен чувствоваться гон. — Это н-не г-гон, — нашел в себе силы Эраст Петрович. — Вы п-пахнете как ледяной океан, а м-мое тело начало п-подстраиваться под вас, по т-типу о-омеги, хотя я еще не расстался с Эсфирь. Оно начало перестраиваться с нашего з-знакомства. Я д-даже успел забыть эту его о-особенность. П-Пожарский, это значит что вы м-мой истинный. — гамма обессиленно прикрыл глаза, выдыхая в лицо альфе дурманящий воздух.       Глеб Георгиевич издал рык, которому позавидовал бы даже самый молодой и сильный альфа, ловко поднял хрупкого долговязого гамму на руки и перенес его через порог кабинета как невесту. — Вышли вон все, — рыкнул он на двух жандармов. Альфу и должно быть бету, сейчас ему было не до разбирательств. Смел со стола связки книг, поднимая клубы пыли, уложил на их место свою драгоценную ношу. — Что бы вы ни собирались мне сказать по делу, все потом, — произнес он, нависая над гаммой, который только молча подрагивал и шумно дышал из-под припухших приоткрытых губ. — Я с-собирался сказать, что вы н-негодяй, — дрожа всем телом и проклиная его пробормотал Фандорин, обнимая нависшего над ним альфу за шею. — Я думал истинных не с-существует, что это с-сказки. А потом появляетесь вы и м-меняете мое тело не спросив меня! А-ах! — это широкая ладонь обвиняемого легла прямо на центр пожара и все пламя устремилось к его пальцам. Белье, конечно, безнадежно испорчено. Хотелось верить, что хотя бы на брюки он протечь не успел.       Два запаха: тронутой морозом сакуры и ледяного океана схлестнулись воедино на крепком дубовом столе московского оберполицейместера. А весь внешний мир померк за окном.