Путь к свету

Suffocate everything, they complicate everything They steal your fate everyday but you can't believe it Take yourself far away from nothingness A million miles from emptiness And leave it all behind you

Любая жертва ради цели.

      Тьма. Она сгущалась перед его взором, расплываясь мутными огнями. Он чувствовал будто плывёт в ней: по её бесконечному течению, по волнам, бьющимся о берег. Чувствовал рокот того моря, что породило его. Чьей частью он был. Ещё некоторое время он ощущал себя неразделимым с пустотой, пока руки не наткнулись на что-то плотное. Он пошевелил конечностями. Когти проехались взад-вперёд, ощупывая преграду, что казалась такой… чужой. Хотелось сломать её, опрокинуть. Ничто не должно вставать на пути у древних волн этой земли. Надавив со всей силы, он почуял долгожданный хруст. Интуитивно он врезался в стену головой, рогами, что были для этого созданы. Хрупкая, как оказалось, преграда разломилась, и он провалился в образовавшуюся трещину. Глаза наткнулись на бледный свет. Серый, едва заметный. Мутный, но всё равно режущий непривыкшее зрение. Зажмурившись, он с удивлением ощутил под собой твёрдую землю. Продрав глаза и осмотревшись, он обнаружил себя в небольшой пещерке, сплошь и рядом покрытой витиеватыми ракушками серого цвета. Обернувшись, он вперил взгляд в пустотно-чёрную сферу, разломанную посередине. Не море. Лишь небольшое яйцо, из которого он вылез. Кощунство. С трудом поднявшись на задние лапы, он ощутил как под ним что-то хрустнуло. Осколки чего-то белого, разбитого о твёрдый каменный пол этой пещеры. Чей-то бледный череп, так похожий на его собственный. Он ощущал это всем телом. Непрошенная дрожь прокатилась по телу. Странное чувство. Яркое, сильное. Омерзительное. Не ужас, не страх, не боль. Интуиция, чутьё, что говорило, нет, кричало о том, что это — неправильно. Впереди загорелся белый огонёк, озаряя пещеру своим светом, притягивая взгляд новорождённого существа. Свет завлекал, заставлял к нему тянуться. Будто он был нужен ему как воздух, единственное, что способно заполнить ноющую пустоту внутри. Неуклюже переставляя лапами, он медленно направился в сторону огонька, уже чувствуя его нежное тепло. Справа почудился странный звук. Он настороженно обернулся, желая разглядеть, что же могло нарушить здешнюю замогильную тишину. Из тени смотрели два горящих глаза, медленно погружаясь в землю, сворачиваясь в небольшой комочек. Вскоре из той же тени высунулась чья-то голова. Брат? Маленький жучок посмотрел на собрата в ответ. Безмолвное согласие, кивок. Улыбка, что не была видна, но ясно ощущалась в воздухе. Существо направилось дальше — вглубь пещеры, ближе к свету. Родственник шагал вслед за ним, переставляя лапы в унисон. Пещера оборвалась, уперлась в стену. Жучок непонимающе взглянул наверх, туда, откуда доносился белый свет. Сверху ждал крутой подъём по прямой стенке, но там был выход. Там был свет. Цепляясь когтями за раковины и застывшую тьму, он принялся карабкаться наверх. Это оказалось проще, чем он думал. Ухватившись поудобнее за самый край пропасти, он рывком поднялся наверх и обернулся. В самый последний момент его брат сорвался, кубарем прокатившись по стене и приземлившись на голову. По чужому бледному черепу пошла трещина, тело обмякло, сливаясь с окружающей пустотой, порождая новое существо. Тёмный силуэт того, кто только что разбился насмерть. Чужие глаза посмотрели прямо в душу съёжившемуся жучку и закрылись, проваливаясь под землю. Обратно в родной дом. Свет бросил тень от его рогов прямо на пропасть, на погибшего собрата. Он медленно развернулся, взгляд, обращённый на неподвижный белый огонёк на самой вершине Бездны. Он хотел туда. Чувствовал, что так нужно. Расстояние до пика казалось непреодолимым. Старые платформы, парящие на облаках пустоты, насквозь проросли шипами и неприятными бороздами. Не успел он зацепиться даже за ту, что была к нему ближе всего, как рядом с ним упал ещё один жучок с длинными рогами, череп раскололся надвое. Пустота внутри него забурлила, заставляя его отвести взгляд и подниматься дальше. Выше, ещё выше, ближе к свету. Собратья продолжали падать, пролетая в метре от него, хрустя костями где-то далеко внизу или совсем неподалёку, едва не сбивая его самого. Он уже не обращал на них внимания. Он мог бы сказать, что привык, но на деле все его мысли были заполнены белым огоньком вверху. Светом, что согревал его. И чем выше он поднимался, тем четче он видел силуэт, стоявший за этим. Наблюдавший за происходящим без единой эмоции на лице. Наконец, последняя платформа была позади. В последнем рывке он перепрыгнул в сторону края обрыва и поднялся на лапы. На него безмолвно смотрел не очень высокий жук, лучезарно-белый. Бледный. Маска его не пестрила эмоциями, так же как и его собственная, оканчиваясь семью длинными отростками. Короной. Длинная, совершенно не по размеру мантия, закрывала всё его тело, хвостом волочась по земле. Монарх подошёл поближе, бесшумно разглядывая маленького жучка, что боялся даже дышать в его присутствии. Удовлетворённо хмыкнув, жук расправил три пары прозрачных, ослепительных крыльев и направился в неизвестном для жучка, но единственном возможном направлении. На выход. Навсегда. Король уже был далеко впереди, и он, наконец, решился пройти следом, когда услышал глухой звук позади. Слегка повернув голову, он увидел собрата, отчаянно цеплявшегося за край утёса. Их взгляды встретились, и жучка пробрала ужасающая дрожь. Он оставил всех их позади. Семью, собратьев. Пустоту. Родной дом. Он хотел остаться, всё его существо забурлило, побуждая его не идти вслед за лучезарным жуком и остаться здесь. Там, где ему законное место. Но свет впереди не давал покоя. Он чувствовал, что должен идти. У него не было выбора. Так нужно. Так правильно. Жучок позади вновь дёрнулся, стараясь подтянуться повыше, взглядом прожигая его насквозь. Оставляя отпечаток, что тот никогда не сможет смыть со своего черепа. Прости, брат. Ноги его безвольно поплелись в сторону света, оставляя сотни своих собратьев позади. Стоило ему перешагнуть через своеобразный порожек, как проход за спиной оказался навечно запечатан. Но отчаянный треск когтей того, кто только что сорвался вниз по его вине, будет с ним навечно.

