Путь к свету

A dancing puppet doll, made of wood I bet he'd run away one day if He could choose to leave or stay He's got a string attached to every bone She's got him round her little finger So she'll never feel alone

***

      Тишина. Мерзкая и отвратительная, разрывающая панцирь изнутри и пирующая на пульсирующих, болезненных внутренностях. Череп раздирало, почти что крошило в труху, оставляя глубокие, кровоточащие раны. Сдерживаемое существо неистово рвалось наружу, когтями вырывая свою давно отнятую свободу. Едва сдерживаемая победная улыбка, ликование, каждый яростный вздох разрывал его изнутри и наполнял бренное тело парализующим страхом. Он проиграл. Он проиграл ещё давно. Он не мог победить. Он проиграл ещё до того, как развязал эту войну. Он всех подвёл. Он — ошибка. Мысли путались, он едва понимал, где его собственные — чёрные, пустые, сдерживаемые. Тело болезненно содрогалось в унисон с предвкушающим трепетом заточенной богини. В область груди воткнулись сотни раскалённых игл, расползаясь мучительной сетью трещин. Тьма, преданно встречавшая его всякий раз, как он открывал глаза, рассеялась, в страхе убегая от оранжевого света. Голову пронзил приступ боли, разрывающий, раскалывающий. Свет ослеплял, прорастал из глаз, рождался где-то в самом его нутре.

Треск

Тело содрогнулось в агонии. Хотелось кричать, надрывая горло, но он не мог. Зато смогла богиня, неприкрыто ликуя над своей победой. Её зов оглушил, заставил вздрогнуть от отвращения. Не могу... Не могу... Больше не могу! Он в отчаянии забился, боль стала невыносимой. Она прорастала сквозь его тьму, сквозь каждый сустав и сочленение хитина, пульсируя открытой раной на плече и груди. Он не мог дышать. Не могу! Боль достигла своего апогея. Всего на мгновение мир окрасился белым, затем чёрным, пока рыжий свет вновь не ворвался в его голову с удвоенной силой. Глухой стук прорезал наполненную болью тишину, расцветая ужасом в голове. С таким звуком на землю падает мёртвая плоть. Капли крови, тьмы, заразы мелодичной серенадой разбивались о пол.

Кап-кап.

Прошу! По черепу пошла трещина. Он ощутил это так трезво и отчётливо, что едва не потерял сознание, но Старый свет надёжно удерживал его в своих мерзких объятиях, откровенно пытая. Заставляя всем телом прочувствовать своё поражение. Пожалуйста… Мир поблек. Свет угрожающе забурлил, зашипел, но ничего не смог поделать. Разум утекал, как песок сквозь пальцы. Воля скулила побитой, окровавленной собакой. Голос бурлил в глотке, разрывая её в клочья от неимения возможности выбраться оглушающим, болезненным воплем.

Помогите…

***

Пробуждение. Которое уже по счёту? Чего ей ещё нужно? Она победила. Она сломала его. Изувечила. Чего ей ещё, блядь, нужно? Тело привычно содрогнулось от боли. Так привычно, что почти незаметно. Но он всё равно не мог думать ни о чём другом, кроме этого: пульсирующее болью плечо, биение собственного сердца в изодранной груди там, где по соседству ютилось её, чужое. Рыжий свет, застилающий взор, бьющиеся в гнилостной пульсации язвенные пузыри на его теле и на стенах его тюрьмы. Лязг цепей и её шипение. Омерзительно.

Выпусти меня!

Не могу. И вновь по новой. Боль, ужас, страх, судорога, пустота. Снова. Часы сменялись днями, неделями, месяцами, годами. Так было всегда. Часть этого времени ему удавалось проводить в кажущейся теперь такой блаженной тишине, в медитациях, в бесчисленных и, очевидно, безуспешных попытках сфокусироваться, даже не имея достаточного количества души. Остальное время он проводил в грёзах, безустанно сражаясь со Старым Светом. Ему не удавалось побеждать уже долго, слишком долго. Всё, что он мог — выравнивать бой в ничью, не давая ей забираться дальше, чем у неё уже получилось. Однако с тех самых пор, как ей удалось пробиться сквозь его оковы — буквально прорвать себе путь наружу через его измученную плоть, последние остатки его спокойствия были безжалостно отняты. Он старался минимизировать свои потери, но это ему никак не удавалось. Всё то время, что он находился в сознании, сливалось в одну сплошную агонию из его собственных гниющих внутренностей, сладковатого запаха разложения, боли и её непрекращающихся криков, приказов и просьб её выпустить. Ну, а что он мог сделать? Чтобы её выпустить, ему бы пришлось убить себя. И он, между прочим, хотел. Очень хотел. Но это не то, что было бы возможным при его-то подвешенном положении. Он уже сдался. Если она не может выбраться своими силами — он ничем не может ей помочь. Всё, что ему оставалось делать — это неистово биться в своих оковах, нанося себе ещё большие увечья, лишь бы только побыстрее потерять сознание и наконец погрузиться в сладостное спокойствие с головой. Так это ощущалось. Все те тренировки и испытания в Белом Дворце были ничем, по сравнению с его «Миссией». Его учили драться, заставили его самого поверить в то, что он не чувствует и не мыслит — его усердно готовили. Готовили ко всему, кроме того, что его органы будут гнить заживо, что одна нетерпеливая богиня будет скрестись в его голове роем ядовитых рыжих шершней вот уже более сотни лет. Его не готовили к тому, что он проиграет. И, чёрт возьми, насколько же ему было больно. Ни одна, даже самая жестокая и бесчеловечная тренировка, да хоть со всеми Пятью Рыцарями одновременно, не была столь болезненна.