***

Без разума для дум.

С того самого дня прошло уже несколько недель. Король ни на шаг не соизволил отойти от своего Сосуда, ни один раз. Стоило ему только проснуться в небольшой комнатке, выделенной специально под него, как монарх тут же стучался в дверь и вёл за собой. Каждый раз он был в разных местах. Весь Белый Дворец был настолько огромен, что обойти его всего за день казалось невозможным. Каждый день он видел новые коридоры, жуков, так сильно похожих друг на друга, веранды, залы. Королеву. Короля. Он не должен был об этом думать, напоминал он себе. Но думал. Продолжал, даже зная то, насколько дорого это может всем обойтись. Он даже не мог говорить, просто чтобы сказать об этой ошибке. И продолжал молчать. Трус. Подъём наверх казался вечным. Не настолько, как в Бездне, конечно, но, стоит признать, серебряно-белые отполированные коридоры давили на глаза куда сильнее, чем бесконечная чернота его истоков. Он всё ещё не разобрался в концепции времени здесь, на поверхности, но мог с уверенностью сказать, что прошло уже более получаса. Король с энтузиазмом шагал вперёд, пока маленький жучок изо всех сил старался поспевать за ним. Вслушиваясь в бархатистый голос его, как выяснилось, Отца, он уловил тот факт, что тот хотел показать ему последнюю и самую отдалённую часть замка. Интересно, что же это? Подниматься приходилось по ступенькам. По правде говоря, он предпочитал платформы, так было быстрее, но выбора ему не давали. Поэтому, наплевав на скуку, Сосуд упрямо шагал следом, заставляя себя вслушиваться в голос правителя, лишь бы отвлечься от излишних размышлений. Наконец, к его собственному удивлению, подъём по высокой башне подошёл к концу. Перед ним был небольшой балкончик, украшенный красивыми серебряно-белыми цветами, росшими прямо из-под пола. Перила, украшенные прекрасными белыми завитками, ограждали посетителей от падения вниз. Король, довольно напевая себе что-то под нос, приблизился к краю и, блаженно прикрыв веки, вдохнул морозный воздух, отчего-то очень влажный. Развернувшись боком, он сделал пригласительный жест рукой. Жучок незамедлительно повиновался, подходя поближе и хватаясь за перила, что достигали ему практически до подбородка. Завороженный, он приложил все силы, дабы сохранить безучастное выражение лица. Дворец был возведен в Древнем котловане, немногим выше самой Бездны, но эта, самая высокая точка замка, возвышалась над прекрасным городом синих и фиолетовых оттенков. Где-то там, внизу, улицы патрулировали стражники. Жители танцевали под слышную даже здесь музыку, хватаясь за руки и подпевая. Где-то неподалёку чуткий нюх пустотного существа улавливал запахи выпечки, чего-то похожего на пепел и всеобщий дух веселья. — Это столица Халлоунеста, — Сосуд с огромнейшим усилием отвёл взгляд от низлежащего города и посмотрел на Короля, что впервые за много дней искренне улыбался. — Город Слёз. Жучок вновь осмотрел столицу, невооружённым взглядом подмечая россыпь трещин на потолке огромной пещеры, откуда и лилась вода мелкими, едва заметными капельками. Город выглядел вполне оснащённым для постоянного потопа, а жителей внизу, кажется, совсем не волновало мрачное название их жилища. — Осмотрись хорошенько, — Король вздохнул и, чуть сгорбившись, прислонился к перилам вплотную. — Однажды тебе предстоит совершить великую жертву. Но только она способна сохранить всё так, как есть. Жучок неслышно выдохнул и ещё раз окинул взглядом Город Слёз, на что Король как-то уж совсем грустно улыбнулся. — Ты один способен их спасти. Черв прикрыл глаза, отчего-то сгорбившись ещё сильнее, и слегка повернул голову в сторону маленького жучка, смотря на него с неприкрытым сожалением и глубокой, непонятной тоской. Сосуд тихонько повернулся, заглядывая в глаза Отца, наблюдая за тем, как тот расплывается в доброй, непроизвольной улыбке.

***

Без воли, чтоб её сломить.

Удар, уворот, осечка. Снова. Серая клешня с голубоватым отливом врезалась в поставленный торцом меч. Сосуд дёрнул лапой, отталкивая Защитника на пару метров, и рефлекторно подпрыгнул, уворачиваясь от вьющихся под ним изумрудных лоз. Месяцы во дворце тянулись вечно. Ежедневные экскурсии вскоре сменились изнуряющими тренировками, Сосуд всё гадал, чего же именно добивался Король своими действиями: неужели ему действительно придётся с кем-то так отчаянно сражаться? Или он просто хотел себе персонального стражника? Сосуд угрюмо мотнул головой, из-за чего он пропустил очередной удар Огрима, внушая себе, что ему нужно как можно быстрее вернуться в темп сражения. На этот раз он атаковал сам, совершая три последовательных удара в сторону зазевавшегося Защитника, просто для того, чтобы встретить грудью меткий удар Доброй Измы. Он старался не думать. У него не было выбора, и он не должен был об этом даже размышлять, и тем не менее, всё никак не мог прекратить. Невозможно просто заточить в себе эмоции и мысли. По крайней мере, у него не получалось. Невольно он вспомнил самое начало своих тренировок: сначала это были обычные, сырые стражники. С ними бои были относительно легки, даже несмотря на то, что сам он был на две головы ниже каждого из них. Помнится, первое время на Короля смотрели довольно косо. Это кем нужно быть, чтобы ставить в дуэлянты обученному стражнику — маленького ребёнка? Впрочем, так они думали ровно до тех пор, пока не падали на спину, прижатые к земле его гвоздем. Король был заметно впечатлён его успехами, и как бы Сосуд этому ни сопротивлялся, он не мог отрицать, что отцовская похвала рождала в его груди чужой, но такой желанный, необходимый огонёк. Следующими его противниками стали каролинги. Эти бездушные, совершенно неживые существа были созданы с одной единственной целью — служить своему Королю. В отсутствии мыслей у них можно было даже не сомневаться. Из их глаз смотрело что-то пустое, безжизненное, опасное. То, чему Сосуд так сильно старался подражать. С этими быстрыми и опасными тварями возникало чуть больше проблем, но это стоило того, чтобы выслужиться перед Отцом. С того самого дня, как Король показал ему столицу, они совсем отдалились друг от друга. Сосуд прекрасно его понимал: несмотря ни на что, ему нужно было быть Чистым. И если это сделает его отца счастливым, если это действительно спасет всё, что ему дорого, то так тому и быть. Он сделает всё для этого. В редкие моменты Король сам проверял физическую подготовку своего Чистого Сосуда, хотя в основном он учил его магии Душ. Пустотное существо достаточно быстро освоилось с этой магией и, как оказалось, имело с монархом схожие предпочтения. Так, фирменные заострённые ножи, что призывал правитель, стали любимым оружием маленького жучка. Этот взгляд в глазах Короля того стоил. С тех пор прошло уже несколько лет. Сосуд, на несколько голов выше монарха, привычно сражался с самыми сильными Рыцарями королевства. Каждый из них имел уникальную боевую стратегию. Свирепая Дрийя, полностью оправдывавшая своё имя в пылу битвы, долгое время была непобедимым противником для молодого Сосуда. Быстрая, точная, расчётливая. Скупая на похвалу и резкая в выражениях, она никогда не испытывала угрызений совести, безжалостно впечатывая его в холодный пол. Какова же была его радость, умело скрытая, когда ему наконец удалось её одолеть, пусть и на волоске от поражения. Таинственная Зе’мэр, в отличии от Дрийи, была куда более добра и эмоциональна. Всегда спокойная и молчаливая, она легко перескакивала из одной эмоции в другую и очень переживала, когда её коса оставляла длинные шрамы на теле Сосуда. Правда, противником она была попроще. Могучий Хегемол долгое время отказывался сражаться с молодым жучком. И немудрено: железный великан был вдвое выше его ростом, и одного его удара хватило бы, чтобы сложить бедолагу пополам. Однако, заверенный Королём в безопасности мероприятия, он был приятно удивлён, когда Сосуд одолел его с первой же попытки, впервые использовав свою пустотную сущность для рывка и уклонения. Король был озадачен, но всё равно светился тяжело прикрытой гордостью. До чего же болезненно было врать ему в глаза и не проявлять эмоций. Вот и сейчас он прямо-таки представлял пред собой маску его Короля, его Отца, с едва заметной, даже чуть болезненной и усталой улыбкой, подводившего итоги недельной тренировки, без малейшей мысли о том, скольких усилий стоило Чистому Сосуду не сорваться и не прижать отца к себе, сжимая в болезненных объятиях. Подумать было страшно, насколько он был виноват. Из непрошенных раздумий его вырвал резкий удар в голову. Отвлекаться в пылу битвы — опасная затея, особенно сейчас, когда он просто не мог ударить в грязь лицом перед двумя Рыцарями одновременно. Он уже побеждал Преданного Огрима и Добрую Изму поодиночке, но сейчас, в первый раз, когда они сражались против него бок о бок, он просто не мог проиграть. Тем не менее, от удара он невольно завалился на спину, расплывающимся зрением пытаясь найти свой гвоздь. Его оружие, однако, лежало в нескольких метрах от него, дальше, чем он мог бы дотянуться, и всё его нутро похолодело, когда он понял, что всё же проиграл. В глазах потемнело, когда он представил себе разочарованное выражение Короля, с этим характерным ему одному глубоким вздохом. Он приложил все силы на то, что бы подняться и хотя бы учтиво поклониться дуэлянтам, когда неожиданно ощутил на щеке чью-то маленькую, тёплую руку. Максимально безучастно подняв глаза, он лицом к лицу столкнулся с Измой, беспокойно оглядывавшей его с ног до головы. Огрим стоял чуть поодаль, бросая недвусмысленные взгляды в сторону, куда минутой ранее скрылся Король, и всё же присел рядом со своей возлюбленной, похлопывая плечо Сосуда своей клешнёй. — Ты в порядке? — Рыцарь обеспокоенно осматривала небольшую трещину на маске пустотного существа. — Нам не стоило так наседать на тебя вдвоём. Сосуд сглотнул невидимый ком и постарался отвернуться, принимая наиболее безэмоциональный вид. Огрим молча проследил за его взглядом и вздохнул. — Я даже представить не могу, каково тебе, дружок, — Внутри Сосуда всё похолодело, но на его маске не отобразилось не единой эмоции. Мог ли Защитник что-то знать? — Всё, что важно для твоего существа — одобрение нашего доброго Короля, — он предусмотрительно похлопал Изму по плечу, и та, с явным нежеланием, отстранилась от Сосуда. — Но ты не переживай. От одного поражения он не разочаруется в тебе. Пустотное существо едва не упало на землю от облегчения. Огрим ни о чем не догадался. Даже Изма выглядела виноватой: знала, что ей нельзя было так себя вести с Чистым Сосудом. Тем не менее, когда он вновь поднял взгляд, оба Великих Рыцаря уже успели скрыться. На его удивление, Король так и не узнал, чем закончилась сегодняшняя тренировка. Но его безволие сегодня определённо дало трещину.

***

Без голоса, чтоб горестно кричать.