— «Мы навечно благодарны тебе, Полый Рыцарь. Спасибо за твою жертву».

«Знал ли ты, на что обрекаешь меня, Отец?» Да разве может хоть одна благодарность затмить то, что ему довелось пережить? Знал ли Черв, что он не был обделён рассудком?

Знал!

Верещал насмешливый голос в голове.

Ложь! Вторил ему его собственный. Если бы знал, то не отправил бы его на гибель. Правда ведь? Яростный вой закипел в глотке, и он судорожно дёрнулся в сторону. Цепи натянулись, зазвенели, возвращая его в прежнее положение, и он бы заскулил, будь у него такая возможность. Грудь разорвало, что-то склизкое, мокрое и отвратительное закапало на пол. Старый Свет зашипел, полоснул когтями череп изнутри и был таков. Перед расплывающимся взором плясали рыжие огни, протянулись корни, напоминавшие щупальца, туман, устилавший каменный пол неровным ковром, и слышались хрипы во вскрытой груди, пульсирующей в унисон с чужим сердцем, вживлённым глубоко вовнутрь. Храм пошатнулся, с потолка клочьями посыпался угольно-чёрный пепел. Цепи натянулись сильнее, едва не разрывая его на части, и пустота зарычала, выплёскиваясь на пол из его кровоточащих ран. Чудом он не провалился в забвение в первые же секунды, но треснувший череп продолжал заполняться свинцовой тяжестью, и лишь одной, всё ещё функционирующей частью своего сознания ему удалось понять суть происходящего. Печать.

***

Будто бессмысленных препирательств с самим Солнцем ему было мало. Раньше ему удавалось спать месяцами, успевая хоть немного приходить в себя, но теперь у него отобрали и эту возможность. Теперь не получалось спать больше пары дней, и каждый божий день одно и то же: счастливые возгласы, роем муравьёв пульсирующие в голове, судороги и гниль, нескончаемым ручейком стекающая на пол его клетки. Как привычно. Даже по-семейному, что ли? Хоть кто-то из них двоих был счастлив. А Печати продолжали осыпаться, оставляя его держаться в сознании на одном лишь добром слове. Каждый раз стены Храма содрогались в агонии вместе с ним, не то разделяя его боль, не то норовя ранить лишь сильнее. А Свет... А Свет был счастлив. Что с неё взять? Он её даже понимал в какой-то мере. И всё же, если здесь, внутри, не осталось и следа от привычной ему убаюкивающей тьмы, то что творилось снаружи? В глазах пошла рябь. Он ведь действительно не справился. Они все мертвы. Даже Грезящие, судя по всему. И всё же, кто-то ведь должен был остаться. Кто-то, кто настойчиво пробирался к нему, и он чувствовал его. Маленький брат. Он ждал. И уже довольно долго: недели, как ему подсказывали внутренние часы. А никто так и не пришёл. Вход в Храм уже давно держался на последнем издыхании, готовый рухнуть от малейшего дуновения ветра. Как же он его понимал. А Лучезарность скреблась в его голове, мечась из угла в угол. Каково ей, интересно? Видеть выход, но не иметь возможности выбраться. Что ж, в конце концов, ему всё же удалось удержать её, верно? Если бы кто-то остался жив, он бы, вероятно, посмеялся вместе с ним. Где же ты?