Прошло ещё несколько мучительно долгих, однообразных лет. Взращенный Сосуд смиренно стоял сбоку от Короля в его кабинете. Вот уже битый час монарх ломал голову над очередным уморительным, по его мнению, документом. Подобное отношение всегда обескураживало Сосуда: разве вся бюрократия не висит на самом Бледном? Коли так, почему именно он разгребает за всеми? Однако с прошедшими годами эмоции действительно притупились. Чистый вжился в роль неразумной тени по правую руку Короля так сильно, что даже умудрялся часами стоять, смотреть в стену и ни о чем не думать. Ненужные вопросы не посещали его мысли, он не взвешивал мысленно чужие решения, он просто послушно подчинялся. На какое-то время он даже поверил, что наконец стал тем, кем его так хотели видеть все, включая Короля. Если бы только всё было так просто. Тренировки сократились: ему банально не было нужды совершенствоваться дальше, да и средств на это не было. Он без труда успевал одолеть каждого из Рыцарей поодиночке, до такой степени, что никто не мог предложить ему достойное сопротивление. Лишь изредка на тех тренировках, что проводились несколькими рыцарями против него одного, он напрягался. Но, со временем, и это стало так привычно, что даже его ранний страх полностью уступил место скуке. Днями напролёт он только и делал, что стоял неподвижной куклой в метре от Короля, оказывая ему бесшумную поддержку и периодически бегая по незначительным приказам. Не то что бы он хотел, или вовсе имел право жаловаться, но периодически от скуки хотелось просто выть, ведь в данный момент ничего хоть немного из ряда вон выходящего не происходило уже несколько месяцев. Сегодня Отец не удосужился даже попросить его принести воды или новую баночку чернил. Так он и стоял столбом уже более восьми часов, ощущая себя бездушной статуей. Потому, когда запыхавшийся слуга ввалился в кабинет и уперся носом в пол, кланяясь и прося прощения, Чистый едва не подпрыгнул от неожиданности, чудом не подав вида и лишь инстинктивно сомкнув когти на рукояти своего чистого гвоздя. Вопреки его ожиданиям, слуга лишь хотел донести, что стражники, патрулировавшие окрестности столицы вот уже два дня без перерыва, вернулись и ожидают монарха для доклада. Бледный, сначала брезгливо закативший глаза на ползанье слуги, а после чуть раздражённо дернувший рукой, видимо, изо всех сил старался осмыслить, по какой причине его стали тревожить ещё и стражники. Когда мысль, наконец, достигла своего апогея в голове не спавшего уже два дня монарха, тот охнул и быстро поднялся, мельком успев подать команду Чистому и оттеснить слугу прочь. Моментально повиновавшись и внутренне ликуя, Сосуд напряг собственную память. Пару дней тому назад Король посылал стражников по его личному заданию, вроде как, обход территории на наличие заражённых. Полый невольно взглянул на монарха сверху-вниз: если раньше сам Сосуд был вдвое ниже Черва, то теперь Рыцарь возвышался над ним практически втрое. Монарх шагал быстро, чётко, но несоизмеримо медленно для высокого Сосуда, потому ему приходилось сбавлять темп и шагать ровно в метре от Короля. Ещё одна вещь, что он так сильно не любил — медленные, мучительные обходы и огромные просторы дворца. Путь от кабинета правителя до одного из выходов на дворцовую площадь Города Слёз занимал порядка пяти минут, но казался непостижимой вечностью. Наконец, ступив ногами на мокрую каменную плитку и вздохнув полной грудью освежающе-влажный воздух, Сосуд позволил себе слегка расслабиться. Король вышел вперёд, коротко приветствуя отсалютовавших ему стражников, и кивнул самому крепкому из них, вынуждая начать рассказ. Сосуда не должно было это касаться, но он, тем не менее, внимательно слушал. Сведения были довольно успокаивающими: были найдены следы заражения, но ни одного усопшего или заболевшего жителя не было обнаружено. Чистый оглядел стражников со свойственным ему внимательным подозрением. Четверо, именно столько их было, стражников едва не валились с ног от усталости, изо всех сил стараясь держать стойку смирно и не качаться из стороны в сторону. Один из них стоял чуть сгорбленно, не отводя взгляд от своего Бледного повелителя. Эти четверо были доверенными лицами Могучего Хегемола, начальника городской стражи, и пользовались уважением среди всех своих коллег. Сосуд отчётливо помнил, как Хегемол с гордостью расхваливал своих подопечных, рекомендуя монарху именно их для особого обхода, что, по неизвестным для него причинам, стало для Короля первостепенной задачей. Тем не менее, Чистого не покидало странное предчувствие. В воздухе ощущалось чьё-то чужое, потустороннее присутствие. Он окинул взглядом Короля: неужели он сам этого не заметил? Монарх не смыкал глаз уже вторую ночь подряд, и сейчас, успокоенный докладом, он едва не валился с лап. Ему нужно было предупредить нерадивого Отца, да только как? Сосуд метнул взгляд обратно на сгорбленного стражника, да было уже поздно. Острый гвоздь блеснул в лучах светомушьих фонарей и мелко покрапывающего дождя, лишь секундой до этого в глазах жука мелькнул знакомый и такой болезненный рыжий блеск. Острие, нацеленное прямиком в грудь монарха, отскочило ввиду его собственных защитных рефлексов и Сосуда, что рывком сократил дистанцию в пару метров и насадил стражника на собственный гвоздь. Рыжие брызги окропили брусчатку и лица присутствующих, что слишком поздно спохватились за заражённого товарища. Бледный в ужасе повалился на землю, держась за поперёк изрезанное предплечье, неверящим взглядом таращась на визжащего в ярости жука, что ещё минутой ранее спокойно доносил радостные вести любимому Королю. Товарищи постарались прикрыть раны стражника, но тщетно, ещё пару секунд, и его безвольная оболочка повисла у них на руках. Оставшиеся стражники смотрели то на почившего друга, то на раненого Короля, не находя ни единых слов в качестве оправдания или какой бы то ни было реакции. Король, едва дыша, сделал скованный жест рукой, и стражники скрылись из виду на негнущихся ногах, в неверии прижимая к себе мёртвого друга. Сосуд метнул обеспокоенный взгляд в сторону Отца: Король тяжело дышал, всё ещё прикрывая грудь белоснежной лапой, из глубокой трещины на хитине которой тоненькой струйкой стекала светящаяся, белая кровь. Позабыв об осторожности, Сосуд склонился над монархом, удручённо осматривая его рану. Вина колесила по его венам вместе с пустотой. Король рассеянно взглянул на Чистого, едва успевая сфокусироваться на чём-либо, кроме залитого рыжим гноем дворика. Монарх не пострадал так уж сильно, но глубочайший шок определённо выбил его из колеи. Сосуд осторожно взглянул на рану, и болезненные мысли пчелиным роем завозились в его черепе. Он виноват, он не успел, не кинулся раньше, не предупредил. Не предупредил. А было ли чем? Голоса, как и, вероятно, пасти, у него не было, но это никак не повлияло на его уверенность в том, что он один виноват в сложившейся ситуации. Внезапно, когда Король подольше всмотрелся в его забрызганную кровью морду, до него дошло, что в панике он совсем забыл о своей чистоте. Эта мысль окатила Сосуда второй, ещё более глубокой и болезненной волной, и он замер, соображая, что вообще можно предпринять. Пока он, сжираемый своими далеко не радужными мыслями, глядел куда-то сквозь Короля, тот, наконец, отошёл, поднялся и размял раненную лапу. Сосуд поспешил выпрямиться, опираясь на всё ещё залитый кровью гвоздь, что не укрылось от острого взгляда монарха. Король поднял голову, впиваясь взглядом в глаза напротив, и едва заметно улыбнулся. — Спасибо. Пустотное существо приложило все силы к тому, чтобы на его лице не отразилось глубочайшее удивление, и почтительно кивнул. Неужели Бледный ничего не заметил? Король, тем временем, недовольно цокнул, осматривая заляпанный пол и свою испорченную мантию, медленно разворачиваясь и направляясь во дворец, подзывая Чистого Сосуда. Стоило только Королю, наконец, отвернуться, как Сосуд позволил себе продрогнуть всем телом. Эмоций было слишком много: он чувствовал в себе и вину, и боль, и страх быть раскрытым. Но больше всего он чувствовал себя беспомощным. Что бы там ни говорил монарх, он не справился. Отсутствие голоса сегодня едва не лишило его Отца.

***

Рождённый Пустотой и Богом.

Последние пару месяцев дались тяжело не только обитателям дворца, но и всему Халлоунесту в целом. Заражённых прибавлялось с каждым днём: их находили в столице, в перепутье, среди грибов и даже в королевстве Унн. Особенно тяжело они дались Бледному Королю. Монарху с трудом давалось сохранять спокойствие, когда к нему днями и ночами являлись обеспокоенные жители, матери, потерявшие своих детей, и осиротевшие бедолаги. На фоне происходящего его отношения с Белой Леди заметно ухудшились, правители теперь вовсе старались не пересекаться, а на общих собраниях бросали друг на друга гневные взгляды. Последние пару дней обострились особенно: Королева покинула дворец вместе с Дрийей, отказываясь покидать свои сады. Оставшиеся четверо Великих Рыцарей наведались к Королю, выражая свое искреннее беспокойство, и Бледный, не сдержавшись, отослал их по разным частям королевства. Монарх уже последние несколько суток ходил весь дёрганный, раздражённый, либо же и вовсе опустошённый, с безвольным, отчаянным выражением лица. Сосуд, молчаливо наблюдавший за всем происходящим со стороны, не мог отделаться от чувства крайней беспомощности. Его Отец страдал, а всё, что он мог делать, так это безвольно стоять в стороне, ни капли не помогая эмоциональному состоянию правителя. Вот и сейчас он наслаждался видом на спину монарха в дальней части дворца — его мастерской. Король напряжённо и дёргано создавал новых Крыльней. Всё же, паника, охватившая Халлоунест, отразилась и на нём самом: правитель всерьёз был уверен, что зараза обязательно попробует пробраться в разум живших во дворце слуг и старался максимально себя обезопасить. В этом, в общем-то, не было особого смысла. Чистый, не нуждавшийся ни во сне, ни в отдыхе, днями и ночами сторожил покои монарха и не отходил от него дальше, чем на пару метров. В голову совершенно непрошенно закрадывалась мысль, что Король уже перестал доверять ему самому, но он упорно гнал эти рассуждения прочь. Паника может охватить всех, даже Червов. Сосуд и сам чувствовал эту удушающую, подступающую к горлу панику. Зараза распространялась всё быстрее, становясь всё опаснее и смертоноснее. Те, кто не подвергались её влиянию, чаще всего были безжалостно убиты своими собственными родственниками. И всё это значило только одно: дни его свободы были сочтены. Совсем скоро он должен будет покинуть дворец и лицом к лицу столкнуться с сердцем чумы. Он боялся, великий Свет, насколько же ему было страшно. И тем не менее, если он мог победить заразу, он был готов пойти на эту жертву. Было только одно но: он не был Чистым. Убедившись, что на него и не собираются смотреть, Сосуд повернул голову в ту сторону, где в медных чанах плескалась маслянистая пустота. Такая же, как и в море глубоко под ними. После того, как Бездна была запечатана, Король, и без того не горевший желанием вновь туда возвращаться, остался лишь со своими скудными запасами. На счету была каждая капля этого материала. Пустота в чанах будто таращилась на него в ответ, и Чистый приложил все свои силы на то, чтобы не поддаться болезненным воспоминаниям об умиравших вокруг него братьях и сёстрах. Он был готов сделать что угодно, лишь бы не вспоминать об этом. Его семья была здесь, во дворце. И сидел он в комнате, на одиноком стуле, всего в паре метров от него. Его семья, его Отец. Он лишь надеялся на то, что его родня была в мире и покое, счастливая в море пустоты, пути к которому он больше не найдёт. Наслаждается шумом прибоя и тьмой родного дома. Сам он уже нашёл свой дом и был в нём счастлив. Ничто и никто не заставит его покинуть родных ему жуков. Нескончаемый поток мыслей был кощунственно прерван лязгом расколотого металла и чего-то склизкого, закапавшего на пол. Подпрыгнув от неожиданности, он развернулся в сторону монарха только для того, чтобы застать его в крайне странном положении. Король сидел на коленях, сгорбившись и дрожа всем телом. Его белоснежная мантия безвозвратно пропитывалась растёкшейся пустотой. В метре от него лежала пара неудавшихся Крыльней, судя по следам — отброшенных прямиком в стену. Сосуд предусмотрительно подошёл поближе, умирая от беспокойства за Отца и невозможности показать ему это. Его семья, его Король практически лежал у него в ногах, сотрясаясь от рыданий и остервенело хватая себя за рога, в отчаянии бормоча что-то несвязное себе под нос. Что ж, паника, стресс и всё происходившее за последние пару дней, наконец, достигло своего апогея, вырвавшись в нервный срыв и, по всей видимости, паническую атаку. Сосуд, задыхаясь от беспомощности своего положения, уже было протянул дрожащие лапы в сторону монарха, но вовремя остановился. Нельзя, нельзя. А Бледный, тем временем, уже начал задыхаться, рыдая в голос и сворачиваясь в беспомощный комок, будто пытаясь защитить себя от неизвестного врага. Его лапы безудержно дрожали, острые клыки стучали друг о друга, из глаз безостановочно лились слезы. Всего на секунду Полому даже показалось, что свет, всегда исходивший от монарха, стал более блеклым. К счастью, показалось. Совершенно внезапно правитель поднялся на совершенно не удерживающих его ногах и бросился к Сосуду. Тот было вздрогнул от страха, но Король лишь обнял его на уровне пояса, упираясь лбом в его холодный хитин. Сосуд ещё несколько секунд неверяще таращился на затылок монарха и краем уха расслышал невнятное бормотание. Так и не решившись обнять Отца в ответ, он по максимуму напряг слух, пытаясь наконец-то расслышать, что же так яростно шептал монарх. Тот прижался к нему сильнее, и Сосуд почти вздрогнул от того, насколько сильно тот дрожал. — Я всех подвёл, — обречённо всхлипнул Король, зарываясь когтями в мех на плаще Сосуда и болезненно сцепляя зубы. — Все они страдают, и это лишь моя вина! Сосуд действительно вздрогнул, когда монарх сорвался на крик и практически безвольно повис на нём. Стоило ему только напрячь слух и умудриться услышать очередное бормотание, как его мгновенно бросило в холодный пот от раздавшегося: — Прости меня, сынок. Сосуд в неверии уставился в стену, сердце подпрыгнуло, будто скованное до этого, и вновь болезненно сжалось. Он едва успел подавить в себе внутренний порыв обнять Отца и не выпускать его из своих объятий всю последующую вечность, однако всё ещё трезвая часть его мозга заставила его стоять смирно. Нельзя. Король осознал свою ошибку лишь секундой позже, крупно вздрогнув всем телом и фактически отскочив от Рыцаря. Паника всё ещё не выпустила его из своих цепких лап окончательно, разве что теперь она ударила по нему совсем по другому поводу. Он только что назвал бездушное, неразумное существо своим сыном. Эта ошибка вполне вероятно могла похоронить его окончательно, если бы он не наткнулся на неподвижно стоящего Сосуда с абсолютно безучастным выражением лица. В груди монарха неприятно кольнуло. Возможно, в глубине души он надеялся на то, что Сосуд всё же чувствует к нему хоть что-то. Тем не менее, увиденное однозначно смогло его успокоить. Слава Богам, что он не заметил, насколько тяжело Сосуду было не подать виду, что он на самом деле чувствовал. Король, вздохнув, критически осмотрев себя, свою мантию и непоправимо сломанного Крыльня, безучастно вернулся на своё прежнее место и вновь склонился над столом, кропотливо собирая нового прислужника. Комната вновь погрузилась в глубокую тишину, лишь мерное, спокойное дыхание Короля и его Чистого Сосуда, что в данный момент захлебывался в своих мыслях. Он был сыном. Жаль, что лишь в их общей, невозможной мечте.