***

В этот раз его разбудила не столько боль, сколько неистовый, оглушающий крик внутри его головы. Старый Свет метался, брыкался изнутри, оба сердца, его и чужое, бились у него в глотке, гнилостный комок наполнил желудок, отчаянно рвясь наружу. Рыжая зараза потекла на пол из изорванной груди, тело свело убийственной судорогой, полусгнившие лёгкие даже не давали ему возможности хотя бы вздохнуть, лишь бы пережить происходящее. Сам он в агонии заметался в кандалах, разбрызгивая вокруг себя заражённую тьму. В голове хором звучала какофония из белого шума, звона, криков и возни, будто сотни тараканов сочли его череп чудесным местом для проведения спарринга. Больше всего хотелось освободить скованные конечности, лишь бы проломить собственную маску пополам. Он чувствовал панику, что не была его собственной: лихорадочно бьющееся сердце, дрожь, липкий ужас, отчаяние, — всё это давило на него изнутри, разрывая. Ему казалось, что она попыталась что-то сказать, но из груди рвались лишь стоны и хрипы. Лихорадочно соображая о причинах происходящего, одновременно с попытками не терять сознание и не умирать от чужих криков и разрывающего ощущения в районе груди, он отметил, что она становится всё... тише? Богиня истошно выла от боли. Ни одна другая причина не может заставить Высшее существо так отчаянно визжать. Её боль передавалась через каждую клеточку его тела, заставляя прочувствовать всё то, через что сейчас проходила она. По правде говоря, в панике у него даже промелькнуло несколько злорадствующих мыслей. Удушающий комок в груди разорвался. Он содрогнулся всем телом, а из зубастой пасти, о существовании которой он узнал только сейчас, хлынула ярко-рыжая слизь с кощунственно чёрными фрагментами его пустоты. Всего на миг мир перед глазами полностью померк, и в ослепляющей тьме он услышал предсмертный крик, такой, что более невозможно выбросить из головы, а за ним последовала яркая вспышка света. В ужасе разлепив веки, он обречённо уставился на стены своей пещеры. Лозы, росшие прямиком из его груди, начали блекнуть и осыпаться. Туман рассеивался, а гнойники на стенах лопались, истекая бурлящим, испаряющимся рыжим гноем. Он затрясся, когда комната перед его глазами полностью погрузилась во тьму, и из-за всех сил задёргался. Мёртвую тишину нарушил резкий звук магического происхождения и лязг ржавого металла. Цепи, что держали его, осыпались одна за другой. Внезапно он ощутил себя в воздухе без какой-либо опоры и приземлился на все три оставшиеся конечности лишь благодаря рефлексам. Лапы разъезжались, после стольких лет заточения он едва помнил, как правильно ходить, и в отчаянии осознал, что у него даже нет на это сил. Конечности онемели, и он неловко шмякнулся на пол всем телом. Его пронзила невероятной силы вспышка боли. Он судорожно задышал. Из груди и плеча, из ран, что более не были запечатаны гнойными чумными пузырями, хлестала тьма. Он более не чувствовал в голове чужого присутствия. А единственное тихое и неуверенное биение в груди было его собственным. Судорожно дрожавшая нога уткнулась во что-то склизкое, покрытое чем-то чуть более плотным. Он пару секунд ощупывал незнакомый предмет, пытаясь отвлечься и прийти в себя, пока внезапно не пришло осознание того, что именно он трогал. Он дёрнулся в сторону с такой силой, что впечатался спиной во что-то твёрдое, жалобно скрипнувшее под его весом. Тем, чего он только что коснулся, была его собственная сгнившая рука. Он облокотился назад, пытаясь успокоиться, как что-то явно металлическое вновь щёлкнуло. С трудом сообразив, что это его оставленное ранее оружие, он на негнущихся ногах приподнялся, вкладывая все силы в то, чтобы выдернуть его из каменного пола. Оказалось, он сохранил свою физическую силу. Он понял это, когда гвоздь неожиданно легко выскочил из трещины, и он по инерции поскользнулся на чём-то, что, вероятно, было лужей его собственной крови, и неловко завалился на спину, хорошенько приложившись затылком. Перед глазами заиграли цветные пятна. От удара его оглушило так сильно, что ничего, кроме звона в ушах, он больше не ощущал. Ни боли, ни ужаса, ни мыслей. Светлые блики внезапно стали собираться в кучу. Ему почудилось, будто на него смотрят сотни глаз одного или даже множества существ.

Брат.

А, нет. Ему не показалось. И это что-то, оказывается, умело разговаривать.

Ступай с нами.

До него не сразу дошло ни то, кто с ним разговаривал, ни то, чего от него хотят. Ему потребовалось пару раз моргнуть лишь для того, чтобы разглядеть происходящее. На него действительно смотрели сотни глаз, и он даже мог видеть очертания их владельцев. Это... Сосуды? Внезапно череп разорвала какофония разных голосов.

Брат!

Давай с нами, братик!

Идём!

Ты можешь ему верить, пойдём!

Он задрожал. Тьма перед глазами сгущалась, переливалась, капала на пол и смотрела. Чёрт возьми, она смотрела, и смотрела она даже не на него, а внутрь него, туда, где плескалась его собственная пустота. Их глаза впивались ему в сердце сотнями ледяных осколков, а голоса поедали, выжирали то, что осталось от его черепа. Нет! Паника взяла над ним верх, и он, не чувствуя под собой лап, рванул вперёд, волоча свой гвоздь следом. Неожиданно тьма с шипением рассеялась, и к нему вернулись ощущения, накатив одной убийственной волной. Адская боль, разложение, сладковатый запах, навсегда въевшийся в его нос. Беги! Беги, не останавливайся! Едва не потеряв сознание, он тяжело привалился к куску металла, что держал в уцелевшей лапе, и практически выполз в единственный просвет — запечатанный вход, разломавшийся после её смерти. Она действительно мертва, не так ли? Мысли путались, ускользали от него, и он чувствовал, что вот-вот упадёт, с силой опираясь на гвоздь лишь бы просто остаться на ногах. Впереди него что-то громко звякнуло и звонко вскликнуло. Мир перед глазами померк, а после взорвался ярким белым светом. Последним, что он успел увидеть, была чья-то ярко-красная накидка и полный ужаса взгляд.