***

Ты запечатаешь тот свет чумной, что наводнил их грёзы.

Самый страшный день для Сосуда и самый ожидаемый для всего остального королевства, наконец, настал. С самого утра Король не отходил от него, ещё раз проходясь по всему дворцу со смешанной эмоцией на лице. Ярче всего на нём читались боль и облегчение одновременно. Сосуд молча отворачивался от Отца и незаметно поглядывал на стены Белого Дворца. В них, как обычно, не было ничего примечательного, однако это был в действительности последний раз, когда он их видит. И он хотел запомнить их на всю оставшуюся вечность, впечатать в свою память каждый коридор, каждую плиточку на полу, каждое причудливое, отливающее серебром растение. И он, безусловно, чувствовал, что Король отправился с ним в эту небольшую экскурсию по тому же поводу. Монарх просто обязан был запечатлеть в своей памяти Сосуда, пока тот всё ещё был с ним. Последние полчаса они провели в смотровой. Чистый находил это без мер ироничным: именно здесь он впервые узнал о своей миссии, о городе и о том королевстве, на защите которого он с этих самых пор будет стоять, буквально принеся себя в жертву. Король стоял сбоку от него, опираясь на перила с печальным выражением лица. Таким же, как и в тот далёкий день, почти восемь лет назад. Уже на пути к скрытому вокзалу рогачей, Сосуд в компании короля и его свиты пересёкся с Хорнет. Этот маленький, шустрый паучок рос вместе с ним. И, несмотря на то, что по своим меркам Хорнет была едва подростком, она была уже достаточно осознанной, чтобы понимать происходящее. Сосуд невольно задерживал на ней взгляд. Он не совсем понимал, что именно произошло, но с уверенностью мог заявить, что это маленькое чудо было платой Короля за участие Херры Зверя в его плане. Безусловно, он знал, какая роль будет у Грезящих, и это лишь вгоняло его в большее уныние. Не он один жертвовал собой, за ним увязались ещё трое ни в чём неповинных жуков. И это его убивало. Наконец, преодолев часовой путь до Перепутья, рыцарь предстал пред Храмом Чёрного Яйца. Местом, что станет его гробницей и жертвенным алтарём. Здесь же их уже ожидали все трое Грезящих. Им ещё было рано погружаться в сон, то будет лишь через пару дней, но каждый из них желал стать свидетелем происходящего. Свидетелями жертвы невинного жука, что тут ещё можно добавить? У Сосуда болезненно трепетало сердце, когда он видел тоскливый взгляд Квиррела, обращённый на Мономону Наставницу, и то, с каким трепетом Херра прижимала к себе свою единственную дочь. Он — разлучник и предатель. Все они пришли сюда во исполнение великой цели, но он разрушил все их планы с самого начала. И сейчас уже было поздно идти на попятную. Храм Чёрного Яйца встретил его убаюкивающей тьмой, рассеиваемой лишь парой светомушьих фонарей, подвешенных на цепях. Что же, бедные насекомые внутри теперь его единственное окружение на следующие... года? Честно, его пугала перспектива вечности. Он едва ли осознавал, сколько ему придётся здесь провести, и это вгоняло его в ужас. Король метнул взгляд на Сосуда и, удрученно вздохнув, кивнул в сторону входа. Сосуд, с тяжелым камнем на сердце, ступил вовнутрь, выходя в самую середину небольшой площади вокруг. Цепи, доселе неподвижно лежавшие на земле, будто ожили, обвивая его руки, ноги и корпус, подвешивая в воздухе. Он удержался от того, чтобы поморщиться — холодное железо больно впивалось в его хитин, и он почти задохнулся, когда понял, что совершенно не может пошевелиться. Король взмахнул рукой, и на протяженности всех цепей и на самом Рыцаре мелькнули белые узоры защитных печатей. Собравшиеся жуки молча склонили головы. Полый оглядел их всех безучастным взглядом, задержавшись лишь на самом Бледном Короле. Тот, наравне со всеми, учтиво склонил голову к самой земле. Подняв на него взгляд в последний раз, Король с очень заметной болью в голосе шумно вздохнул. — Полый Рыцарь, — Монарх остановился, острые клыки болезненно сомкнулись друг на друге. — Мы навечно благодарны тебе за твою жертву. Сосуд удержал себя от того, чтобы вздрогнуть. Насколько же неправильным казалось все происходящее. Шёпот наблюдавших за ним жуков, повторявших слова Короля слово в слово, их благоговейные взгляды, паника, рождавшаяся в его груди. Спустя пару минут, ещё раз поклонившись, все они покинули Храм, оставив его в одиночестве. Один лишь Бледный Король остался с ним ещё ненадолго, с невероятной болью в глазах. Наконец, выдохнув, Полый позволил себе вздрогнуть всем телом, до боли сжимая глазницы в немом крике. Как же все они ошибались, как же он ошибался, насколько же он был виноват. Мучительно вздрагивая в агонии, он даже не сразу заметил полный ужаса вздох где-то справа. Замерев и обернувшись, он упёрся взглядом в полные боли и отчаяния глаза Отца. Он даже не заметил, что всё это время Бледный был здесь. Он отчаянно дёрнулся в цепях, силясь предпринять хоть что-то, в агонии наблюдая за тем, как родное ему существо ментально ломается, едва успевая удержаться когтями за стену, лишь бы не упасть. Всё его тело сотрясала судорога, такая же, как и полгода назад, в его мастерской. Сосуд беспомощно смотрел на то, как Отец смотрит на него с ужасающим коктейлем вины, боли, страха и ужаса. Не обронив и слова, монарх пулей выскочил из Храма, и сколько бы Полый не смотрел взглядом ему вослед, Бледный Король так и не вернулся. Через пару дней, обессиленно повиснув на цепях, он ощутил, как вход в его обитель был запечатан, Грезящие молча посетили его разум и почти сразу же покинули, вновь оставив его одного с непосильным камнем на сердце. Он сделал всё не так, от начала и до конца. Вместо прощания он подарил своему Отцу лишь боль.

***

Ты есть Сосуд.

Полый дернулся от боли. Она пульсировала, разъедала его плоть и когтями взрывала его хитин, норовя добраться до судорожно пульсирующего сердца. Он поджал к себе лапы, сворачиваясь калачиком. Мысли и воспоминания клубились, сгущались в его голове, раня лишь сильнее: Цепи, Старый Свет, боль, зараза, Отец. Будто в тумане до него дошло осознание — его тело не было скованно цепями, а когти цеплялись за что-то плотное, куда мягче каменного пола его Храма. Превозмогая боль, он распахнул глазницы и тут же отшатнулся. Сердце забилось сильнее, единственная уцелевшая рука метнулась к груди, взрывая плоть, когти впились прямиком в его собственные рёбра. Потеряв равновесие, он завалился на спину, его голова лишь в нескольких сантиметрах от головы чьего-то мёртвого, полуразложившегося тела. Отвратительный, сладкий запах болезни и разложения ударил в его ноздри, заставив его задохнуться. В отчаянной надежде, что ему лишь привиделось, он вновь осторожно огляделся и тут же зажмурился от боли, но уже далеко не физической. Повсюду, куда не посмотри, были целые горы трупов, все как на подбор с кровоточащими рыжим гноем ранами и угольными подтёками в глазницах. Некоторые, всё ещё живые, стонали от боли, рвали когтями трупы своих друзей, разбрызгивая сладкую, склизкую, рыжую заразу на метры вокруг себя. Некоторые, окончательно сведённые с ума болезнью, трупы раздувались и разрывались на части, разбрызгивая повсюду свои обескровленные органы и осколки хитина. Полый, по локоть в гное, дёрнулся, лишь когда чья-то пара рук, так похожая на его собственные, упала у его колена. Он вскочил, не обращая внимания на адскую резь в плече и груди, и побежал, спотыкаясь о каждый череп и поскальзываясь на чужой крови. Кубарем скатившись с небольшой горки, он едва не задохнулся, когда рыжая, заражённая кровь забилась в его нос. Под грудью желудок скрутило и перевернуло, чёрная тьма, теряющаяся на фоне мёртвых, изуродованных тел, исторглась из его глотки. От непривычки он клацнул зубами, о существовании которых доселе не догадывался, и свернулся в неподвижный, болезненный клубок. Это сводило его с ума, его окружали тела тех, кто пал от чумы, их было так много, что он был готов поспорить, что перед ним простиралось всё вечное, мёртвое королевство Халлоунест. Обезображенные трупы всех тех, кого он должен был спасти, тех, кто возлагал на него все свои надежды и мечты, а он оборвал их все. Он не справился, он проиграл, он убийца. Жестокий поток его мыслей прервала чья-то бледно-белая накидка у самых его лап. Неверящим взглядом он уставился на бледного жука, носящего маску, увенчанную семиконечным венцом. Его безвольное тело, к его собственному ужасу, лежало прямо перед ним, чёрные, безжизненные провалы глаз смотрели на него с презрением и гневом, он почти мог услышать его обвиняющий шёпот, всё повторяющий то, что это всё его вина. Трещина, проходящая сквозь его морду и глаз, сочилась чёрной пустотой, белоснежная мантия правителя окончательно пропиталась рыжей кровью его собственных подданых. Сосуд, не обращая внимания на помутневшее окружение, прижался лбом ко лбу Отца, оказавшемуся ещё холоднее, чем его собственное угольно-чёрное нутро. Безжизненное тело повисло на нём, но, тем не менее, он, рыдая, заграбастал его в свои объятия, не желая смиряться и отпускать. Сердце разрывалось от боли, он задыхался не столько от приторной горечи заразы, сколько от собственной вины. Лёгкие отказывались вдыхать ядовитый смрад, вину за который нёс он один. Погружённый в своё горе, он не сразу заметил, как пустота, сочившаяся из глаз каждого трупа, начала покрывать их все, сочась откуда-то из-под низов и проглатывая всё, что видела. Он в ужасе отшатнулся, отказываясь отпускать тело монарха, и изо всех сил дёрнулся наверх, подальше от трупов, что схватили его своими острыми когтями, разрывая на части. Пустота дошла до его глаз и морды, но ему не было дела до себя, пока он наблюдал, как тьма проглатывает его отца и тянет свои маслянистые лапы к нему самому. Не в силах сопротивляться, он провалился во мрак, задыхаясь. Пустота хлынула в глотку, омыла его кровоточащие раны. Спиной он упирался сразу в несколько безжизненных тел и драл когтями собственную шкуру. Последний, обвиняющий взгляд монарха отпечатался в его черепе, чужая пасть оскалилась где-то в его воображении, нашёптывая старую колыбельную.

Ты — Полый Рыцарь.

В опустошающем ужасе он захлопнул глазницы, и там натыкаясь на всё ту же тьму. Перед глазами замелькали смутные образы: блестящие древние раковины, море пустоты, черепа его собратьев, расколотые надвое, их безвольные тела, пролетающие в метре от него самого, обвиняющий взгляд малыша, сорвавшего когти в кровь в желании забраться на уступ и не дождавшийся помощи от своего брата. Белоснежный живой монарх, с гордостью и тоской рассказывающий о своем дорогом королевстве, стоя бок о бок со своим сыном в смотровой. Его добрая, виноватая улыбка кольнула болью в грудь. Скупая похвала Дрийи, добродушная улыбка Огрима и его возлюбленной, почтительный поклон Зе’мэр и заразительный хохот Хегемола посреди церемонии вступления в рыцари заставили его сжаться. Бледный Король, устало благодарящий его за спасение от нападения, в котором он сам был виноват, его дрожащее тело в мастерской, его мягкий, пропитанный болью голос, говорящий, что Сосуд был его сыном. Его дрожь и ужас, треск когтей, слёзы, стоящие в глазницах от осознания того, что Чистый врал ему всю жизнь, что он разрушил всё, что ему было дорого. Рыцарь зарылся когтями в собственную грудь, умирая от боли и вины, пытаясь взрыть свой хитин и вырвать сердце, что он не должен был иметь, что он не заслуживал иметь. Виноват, он виноват, он виноват, я виноват — шептало сошедшее с ума сознание, раскалывая на части его череп. Он не хотел видеть эту тьму, только не это. Только не братья, только не сестры, только не смерть. Слишком милосердно, слишком больно. Слишком, слишком. Когти единственной руки сомкнулись на его собственном сердце, пробивая болью сосуды, вклиниваясь в судорожно пульсирующий орган, собственноручно вырывая его из своей безжизненной, недостойной груди. Он задохнулся. От боли, ужаса, сотен светящихся глаз, с осуждением на него смотрящих, но больше всего горло резала вина. Он убил своё королевство. Он убил своих братьев и сестёр. Он убил своего Отца.

***

Судорожный, болезненный вдох. Затем ещё один, и ещё. Неужели так ощущается смерть? Ни боли, ни мыслей, только вина, тянущая его на дно. Он поёрзал, плечо прострелило мучительным спазмом, горящая огнём грудь опалила лёгкие и сердце, что всё ещё было на своём незаконном месте. Он резко поднялся, тут же едва не падая обратно, и распахнул глазницы. Его встретил отвратительный полумрак и пара бледных фонарей, подвешенных на потолке. Он бы подумал, что всё ещё находится в храме, если бы не опустошающая тишина в голове и кровать. Да, он не обознался. Это была большая кровать, на которой он сам едва помещался. Мягкие простыни согревающим теплом окутывали его лапы. Он дёрнулся и нахмурился: белые бинты сковывали движения, обвиваясь вокруг его груди и плеча. Выходит, это всё было сном? Нет, не сном. Воспоминанием. Бездна, братья, сёстры, рыцари, чума, Король. Он вздрогнул, ощутив что-то постороннее на своей щеке. Осторожно проведя по морде когтями, он обнаружил на них чёрную маслянистую жидкость. Слёзы? Нет, нет. Он не имел на них права. Он их недостоин. Он виноват во всём, он не имеет права оплакивать боль, что он заслужил целиком и полностью. Поток мыслей был прерван чьим-то нервным покашливанием. В ужасе отшатнувшись в стену, хорошенько приложившись поясницей, он во все глаза уставился на жука, стоявшего в этом… месте, где он был. Не очень высокая, с двумя длинными рогами и красной накидке, напоминавшей платье, подобное тем, что носили члены высшего совета. В угольно-чёрной лапке она опасливо сжимала большую иглу. Несмотря на парализующий страх, он осознал, что она кого-то ему напоминает. Чёрные глаза, белоснежная маска, игла, красное платье… Хорнет. Он задохнулся, ни то от счастья, ни то от страха. Меньше всего он ожидал увидеть свою сестру, живой и невредимой, спустя более чем сотню лет. Маленький паучок, тоскливо смотрящий ему вослед, вырос и стал грозным воином. Она выглядела угрожающее, хоть в её нахмуренном выражении он и прочитал смятение и удивление. Даже лёгкую панику. — Ты в порядке, Полый? — Сосуд вздрогнул, не найдясь с ответом. Ведь только сейчас он заметил, как из тёмного, дальнего угла на него смотрит пара глаз. Их обладатель поспешно спрыгнул с комода, на котором отдыхал, и вышел на свет. Белоснежная маска, чистый гвоздь, пара рогов запоминающейся формы. На него с явным удивлением и недовольством смотрел собрат, тот самый, что сорвался когда-то в Бездну по его вине. Тот, кому он когда-то не решился помочь. Тот самый Лорд оставшихся Теней, что звал его за собой.